Личная жизнь битых ферзей

      Наступило утро двадцать шестого апреля, что означало, что буквально через пару часов Леви окажется посреди густого леса, лошадей и всего трех человек, которые могут нарушить его спокойствие. Все смены в гостинице были розданы, занятия с малышней в зале — перенесены, вода перекрыта, свет отключен, окна закрыты… Он был готов.       Леви стоял на пороге собственной квартиры со спортивной сумкой в руках и второй раз прокручивал в голове список: вода, свет, газ, окна… В двадцать первом веке было много вещей, о которых нужно позаботиться перед поездкой. Телефон в кармане штанов завибрировал от уведомления. Леви перехватил сумку удобнее и достал смартфон — писал Майк.       Пора.       Вышел за порог, закрыл дверь, в темпе спустился по лестнице, не спеша, но и не теряя лишнее время. Когда он вышел из подъезда, машина Майка только остановилась — Леви дернулся было к передней двери, но тут же заметил, что его привычное место рядом с водителем занято. Эрвин его занял. Эрвин вообще в его жизни занимал слишком много, неоправданно много места, даже будучи лет пятьдесят на том свете. Но Леви пообещал себе в этом разобраться.       Он бросил в багажник сумку — легкую, ведь основное место занимала не одежда, а аптечка и мелочи вроде спичек, фонарика и мотка веревки. Без осуждения — служба в Разведке научила, что лучше быть готовым ко всему.       Закрыв багажник, он покорно залез на заднее сиденье, в нос забился запах соснового освежителя для салона и свежего кофе — его пил Эрвин.       — Ханджи почти готова, — проговорил Майк вместо приветствия.       Леви кивнул и вытянулся вдоль сиденья, по привычке устраивая правую ногу в более устойчивом положении. Когда-то именно она, его правая, страдала от травм больше всего.       Машина двинулась с места. Они сделали небольшой крюк вокруг района и выехали на главную дорогу, направляясь на юг города, где жила Ханджи. Ее квартира находилась в тихом районе, окруженном парками и скверами, и Леви обожал это место, даже думал переехать, но тогда он бы оказался значительно дальше от работы.       В этом году Ханджи почти не опоздала — всего лишь на десять минут. Леви бомбардировал их переписку сообщениями вроде «мы ждем», «ты где, очкастая?» и «уедем без тебя», когда дверь подъезда открылась, и на улицу вылетела женщина в перекошенной футболке и джинсовом комбинезоне, местами испачканном в машинном масле. Следом вышел Моблит — в этой жизни он казался даже немного выше и крепче, но привычка следовать за своим капитаном так и осталась. Леви понял — Ханджи что-то забыла. Моблит догнал ее у крыла машины, сунул в рюкзак сверток кулинарного пергамента, внутри которого наверняка был сэндвич, затем следом подбросил упаковку таблеток и пластыри — Леви мысленно поставил пять звезд. Ханджи засмеялась так, что слышно было даже в машине. Поцеловала мужа в щеку, потом еще раз — в губы, и завалилась в салон, оставив мужчину одного на тротуаре, обескураженного, но уже как будто привыкшего.       — Ребята! Спасибо, что подождали!       — Ну еще бы, — проворчал Леви и пригнулся, чтобы его не задело.       Ханджи перекинула рюкзак через спинки задних сидений прямо в багажник и наконец села нормально.       — Никто ничего не забыл? — Эрвин спросил, глядя на них через зеркало заднего вида.       — Не знаю, друг мой! Спроси у моего мужа, — Ханджи вывернулась через подлокотник и помахала Моблиту через водительское окно, отослала воздушный поцелуй. — Трогаемся, Майки!       И они поехали.       Дорога до базы отдыха занимала два часа с одной остановкой на пятнадцать минут. Леви растянулся на сиденье и краем уха слушал Ханджи, которая как всегда говорила о работе — вот уже второй год она пыталась собрать мотоцикл из всевозможных запчастей, которые находила на барахолках, и упрямо уверяла, что это будет прорыв века.       — Если эта штука не взорвется, — прокомментировал Леви.       — Она взорвется только тогда, когда это будет нужно!       — Дубу дала?       Так он оказался втянут в увлекательный спор о степени травматичности ее изобретений. В автомобилях Леви так хорошо не разбирался, но как-то же он ковырялся в своем УПМ, да и его машина еще была на ходу, хотя большую часть поломок он старался исправлять сам. А значит, вполне имел право судить.       Бессмысленный, но забавный спор занял большую часть пути. Когда они въехали на территорию базы отдыха, время близилось к полудню. Леви вывалился из салона с зудящим в венах предвкушением.       Вокруг — высокие сосны, елки, зеленая трава и песок. И еще тишина — свобода от городского шума, внезапно быстро кружащая голову. Почти как в Разведке, только там не было ни гостевых домиков, ни конюшни. Лишь сплошная, рябящая в глазах зеленю природа.       Они забрали сумки и двинулись к строению, что находилось чуть сбоку и пестрело вывеской «Добро пожаловать» — свеженькой красной краской. Надин встретила их у дверей — высокая женщина лет пятидесяти была тут кем-то вроде командира, хотя никто так и не понял ее точной официальной должности. Она тепло встретила их, поздоровалась с Эрвином и выдала ключи от домиков. Леви сразу толкнул Ханджи под локоть, мол, я с тобой. Раньше он всегда делил домик с Майком, чтобы не смущать женщину, хотя, казалось, уж Ханджи точно ничем нельзя было смутить. Но теперь в их трио влилась еще одна переменная. Присутствие Эрвина означало, что Леви придется постоянно делать выбор и делать его осторожно.       — Встретимся в столовой через полчаса, — объявил Майк, и Леви кивнул, удобнее подхватив Ханджи под локоть, почти утаскивая ее в сторону.       — Полчаса, — буркнул под нос, мол, я помню.       Так Леви спасся от необходимости смотреть на Смита, и они ушли разбирать вещи. В Разведке они с Ханджи временами делили и палатку, и кружку, и в особую жару на учениях за стеной Роза, когда Леви пожаловали капитана, даже — могли в одном нижнем белье поваляться рядом на солнце, пока кожа высыхает после заплыва в озере, а вещи — сушатся на ветках. Ханджи была не самым чистоплотным человеком, которого он знал, — с Эрвином в этом плане ему было комфортнее, — но все-таки эта сумасшедшая была своя, их грязнуля, родная.       Со Смитом тогда, в другой жизни, ему вообще было легче всего, безопаснее, спокойнее, но сейчас он раз за разом выбирал не его. Другой опции просто не было.       Встретились за обедом. Небольшая столовая, скорее для персонала, чем для приезжающих, была чистой и светлой, и ни капельки не походила на ту, в части Разведкорпуса, но Леви не мог не сравнивать. Они заняли один стол, сели, как и расположились по домикам: с одной стороны Майк с Эрвином, с другой Ханджи и он. Поварихи, узнав их компашку, радостно заулыбались, а может, так на них подействовало присутствие Эрвина. Тот, складывая еду на поднос, не смог удержаться от парочки ловких комплиментов в адрес шеф-повара. Он и раньше любил помиловаться с простым людом, когда они с Леви выезжали в город за покупками или на приемы, но тогда это было более плоско, все-таки должность командора держала на его лице каменную маску и никогда не разрешала ее снимать.       Сейчас Эрвин был волен делать, что хочет, и никто не станет тыкать в него пальцем, шептаться за спиной или кидать камни. Леви отвернулся и принялся черпать ложкой горячий суп.       У него, между прочим, тоже теперь была свобода действий. И он выбирал не думать о Смите. С этой секунды.       — Кто чем займется? — это был голос человека, о котором он решил не думать.       — Навещу старика Монро, — объявила Ханджи, рубля котлету вилкой. — Он в прошлом году обещал детали подогнать — от трактора. Я уж помню.       Майк проверил что-то в телефоне, наверное, отвечал Рите, и подключился к разговору.       — Схожу в лес. Не знаю. Одно хорошо — не работать.       Леви хмыкнул в тарелку. Кажется, они могли в любой момент бросить всю работу и переехать жить в деревню вроде этой — навыков уж точно хватило бы. Майк так ненавидел свой офис, бумажки, начальство, что с каждым годом казался все увереннее в этом решении, и сюда будто приезжал, чтобы удостовериться в его правильности. Но почему-то все еще не увольнялся. Как и все они.       — А этот, — Ханджи кивнула в сторону Леви, говоря за него, — опять весь день в конюшне провозится. Верно?       — Если сама знаешь, зачем спрашивать?       — Да-к, ты ж никогда вслух сам не скажешь.       А вот и неправда. Неправда, Ханджи. Не наговаривай.       Леви дернул плечом и подцепил кусок картошки в бульоне.       После обеда они разошлись кто куда. Леви переоделся в старые спортивки, которые не жалко запачкать, и побрел в конюшню знакомой тропинкой. У распахнутых амбарных дверей стоял Эрвин — в серой футболке и брюках, тоже не новых, а еще кроем напоминающих те другие, форменные, — и Леви понял, что просчитался.       Служба в Разведкорпусе была чуть лучше, чем ад, потому что иногда, в перерывах от экспедиций, штаб впадал в спячку, и на коридоры казарм опускалось обманчивое затишье перед бурей. Только отчаянные, ненормальные люди вроде них самих могли выбрать этот путь, и Леви это понимал. А, может, наоборот. Только те, кто действительно четко понимал положение вещей, приходили в Разведку.       И потому, ради победы человечества, были готовы стерпеть и холодные казармы, и пресную еду, и вылазки за стену, когда в грязи под проливным дождем пытаешься бороться за выживание. Там было много ужасных вещей, которые Леви не любил вспоминать, но лошади не входили в их счет. За всю службу у него было лишь две кобылы — Грейс и Липа. Липа — потому что на морде у той была белая метка точь-в-точь как липовый листок. Они были его друзьями, его товарищами, и Леви любил их так, как только умел, как только было позволено солдату-смертнику любить свое средство передвижения, которое тоже в любой момент могло быть затоптано титанами.       Эту любовь к лошадям он пронес и в эту жизнь, и вопреки опасениям, находиться в седле ощущалось легко и правильно и не поднимало в голове ворох воспоминаний.       Но он не учел одного.       Эрвин тоже любил лошадей.       В Разведке у него был собственный конь белой масти с серыми яблоками на боках — огромная, красивая скотина, как и его хозяин. Коня звали Октаввиан, «Тавви» по простому, и он упрямо скалился и фырчал ежом на всех, кто пытался его погладить, кроме командора — и Леви.       К Леви эта животина ластилась мартовской кошкой и игриво подхватывала волосы на затылке губами, кружа вокруг как беременная кобыла, даром что — конь. Эрвин наблюдал за этими игрищами таким гордым и мягким взглядом, что у Леви все кишки скручивало. Тогда еще не понимал, почему.       Эрвин тоже любил лошадей. Обращался с ними, как с такими же солдатами, только по пушистому носу гладил иногда, чего с людьми никогда не позволял. Эрвин лошадей берег, не только как ценный актив, но и как предметы искусства, единственные, что были позволены солдатам. За каждую убитую скотину отчитывался конюхам лично. За каждую. Только за своего коня некому было отчитаться. Леви помнит тот вечер. Смит потерял руку и только начал приходить в себя, и не сожалел ни о потерянной конечности, ни о собственных приказах, потому что сделал все правильно. Только обронил отчаянно, растерянно, совсем по-мальчишечьи «коня больше нет». Не заплакал, не сморщился, только смотрел потеряно, и у Леви сердце разом сжалось — по-родительски как-то. Он понял, что эта потеря не была такой же легкой, какой Смит пытался ее выставить.       Он забыл. Забыл совсем, что Смит лошадей любил не меньше его, что оттого они и стали ближе — по редким выходным верхом уезжали из части и слонялись по полям. Забыл, что они всегда оказывались вместе, как судьбой, злым роком подведенные, даже если Леви того не хотел.       — И ты? — спросил хрипло.       Эрвин смотрел прямо на него, будто пытался что-то прочитать. С каких пор он перестал отворачиваться?       — Давно верхом не ездил.       Поди, в прошлой жизни.       Леви кивнул, зашагал под крышу. По дороге встретились незнакомые лица — молодые совсем девчонки. Переехали недавно, что ли? В такую-то глушь?       — Где Елена?       Отправили в кабинет. Тот находился в самом конце конюшни. Леви перед входом постучал в дверь, затем прошел, не дожидаясь приглашения. Женщина, блондинка, примерно его ровесница, сидела за столом, склонившись над какой-то бумагой. При виде гостей она вскинула голову и широко улыбнулась. Она тут нравилась Леви больше всех — спокойная, вежливая и с лошадьми управлялась превосходно.       — Какие люди! Аккерман!       — Будто не ждали.       — Ну еще чего.       Елена поднялась из-за стола, пожала ему руку, потом — поздоровалась со Смитом. Леви окинул ее взглядом и несколько раз моргнул, чувствуя, как начинает болеть голова.       Елена, высокая, спортивная, со светлыми волосами и глазами серо-голубыми, на Смита была похожа как сестра. Если не родная, то уж точно двоюродная. Леви не смог не усмехнуться. Раньше он и не обращал внимания, но, видимо, подсознательно тянулся к чему-то знакомому.       Только что, больше ни у кого не было таких же голубых глаз, как у Смита.       — Марта в стойле?       — Насчет нее…       Леви сразу понял, что новости плохие. В кабинете было мало места, и спрятать тревогу было некуда — ужасно.       — Она захворала по осени, — голос женщины стал тихим. — Мне жаль.       — Вот как, — а язык показался уж прямо как вата.       Марта не была его лошадью, но он ездил на ней четвертый год и считал почти своей. Все знали, что он относился к ней, как к собственному ребенку. Торчал в конюшне целый день, выскребал стены до идеальной чистоты, вычесывал шкуру. А тут — на тебе.       В этой жизни он не привык прощаться. Точнее, приучил себя помнить, что прощаться придется не скоро.       — Я дам тебе Ириду. Она хорошая малышка, только упрямая. Но это не беда?       — Ладно.       — А вы, Смит, с лошадьми знакомы? Или новичок?       — Знаком. Был когда-то.       — Значит, разберетесь. В том крыле девочки дежурят, подойдите к ним.       Леви кивнул, сунул руки в карманы. Они вышли из кабинета и зашагали к стойлам, Леви впереди, Эрвин — на два шага отставая. Дежурные Леви узнали, поделились соболезнованиями — помнили, как он к Марте привык.       Леви забрал веник, швабру, скребки и тряпки, наложил всего в жестяное ведро и двинулся искать лошадь. Эрвин остался где-то позади, и только тогда он наконец-то вздохнул поглубже.       Ирида была невысокой кобылой со шкурой цвета карамели и черной гривой. В соседнем стойле убиралась девушка лет пятнадцати, и она помогла Леви познакомиться с лошадью, показала, где той нравится, когда чешут, а где — вот здесь, левую ногу, — лучше не трогать. Незнакомая лошадь была напряженной, смотрела на него, скосив глаза, но животное есть животное — чувствовало, что вреда ему не причинят, и само потянулось за лаской. С лошадьми было просто. Проще, чем с людьми.       Таская воду в поилку, Леви заметил Смита в другой конце конюшни — тот расчесывал вороного коня. Невольно шаг замедлился.       Эрвин ворковал с животиной почти любовно, улыбался, по носу гладил. Щеткой орудовал уверенно, знакомыми, давно привычными движениями. Как всегда расчесывал своего коня.       В грудине затянуло, зазвенело противно. Леви прошел мимо.       Едва ли Смит забыл все, что было в Разведке. Едва ли он мог себе это позволить.       Вечером все собрались перед домиками, разожгли на специально подготовленной площадке костер. Ханджи достала из рюкзака по банке пива, Майк — еще связку. Понятно, где он шатался весь день. В деревню бегал, в магазин.       Леви принял чуть прохладную банку и дернул уголком губ. По правую руку Ханджи уже вертела над костром сосиски, нанизанные на длинный прут.       — Куда лезешь? Надо было мангал ставить.       — Не порть мне малину.       — Уронишь — сама будешь из костра вылавливать.       Языки пламени весело плясали над бревнами, высекали треск, мелкие вспышки-брызги из угольков. Майк пододвинул поближе сумку-холодильник и достал колбасу, жареную крицу, овощи.       — В столовой продали, — пояснил хитро, намекая на то, что закупился по весьма выгодной цене.       — Наш добытчик! — Ханджи стянула куриную ножку и тут же зажевала. — А картошку взял?       — Обижаешь.       Затем Майк вытащил из сумки пакет картошки и рулон фольги. Глаза у него тут же загорелись еще сильнее.       — Щас все устроим, — и принялся заворачивать клубни в фольгу.       Леви широко улыбнулся, наблюдая за ним. На улице было тепло, комары не мешали, а его друзья собирались спалить их ужин, и хорошо было так — как давно не было. Он отключил телефон еще с утра, и ничто — ничто не могло вывести его из равновесия.       Улыбка стала еще шире. Леви повернулся, чтобы посмотреть на костер, и глаза сами скользнули выше, выхватывая над языками пламени чужой силуэт. Эрвин смотрел на него, и взгляд его внимательный, серьезный, казался призраком прошлого, обретшим плоть и силу и восставшим из могилы. Это был взгляд человека, который служил с ним бок о бок тринадцать лет, который отдавал немыслимые, но правильные приказы на поле боя, который однажды решил, что имеет право Леви поцеловать. Это был взгляд человека, которому Леви позволили это сделать.       Блять.       Леви отвернулся тут же, но было уже поздно. Смит знал, что его заметили. Леви знал, что его — тоже. Из спины сами собой полезли невидимые, ядовитые уголки, закрывая Леви от окружающего мира. Эрвин делал из него чудовище, которое отталкивало людей и причиняло боль самому себе.       И в этом не было его вины.       Эрвин был свободен. И ничего ему не должен. Это он сам почему-то продолжал цепляться за прошлое, за Смита, вновь превращаясь в дикого мальчишку из Подземного города, который, как он думал, заснул уже давным-давно, лет девяносто назад, и больше никогда не должен был проснуться.       Ошибся.       Проебался, так сказать.       Он, взрослый мужик, становился в этой игре беспомощнее ребенка. Маленькие мальчики вырастают в больших мужчин, но иногда — иногда они возвращаются, раздирают слои загрубевшей кожи и тянут руки в поисках родительской поддержки. Леви ни разу не говорил с матерью о прошлом, о Смите, но сейчас — безумно по ней скучал и, наверное, хотел бы прижаться к ее груди и вывалить все, как есть.       Что он не сожалеет ни о чем, что сделал в прошлой жизни. И даже если бы заранее знал, что его вот так вот бросит самый близкий человек — ничего бы не изменил. Только от этого не становилось легче.       — Я спать.       — Уже?       Леви поднялся с табуретки, притащенной из домика, и отряхнул колени.       Он устал.       Он чертовски устал давить эту боль.       — Да, уже.       — До завтра, дедуля, — протянула Ханджи, пытаясь одновременно вылавливать картошку из костра и смотреть на него. — Ай, бля! — и, конечно, обожглась.       Леви махнул рукой и побрел по сумеркам к домику. У него начинались галлюцинации — спиной он явственно чувствовал взгляд Смита.

***

      В Разведке Леви мало ел и еще меньше спал. Его желудок, привыкший к скудному питанию в Подземном городе, отказывался расширяться и вмещать больше пищи, и поварихи в солдатской столовой быстро выучились класть ему половину порции. Со сном дела обстояли сложнее, ибо организм страдал от его нехватки значительно сильнее. Леви знал, что он выглядел болезненно, знал, что бесится из-за всего подряд, знал, что от чужих голосов виски сжимало гремучей смесью усталости и мигрени.       В этой жизни он никогда не голодал и стабильно высыпался, и все равно, как бы обидно то ни было, не прибавил ни в росте, ни в весе. Конечно, мышечную массу он все равно набрал, но иногда думал — мог бы и побольше. Просто чтобы рядом с такими громадинам, как Майк, не смотреться задохликом.       Майк, который уже сидел в седле и смотрел на всех свысока, казался настоящим великаном размером с Эмпаер-Стэйт-Билдинг. Остальные еще седлали лошадей — затягивали ремни на сумках, проверяли крепления. Почти как перед экспедицией, только теперь не надо было умирать и собирать трупы товарищей. Жить надо было.       Леви схватился за шею лошади, поставил ногу в стремя и легко вскочил в седло. Следом заняли места Ханджи с Эрвином.       Они двинулись вперед, по тропинке мимо конюшни, следуя привычному маршруту. Тропинка тянулась змейкой сначала по поляне, потом пряталась в редком сосновом лесу. Здесь, под кронами многолетних деревьев, было прохладно, и с каждым шагом лошади Леви отпускали темные мысли — одна за одной. С мягким щелчком, как снимают с предохранителя хорошо смазанный револьвер. Щелк-щелк-щелк.       Запах травы, нагретой на солнце смолы и земли кружил голову.       Лошадь Майка шла впереди, за ним — Эрвин. Потом Ханджи, а Леви замыкал неровный строй, и так ни чей взгляд не мог прожигать ему спину, как делал это все утро. Майк начал насвистывать простую мелодию, что-то знакомое, кажется, из репертуара ЭйСиДиСи. Под этот саундтрек они выехали из леса и остановились на краю, где начинался бесконечный луг, растянувшийся на несколько милей во все стороны. Ханджи негромко переговаривалась с Эрвином, рассказывая о прошлогодних поездках. Леви отвернулся и направил лошадь вперед. Его взгляд застыл на линии горизонта, где зелень долины ровной линией заканчивалась, а над ней — только голубое-голубое небо.       Не было мыслей, не было переживаний. Только запах травы, земли и легкий ветерок, задувающий под рубашку.       Ветер усилился, кинул в глаза челку, загнал в уши обрывки знакомой речи. Его лошадь, Ирида, нетерпеливо топталась на месте, молодая, резвая, и Леви чувствовал ее настрой и крепче сжал поводья.       — Не отставайте, — бросил он через плечо.       И погнал лошадь по полю.       Ирида сорвалась с места, будто только этого и ждала. Из-под копыт полетели комья земли, зашуршала молодая трава, затем темп ускорился, и в лицо ударил теплый ветер. Леви сжал бедрами лошадиную спину, раз, два — приноровился к ритму. Незнакомая кобыла гнала как безумная, дышала громко, фыркала радостно, как жеребенок, и Леви, проигнорировав крики друзей, позволил нести себя вперед.       Он летел.       Слева, справа — только зеленый луг да верхушки соснового леса. Впереди — голубое небо и бесконечный горизонт.       В Разведке они не могли позволить себе так беспечно носиться по полям, гнать лошадей, не смотря по сторонам, а в стенах — на это не было ни места, ни времени. Но теперь у Леви было все время мира.       Человечество не погибало от рук титанов — только убивало себя само, но это было правильнее. Он согласен жить в таком мире.       Ему не нужно было натягивать длиннющие ремни УПМ каждое утро, не нужно было полировать клинки и не нужно больше писать похоронки.       Он был свободен. Он был молод, здоров, а его друзья — живы.       Воспоминания о прошлой жизни были безумными, но они были лишь воспоминаниями. Все обещания он выполнил. И возложил на могилы цветы. И, к счастью, не оставил ни жены, ни детей, которым мог бы причинить боль.       Он был свободен. И в кои-то время — не одинок.       Эрвин нагнал его первым. Его вороной конь громко дышал, несясь по правую сторону, и Леви подогнал свою кобылу. Та охотно побежала быстрее. И его не смогли догнать.       Эрвин не мог его догнать.       Леви рассмеялся и отпустил поводья, раскинув руки в стороны. Его координация позволила сделать это на такой скорости. За спиной звучали голоса Ханджи и Майка, но их едва получалось разобрать из-за ветра, свистящего в ушах.       Он летел, не сбавляя темпа, не сворачивая, не оборачиваясь, пока впереди не показался широкий ручей. Солнце висело прямо над головами, припекая.       Медленно переходя на шаг, Леви подтянул поводья и остановил лошадь около самого берега. Спрыгнул на землю, растянулся по прохладной траве.       Пульс бешено стучал в висках, дыхание сбилось. Леви лежал, раскинув руки и ноги, и пялился в голубое небо, как сумасшедший. В нескольких метрах шумела река, в небесах пели птицы.       — Живой?       Лицо Ханджи закрыло солнечный свет, ее волосы свесились с плеч и упали прямо на лоб — Леви поморщился, но даже не убрал их. Руки казались ватными.       — Отвали.       — Смотрите, он еще может говорить. — Ханджи вновь повернулась к нему и кинула в лицо пучок травы. — Чего так лошадь гнал?       — Хорошо.       — А?       — Погода хорошая.       — Пха! У тебя, наверное, тепловой удар, дедуля.       — Воды подай.       Перед ним появилась бутылка — Эрвин наклонился с другой стороны и протянул воду. Леви схватил ее, не глядя, и принял сидячее положение, откручивая крышку. Он был весь потный, взмыленный, прямо как лошадь, но счастливый, тоже — как лошадь.       Ханджи подорвалась с места и принялась стягивать ботинки.       — А я хочу поплавать.       — Вода холодная.       — Вот и проверим.       Она подошла к берегу, поднятула края штанов, опустила одну ступню в воду.       — Ах-ха-ха! Пиздец, ледяная!       — И чего радуешься?       Под радостные крики девушка ступила в воду второй ногой и принялась топтаться на месте. Майк громко рассмеялся и стянул со своего коня сумку, доставая тонкий плед.       Лошадей отвели в сторону, под тени ближайшего дерева. Плед расстелили под соседним. Леви распотрошил сумки и разложил захваченную в дорогу еду, разлил еще горячий чай из термоса. Этот чай, из всяких трав да цветков, он выторговал у Елены этим утром — за смешные несколько долларов. Чай хороший, между прочим — местный.       Он начал лекцию.       Вот это — ромашка. Там — листочки зверобоя. Редкий для Америки Иван-чай, как его русские кличут, который растет здесь в несметном количестве. И мелисса дикая, конечно же. Мята, по-простому.       В Разведке они чай покупали редко, вот и приходилось всякие сушеные травы пить — он много чего выучил. Были там и растения, которых не существовало в этом мире, но и здесь, например, он впервые видел столько диковинных цветов.       Друзья слушали его с глупыми улыбками — Леви и сам заулыбался, неловко так, кривовато. На Эрвина не смотрел. Не мог.       Они провалялись под тенью высокого дерева несколько часов. Эрвин задремал, Ханджи побежала ловить лягушек у берега. Леви сидел-сидел в стороне, а потом не выдержал тихого сопения под боком — поднялся, побрел вдоль речки.       Спустя минут десять его нагнали едва слышные шаги. Майк стоял в нескольких метрах, спрятав руки в карманах, и смотрел на реку, но Леви понял — пришли по его душу.       — Вы…       — Не начинай.       Майк посмотрел уже на него, сдунул длинную челку, нахмурился. Леви подошел к речке и пнул ближайший камушек — тот улетел прямо в воду.       — Вы вообще не будете разговаривать?       — Не будем.       — Почему?       — Не будем, Майк. Всё.       — Вам надо поговорить.       Кулаки сжались. В грудине затрещала колючая злоба, но Леви успокоил ее. Вдохнул глубоко, отвернулся.       Подумал: «ничего ты, Майки, не знаешь».       У него невеста. Невеста, понимаешь?       Но Майк действительно ничего не знал. Не мог знать, что Леви прикипел к Эрвину больше, намного больше, чем просто к товарищу. Больше, чем к лучшему другу. Майк не мог знать, что случилось тогда, одной-единственной ночью, как и не мог знать, что все годы после в жизни той и этой не пошли Леви на пользу, а лишь выжрали его сердце тревогой и печалью.       Он казался спокойным, как гладь воды в озере в безветренный день.       Он и был спокоен. Он был в порядке. Пока Эрвин не вернулся.       Леви не был готов к тому, что встретит его так внезапно. Не был готов, что глаза у Эрвина будут такие же голубые, его, эрвиновские, и смотреть они будут так же упрямо. Не был готов коснуться широкой ладони, услышать родной голос. Воспоминания, преследовавшие его столько лет, ставшие почти привычными, вдруг обрели четкость и перенеслись в реальность, и теперь Эрвин был рядом — настоящий.       Не галлюцинация воспаленного сознания, не бред умирающего и не постыдные грезы.       Майк не понимал, не мог понять, отчего его так корежило. И Леви сомневался, что об этом стоило говорить.       — Послушай, — Леви тряхнул головой и повернулся к нему лицом к лицу. — Не надо этого. Все в порядке. Он здесь. И мы все здесь. Все хорошо.       Майк нахмурился. Поджал губы. Сделал вид, что поверил.       — Надо ехать обратно, — только и ответил.       — Да. Пора.       Они задержались вот так еще на секунду. Леви выдержал чужой взгляд, выдержал из уважения к другу. Он не хотел им лгать. Не хотел убегать. Он хотел стать лучше.       В этой жизни они стали мягче. В той — ни он, ни Майк никогда бы не заговорили по душам и уж тем более — о чем-то таком сложном, как человеческие отношения. И пусть Леви все равно его гнал, он ценил эти изменения. Они становились нормальными людьми, а не выжившими остатками офицерского состава.       Они вернулись под дерево и собрали вещи. Эрвин, еще сонный, паковал продукты. Ханджи прибежала с речки довольная, в мокрых по колено штанах, и тут же сунула под нос жирную жабу.       — Посмотрите, какая красотка! — она задумалась и подняла жабу животом вверх. — Или красавец?       — Убери бедную тварь.       — Да ты посмотри!       — Больно надо!       Ханджи принялась тыкать жабой ему в лицо, Леви ловко увернулся, перехватил запястье и сжал крепко — жаба выпала из ладони и затерялась в траве.       — А если у нее будет сотрясение мозга?       — Нельзя получить сотрясение того, чего нет. К тебе это тоже относится.       — Ты вредный!       Наконец, они оседлали лошадей и двинулись обратно. В этот раз не гнали. Леви, расслабленный от тишины, разморенный солнцем и журчанием речки, вел кобылу позади, лениво смотря по сторонам.       Время близилось, наверное, к четырем часам. Пока дойдут до домиков — уже будет половина шестого, а там расседлать лошадей, принять душ — и пора спать. Второй день их небольшого путешествия подходил к концу.       Леви медленно качался в седле в такт шагам лошади, и его взгляд, заскучавший от однотипных пейзажей, то и дело уплывал к широкой спине впереди, той, что линией напряженных плеч навевала слишком много неуместных воспоминаний. Теперь он оказался тем, кто буравил другого взглядом.       Эрвин догнал Майка, и теперь те двое ехали рядом, склонив головы и тихо переговариваясь. В голове всплыла похожая картинка. Вот они на экспедиции за стеной Мария, едут по полю, титанов — не видно. Эрвин склоняется к Майку и спрашивает, что тот думает насчет изменения маршрута. Лошади напряженно фыркают, звенит УПМ, смещаясь при движении.       Леви прикрыл глаза и тяжело сглотнул. Пить захотелось ужасно, но бутылка лежала в сумке за седлом.       В прошлой жизни, когда война закончилась, у него было полно времени, чтобы как следует отрефлексировать и прийти к выводу, что возможно — возможно, — если бы вокруг постоянно не умирали их товарищи, да и им самим не дышала в спину могила, все было бы иначе.       Возможно, если бы они с Эрвином не находились в эпицентре эту жуткой мясорубки, под наковальней человеческой алчности, у них было бы время, чтобы подумать над тем, что они чувствуют.       Возможно, они могли бы стать чем-то большим. Только если бы над ними ни висело, как петля на эшафоте, единственное стремление, в которое они вкладывали все силы — выжить.       В их отношениях не было романтических чувств, но там было доверие. Уважение. Понимание. Уже позже, вспоминания эти времена, Леви мог разобраться в себе — и с удивлением осознал, что его влекло к Смиту, как человека к человеку. Эрвин притягивал его сильнее, чем кто-либо, и если бы только не титаны, если бы не война, наверное, у него получилось бы понять это немного раньше, а не тогда, когда этого человека уже не было в живых.       Они не были парой. Но они определенно были чем-то. Леви бережно пронес воспоминания об Эрвине сквозь года и продолжал помнить о нем и в этой жизни.       Признать это было слишком стыдно, но он нашел в себе силы. У него было достаточно времени, чтобы прийти к честности с самим собой.       Эрвин был единственным человеком, которого он рассматривал в романтическом и сексуальном плане. Он пытался отвлечься, пытался лгать себе и жить дальше как обычный человек, а не ветеран мистической войны, о которой никто и не слышал. Но все вокруг было «не то».       Проблема была не в людях, а в нем самом. Он не мог отпустить прошлое. Он сам не пускал никого себе в сердце, потому что держал это место для одного конкретного человека.       — Леви?       — Чего?       Он повернулся на голос. Ханджи стояла на земле. Леви оглянулся и нахмурился. Они уже вернулись к конюшням, а он даже не заметил.       — Слезать будешь?       — А ты как думаешь?       Ноги казались ватными. Он спрыгнул с седла, отвернулся к кобыле, пряча глаза, потому что знал, что на его лице снова было все написано — каждая эмоция. Ханджи спросила что-то еще, но он ее проигнорировал — увел лошадь в конюшню и начал снимать амуницию. Знакомые движения помогали отвлечься от вновь накативших темных мыслей, но лишь немного.       Вечером они вновь собрались у костра. Эрвин показывал фотографии, которые, оказывается, наснимал на телефон во время поездки. Леви сидел в стороне, даже не пытаясь придвинуться. Ему не было интересно.       — Вот это фотка! Леви!       Ханджи сунула под нос телефон — Леви поморщился от яркого света и отвел в сторону руку с кружкой чая. На экране был Майк — прямая спина, задумчивый взгляд. Мужчина сидел верхом на лошади и смотрел вдаль, как командир, считывающий обстановку на поле боя. Наверное, точно так же он бы и выглядел на фотографии, сделай ее кто-нибудь во времена Парадиза.       — Вижу.       Он не мог не жалеть, что тогда, в той жизни, у него не осталось ни единой фотографии их батальона. У Марлии уже были фотоаппараты, и всего одно правильное мгновение, один удачный кадр — и у него было бы хоть что-то, что помогло бы не забыть их лица. А ведь он действительно забыл. Перед смертью уже и не смог вспомнить точно, какого цвета были у Ханджи глаза, какой голос был у Майка. Забыл. Старость, привилегия, которой не удостоился ни один его солдат, стала его проклятием.       — Еще бы волосы подлиннее отпустить, — проговорила Ханджи, отдавая телефон Эрвину, — и будет прямо как тогда.       — Не надо, — буркнул Майк, подталкивая выпавшие палки обратно в костер. — Кто сказал, что это была хорошая идея? Волосы как солома. Как вспомню…       — Ха! Да у тебя шевелюра была лучше, чем большинства девчонок. Не заливай.       — Я и не…       — Эрвин, скажи ему!       Эрвин убрал телефон, рассмеялся громко, похлопал Майка по плечу.       — Я ни за что не поверю, что у тебя могут быть волосы как солома.       Леви наблюдал за ними с легкой улыбкой, но она тут же исчезла. Одна фраза, одна секунда — и его бросило в другую крайность, где он не мог себя контролировать. Эрвин делал из него чудовище. В прошлой жизни он стал им по собственной воле, чтобы выжить. Сейчас — всеми силами сопротивлялся.       — Еще не надоело? — голос прозвучал резко, громко.       Голос прорезал тихое потрескивание костра, чужой смех, шуршание одежды. И повис над ними медным колоколом. Бум-бум-бум.       Ханджи осеклась, посмотрела на него предостерегающе.       Какого черта?       — Леви…       Эрвин повернулся к нему, его голубой взгляд снова замер лазерным прицелом через пламя костра. Он не дрогнул, не поморщился.       — Я повторю снова — я мало что помню.       — Заметно.       Майк и Ханджи молчали, застыли каменными фигурами под перекрёстным огнем. Леви было их даже немного жалко. Он хотел бы обойтись без этого. Но время шло, а Эрвин продолжал им лгать.       Если он хотел все забыть и жить дальше, то пусть бросает их и идет на все четыре стороны.       А если хотел быть рядом — он должен прекратить этот цирк.       — Заметно? — переспросил Эрвин, выгнув бровь.       Его голос стал тяжелее, ниже. Плечи напряглись, взгляд заострился, видимо, он осознал, что избежать этого диалога не получится.       — Конечно, блять, заметно.       Но и Леви не мог уступить. Не имел права.       Он устал играть в эту глупую сцену, когда они закрывают глаза на очевидное и позволяют лжи случиться.       — Для человека, который был рядом тринадцать лет, все пиздец как заметно.       — И что этот человек может знать обо мне настоящем? Как думаешь, много ли сталось во мне от командора?       Голос у Эрвина был такой, что захотелось влепить ему пощечину. Леви поднялся на ноги, шагнул в сторону, огибая костер — и замер. Руку свою задержал, дыхание выровнял для ответа.       — Я не знаю, кто тебя так башкой приложил, — зарычал тихо, — но прекрасно вижу, как ты врешь. Я тебя насквозь вижу. И пока ты не начал снова лапшу нам на уши вешать, хочу спросить только одно, — ноги сами сделали еще один шаг, и вот он уже возвышался над Эрвином, еще сидящем на месте. — Какого хрена ты нам врешь?       Внезапно Эрвин поднялся. Леви покачнулся в сторону, отошел назад, чтобы не впечататься лицом в широкую грудь. В нос забился запах цветочного мыла, костра и Эрвина — его личный, мягкий запах теплой кожи. Эрвин выпрямился в полный рост и сразу стал на полторы головы выше. Посмотрел сверху вниз, серьезно, даже зло, и Леви подумал — наконец-то. Наконец-то они говорили честно.       — Что ты хочешь услышать?       Леви напрягся, задрал голову, челюсти сжал — только бы не вздрогнуть от жесткого тона.       — Конечно, я все помню. Все, до мельчайших подробностей. Каждое имя, — чеканил слово за словом. — Я не имею права забыть. Скажи, — наклонился вперед, едва заметно, — сколько тебе было, когда вернулись воспоминания?       — Ты серьезно?       — Сколько?       Эрвин возвышался чернеющей скалой, волной, которая собиралась потопить его в одно мгновение. Леви зыркнул в ответ, схлестнулся с горящим голубым взглядом — гневным, раздраженным и, как и всегда, уставшим. Так смотрел Эрвин Смит, тринадцатый командующий легионом Разведки.       — Четырнадцать.       — А мне — двадцать пять, — хлестко ответил Эрвин. — Как думаешь, как можно человеку смириться, что он — бывший командующий, отправлявший своих товарищей на смерть? У меня была жизнь. Была работа. Была девушка. Я знал, каково это — нормально спать по ночам.       Эрвин сделал шаг вперед, наверное, неосознанно. Леви ненавидел себя за то, что в этот момент, под этим строгим взглядом вновь ощущал себя живым. Его собственная злость кипела в грудине, ошпаривая ребра, и он сжимал кулаки, как только мог, чтобы не выйти из себя. И под подавляющей аурой тринадцатого командующего эта динамика, когда они смотрели друг на друга так, будто хотели перегрызть глотки — была в разы правильнее, чем наигранное равнодушие.       — Я был обычным человеком, в кои-то веки. Но мне не оставили выбора — я вспомнил все. Все смерти. Их лица. Это ад, Леви. Там, где мы жили — настоящий ад, и я им заправлял. Я жалею, что помню о нем. Забыть — непозволительная роскошь.       Леви отвернулся, стиснул челюсти. Слова били пощечинами, бросали его из угла в угол по клетке, в которой кто-то запер двух бешеных животных.       Это у него было время обо всем подумать, смириться. Но для Эрвина все закончилось отнюдь не в мягкой кровати в собственном доме, где Леви провел свои последние часы. Он забыл, что все, с чем были знакомы его друзья — это бесконечная кровавая мясорубка и лапы титанов, пытающиеся их схватить. И погибли они мучительно, каждый — на поле боя. Каждый — с грузом сожалений на плечах.       И все же он не мог совладать с чернеющей под ребрами обидой.       — Мне тебя пожалеть?       — Не нужна мне…       — Заткнись! Ты тут не единственный, кто помнит. Думаешь, им было легче? — ткнул пальцем в друзей, все еще наблюдающих за ними. — Но они не строят из себя мучеников. И не бегут от прошлого. Устроив этот цирк, ты отказался от нас.       Он задыхался от собственных слов. Его трясло — то ли от холода, то ли от жары.       Леви тоже хотел бы забыть. И это нормально. Это нормально для тех, кто прошел через ад.       Только с ним, все-таки, было что-то не так, раз он считал этот ад своим местом. Раз скучал по нему. Там, в этом аду, были люди, которые значили для него немыслимо много. Там была связь, настоящая, та, которая вызывала в нем искренние чувства, ради которой он продолжал бороться все это время. Ради которой жил.       Он хотел бы промолчать.       Но не смог.       Слова вырвались быстрее, чем он успел засомневаться, одернуть себя, остановить.       — Ты отказался от меня, — прорычал проклятием в чужую грудь.       От меня, Эрвин.       От человека, который отдал тебе всё, что у меня было. Душу, сердце, тело. Всё.       Ты отказался от человека, который был готов умереть за тебя.       Ты отказался от меня, Эрвин.       От меня, на кого смотрел так ласково. Кому позволял заглядывать под твою чертову броню, раны зашивать без морфия, заходить в кабинет после экспедиций, когда ты был уж на грани, когда вместо тебя — лишь обломанные крылья да растерзанная душа.       Помнишь, как мы дрались на тренировках по рукопашному, до синяков, до вывихов, потому что с нами — с командором и сильнейшим воином человечества — кроме Майка никто и не хотел драться? Помнишь, как мы в палате одной лежали, как на соседних койках в горячке метались и думали, что умрем? Помнишь, как ты сказал мне тогда «хорошо, что ты рядом»?       Леви ничего у него не просил, ни обещаний, ни особого отношения. Эрвин сам подпускал ближе, сам переступал черту его личного пространства. Их связь, хоть и не была романтической, казалась намного интимнее того, что сейчас люди зовут «любовью».       — Сделал вид, что ничего не помнишь. Ты мне, Эрвин, солгал. Как только посмел?       — Да потому что я не могу даже в глаза тебе смотреть! — Эрвин впервые повысил голос.       Ханджи и Майк зашевелились и медленно двинулись к палаткам, оставляя их одних, но этого никто не заметил. Леви не выдержал — от крика виски прострелило болью. Он нахмурился и продолжил смотреть в упор, принимая каждое слово, ловко направленное ему прямо меж ребер. Руки — совсем холодные, даром, что костер полыхал — заметно дрожали.       Эрвин шагнул в сторону, заметался на месте. Дышал громко, тяжело, будто бежал от чего-то. Не от правды ли?       — Ты был лучшим, что случилось со мной в том мире. И стоит мне на тебя посмотреть, я вспоминаю, как легко мне было рядом с тобой. Ты давал мне силы. Только ты! Ты помог мне не потерять остатки всякой человечности. Да я был, черт возьми, счастлив рядом с тобой!       Воздух застрял в глотке. Леви попытался вдохнуть — не получилось. Эрвин шагнул еще ближе, заговорил темными приговорами, черной магией прямо на ухо:       — Из-за тебя я хочу вернуться в то время. Из-за тебя я не могу перестать его вспоминать. Это не твоя вина. Ты не виноват, что давал мне поддержку, которую я никогда не заслуживал.       От его голоса кружилась голова. От его злости, от отчаяния. Леви не смог это выдержать. Отплатил той же монетой.       — Ненавижу, — прошелестел себе под нос.       Ненавижу тебя, Эрвин, и твой язык, так хорошо подвешенный.       — Прекрати это. Я больше тебе не нужен.       Дым от костра забивался в легкие. В ушах гремело собственное сердце — бам-бам-бам. Леви знал, что должен был сделать.       Закончить этот круг страданий. Для себя и для Эрвина.       — Я для тебя бесполезен. Скажи это.       — Леви…       — Скажи! Признай. Что я тебе не нужен. Отрежь все это, — злость давала силы говорить. — Отрежь. Не будь трусом.       Эрвин замер, кажется, даже задержал дыхание. В момент стало очень тихо — только треск костра и ржание лошадей в конюшне.       — Что ты сказал?       Леви поднял голову. Выдержал его взгляд — взгляд человека, которому на живую вырывали сердце. Какого черта Эрвин так на него смотрел? Разве можно так смотреть на другого, когда у тебя есть невеста?       Леви никогда не называл его трусом — и никогда так не считал. Эрвин был самым храбрым, самым сильным человеком, которого он знал. Если кого-то и можно было называть героем, то только его.       Но боль в собственной грудине делала Леви мелочным.       — Ты трус. Блядский трус, Эрвин. Если хочешь бросить меня, то скажи прямо. И покончим с этим.       Говорить это было тяжело, но ожидать ответа — еще сложнее. Эрвин не спешил отвечать. Его черный, колючий взгляд скакал у Леви по лицу, по плечам, впивался в шею. Его душили, не прикасаясь.       И тут — Эрвин подошел. Ближе, чем когда-либо. Почти вплотную, прямо как в ту самую ночь.       — Ты как всегда прав. Я трус. Я не хочу тебя отпускать.       Леви не успел среагировать, хотя всегда гордился скоростью своей реакции. В этот раз что-то пошло не так, тело не захотело сдвинуться с места, не захотело отстраниться.       Эрвин схватил его челюсть, потянул вверх. Сам — наклонился и накрыл его губы своими, целуя резко, грубо, без разрешения. Леви застыл каменным изваянием, все мысли, оскорбления вылетели из головы.       Всего на секунду его тело сделало то, что так давно желало — подалось навстречу, вжалось в чужую теплоту, открыло приглашающе рот.       В следующую секунду Леви звонко клацнул зубами — прокусил Эрвину губу, затем выписал точный хук в челюсть. Эрвин отступил назад, прижал ладонь к месту удара, наконец освободил от своего удушающего влияния. Леви дернулся в сторону, как бешеный зверь, сплюнул чужую кровь, вытер губы.       Его трясло. Крупно, без остановки.       — Еще и изменник, — прорычал глухо.       Затем развернулся и побежал прочь, быстрее, чем Эрвин сможет его остановить.       В домике ждала Ханджи. Ее лицо изменилось молниеносно, из удивленного стало испуганным, побелело на несколько оттенков. Леви пролетел мимо нее в ванную.       — Ничего не говори.       Хлопнул дверью, включил ледяную воду в душевой кабинке и залез прямо так — в одежде. Ярость все еще плавила его изнутри.       Эрвин всегда был мастером все усложнять. Особенно, когда не надо. Его гениальная голова могла приходить к совершенно безумным умозаключениям, думала слишком много, накручивала и без того нелегкие ситуации, и теперь Леви лично стал ее жертвой.