Отравленный мир

      Алые Палаты с первого взгляда показались Мэй ужасными. Как только она выбралась из мобиля, доставившего свиту отца к главному дворцу Колосса, над девочкой словно нависла жуткая темно-красная тень, напоминающая ни столько дворец, сколько гору. Гранитные стены непроизвольно вызывали ассоциации с могильной плитой и даже редкие полосы розового мрамора нисколько не улучшали представшее перед принцессой зрелище. Алые Палаты были столь высоки, что взгляда не хватало, чтобы увидеть, где заканчивается башня.       Внутри было нисколько не лучше. Темные багровые тона дорогого бархата тяжёлых портьер на окнах, рубиновые статуи обнаженных девушек и мужчин, ковры кровавого цвета и яркие золотые окантовки. Насыщенный карминный блеск лился в глаза, возбуждая в сознании страх и тревогу. Среди ослепляющих разум залов, рядов столов, расставленных вдоль стен, собралась пышно разодетая знать. В одежду каждого господина и его дамы был обязательно вплетен элемент алого цвета в дань уважения колоссианскому магистру – самому богатому и могущественному из всех правителей полисов трех континентов.       Мэй знала, что магистра зовут Дэмиен, но точный возраст, как и подробности своей личной жизни он предпочитал скрывать. Многие господа поступали также, берегли свои секреты от всеобщего обсуждения. Само собой, он был баснословно богат. Настолько, что маленькая принцесса и вообразить не могла. Она не понимала, насколько огромные суммы денег, общей мировой валюты – тэков, в разговорах именуемых железом, – вращаются вокруг колоссианского производства и сколько идёт на содержание всех здешних господ, псов и скопища крыс на необходимом уровне.       Госпожа Сиалла как-то рассказала принцессе, что все крысы мечтают жить именно в Колоссе, но возможность миграции для них была закрыта постановлением пятнадцатого совета Магистрата около ста пятидесяти лет назад, и с тех пор они могли путешествовать, только если поступали на службу к господам или уходили на арену — рискнуть жизнью ради свободы. Здесь, именно в Алых палатах зачастую решалась их судьба.       Главный зрительный зал, именуемый ожидаемо Кровавым, лежал под сводчатым куполом, с которого свисала сверкающая золотом и рубинами массивная люстра с сотнями ламп. Тянущиеся вдоль стен ряды бордовых кресел лишь с одной стороны обступали светлый, резко выделяющийся круг небольшой огражденной арены. На ней довольно часто проходили цирковые представления с дикими животными и, разумеется, бои лучших фехтовальщиков, которыми могла наслаждаться лишь титулованная общественность, делая ставки на того или иного бойца. Некоторые, особенно увлечённые боевыми искусствами господа могли показательно убить любого воина арены. По слухам, здесь ежегодно на глазах у знати от клинков или клыков умирали сотни человек.       Конечно, Мэй совершенно не желала смотреть на такое – девочка предпочла бы отдохнуть в тихой уютной обстановке после долгой дороги и выпить чаю в одиночестве, но ей, как и всей ниларской свите, сопровождающей её отца, приходилось делать вид, что она крайне увлечена происходящим. Дочь господина Канэйла заученно приседала в изящных реверансах, держала осанку, вежливо приветствовала всех, кто подходил к магистру Нилара.       В итоге, они с отцом и мачехой разделились, и Мэй ненадолго потерялась среди темно-багровых портьер и куда-то следующих людей. К ней подошла пожилая дама в белом брючном костюме с красными вставками на рукавах. Её седые с черными прядями волосы были забраны в высокую прическу, а губы накрашены невиданной, по мнению девочки, золотистой помадой. Женщина опиралась на красивую трость с золотым спиральным навершием.       – Очень приятно, наконец, познакомиться с дочерью госпожи Хенуэллы, – сказала ей дама, протягивая морщинистую руку. На пальцах блестели кольца из красного золота, а ногти были коротко острижены. Мэй вздрогнула – она очень давно не слышала имя мамы, и ей показалось странным, что эта госпожа упомянула именно Хенуэллу, а не отца.       – Благодарю вас, госпожа… Боюсь, не знаю, кто вы, чтобы достойно приветствовать вас и… – девочка опустила глаза и слегка поклонилась, коснувшись сухих длинных пальцев. Странная дама улыбнулась золотой улыбкой, одобрительно кивнула и отошла.       – Ах, вот вы где! Сюда, госпожа Мэйалла! Скорее! – прощебетала показавшаяся из толпы Сиалла, быстро подхватив потерявшуюся воспитанницу под руку. – Наши места около вашего отца – ложа пять дробь три. Очень почетные места. Все будет прекрасно видно.       Мэй кивком поблагодарила гувернантку, которая быстро подвела её к нужной ложе в первом ряду, огороженном от прочих рядов кресел. Возле неё стояла мачеха со служанками и ждала их. Внутри ложи могли вольготно разместиться десять человек и отсюда открывался хороший обзор на белый круг арены. Канэйл и Донакей уже сидели в креслах перед столиками с выпивкой и легкими закусками, но переводчик держался поодаль. Магистр Нилара имел удовольствие вести деловые беседы со своими советниками по бизнесу, к которому переводчик никакого отношения не имел, поэтому он привстал, когда увидел заходящих в ложу женщин.       Канэйл прервал беседу и встал, приветствуя дочь, молодую жену и гувернантку. Его советники сделали также. Несмотря на то что они прибыли вместе, это был особый жест, дань уважения, которое должно царить даже среди членов одной семьи.       Мэй присела и поцеловала отцу руку в знак особого почтения. Когда принцесса делала этот жест в людных местах, Канэйл особенно радовался. Его суровый взгляд смягчался, и он даже позволял себе открыто улыбнуться. Дочь, вопреки всему, оставалась его любимицей, чего нельзя было сказать о беременной жене. Дайнэллу он приветствовал не теплее, чем долговязую наставницу. Всего лишь дань этикету, не более. Так или иначе, свою сделку они совершили, а наследник на подходе, и вовсе не обязательно размениваться на излишние проявления нежности.       Мэй всегда тихо злорадствовала, когда мачеха оказывалась обделенной вниманием супруга. Ей в такие моменты становилось понятно, кого папа любит больше. Но живот Дайнэллы рос, а значит, была вероятность, что скоро любовь магистра Канэйла обратится в сторону младшего сына и наследника, и чем больше принцесса об этом размышляла, тем сильнее злилась.       Девочка разместилась слева от переводчика, далее села мачеха, а позади них Сиалла. Служанки встали в самом заднем ряду ложи, почти в тени, готовые безропотно выполнить любую просьбу господ.       – До меня дошли пространные слухи, маленькая госпожа, – вполголоса заговорил Донакей, когда принцесса села и поправила юбки. – Будто бы Гвэримир сегодня не выйдет на бой, и мы сможем его увидеть лишь завтра.       – Мне безразлично увижу я этого дикаря или нет, – глотая всколыхнувшуюся внутри обиду, проговорила Мэй. – Юной леди не достойно смотреть на сражения крыс. Это развлечение для мужчин.       Лицо переводчика вытянулось в удивлении, и он со странной грустью в глазах взглянул на малышку. Её губы слегка дрогнули в призрачной улыбке, и она устремила скучающий взор на пустую арену.       Пока гости рассаживались по креслам, заиграла тихая музыка, вступление скрипки и фортепиано.       – Я сам лично слышал разговор тренера Велтейна с вашим отцом, – зашептал Донакей, снова наклонившись к Мэй. Девочка поморщилась – от собеседника уже пахло вином.       – И о чём же они беседовали, мэтр Донакей? – с напускным равнодушием спросила принцесса.       – Тренер Гвэримира хотел отсрочить его выход на арену ещё на пару месяцев, но получил категоричный отказ. Я опасаюсь, как бы наш друг не пострадал на тренировках.       – Ваш друг. Среди моих друзей нет зверей, – холодно отрезала Мэй.       – Моя госпожа, разумеется, – он виновато поклонился. – Я ни в коем случае не хотел вас оскорбить! Вы – безупречная высокородная леди, дочь магистра, а я всего лишь скромный историк… Но я не боюсь признаться, что Гвэримир мой друг, ведь всегда мечтал открыть затерянный Палар. Нам всем сейчас непросто, но если мы сможем сплотиться против всех сложностей, то у нас есть шанс.       Мэй не совсем поняла, что он подразумевает под словом «сплочение», но почему-то сразу подумала о том, что красноречие Донакея и некоторого рода власть Гвэримира над заинтересованными в нем массами могут повлиять на решение отца выгнать мачеху из их дворца, за какие-нибудь провинности, которых та, разумеется, не совершала. Но девочка вовсе не жалела её – Дайнэлла не могла заменить маму и чем дольше это всё длилось, тем сильнее Мэй пропитывалась ядовитой тихой ненавистью к этой женщине. Принцесса знала, что никогда не сможет её полюбить.       – Мэтр Донакей, – шепнула малышка переводчику. – Я нисколько не оскорбилась вашим словам, просто неверно их поняла. Но… полагаю, будет уместно, если мы после приема обсудим кое-что… касательно моего обучения и более глубокого изучения истории Палара.       Переводчик коротко кивнул.       – После ужина, моя госпожа. Выйдем на балкон и полюбуемся на Колоссианскую спираль. Её прекрасно видно из Алых Палат.       Над ареной погас свет, музыка смолкла, погрузив Кровавый зал в абсолютное безмолвие. Гости затаили дыхание. Сначала на белом прямоугольном экране над кругом начался черно-белый фильм, сопровождаемый возобновившейся игрой оркестра. Мэй смотрела без особого интереса. Показывали то панораму Колосса среди бесцветно-серых холмов, то ученых медиков в белых халатах, переливающих в колбы какие-то жидкости, то сборку новейших мобилей, то арену, где фехтовали два явно знатных бойца в камзолах, и наконец Алые Палаты – дворец на фоне Колоссианской спирали, удивительного механизма, под которым проводилась добыча редкой красной соли. Между отрывками были вставки со статистикой производств, численностью населения, новости об открытии новых лекарств. Мэй равнодушно просмотрела цифры, но ничего не запомнила – это информация для деловых партнеров, возможно, она была полезна отцу.       Когда фильм закончился, гости зааплодировали, выражая уважение хозяину сегодняшнего приема и его достижениям. Оркестр снова перестал играть, ненадолго наступила тревожная тишина.       Прожектор, вспыхнувший ярко, как солнечный луч, осветил фигуру рослого мужчины в облегающем костюме из красного шёлка. Казалось, что с него содрали кожу. В руке воин держал стальной длинный меч, касающийся пола остриём.       – Чемпион магистра Демиэна, Волейн, семикратный мастер меча! Сегодня сразится во славу Колосса! – объявили в микрофон.       Новый друг Али очень многое рассказал Мэй об арене и её правилах, которые заинтересовали принцессу, когда Гвэр отбыл из Нилара, чтобы учиться сражаться. Она уже знала, что «семикратный» значит, что он победил в семи поединках. Чтобы получить свободу крысе надо было выиграть пятьдесят семь боёв – с противниками из каждого полиса, а знатные господа изучали фехтование и участвовали в сражениях просто для развлечения. Некоторым нравилось прилюдно убивать крыс, но чаще всего это были равные дуэли, призванные показать мастерство воина. Такие встречи обычно не заканчивались смертью.       Воинов низкого происхождения, посмевшим убить на арене господина, ожидала быстрая расправа.       Теперь принцесса взмолилась всем неведомым силам – только бы Гвэр не был противником этого Волейна. Она не знала, как трактовать положение своего стража – он не принадлежал ни к одному из слоев общества и рабом больше не был. Чем бы ни закончился его бой, ни к чему хорошему это не приведет.       Но беспощадный свет прожектора осветил фигуру паларианца в золотистом облачении с шестерней на груди. Он неуверенно озирался по сторонам и сжимал рукоять меча.       – Паларианец Гвэримир, чудовище родом из Венца Гор! Сегодня будет повержено во славу Колосса! – из динамиков прозвучал зловещий вердикт, и у Мэйаллы закружилась голова.       – Что-то здесь не так, – Донакей привстал и зашептал Канэйлу, сидящему впереди. – Господин...       Отец Мэй поднял руку в знак того, чтобы слуга молчал, и переводчик опустился назад в кресло.       – Моя госпожа, не бойтесь, – учитель повернулся к девочке, заметив её волнение. – Не знаю, что задумал наш господин, но это необходимо сделать.       С окаменевшим лицом принцесса смотрела на арену. Они стиснула зубы с невероятным усилием, скулы свело от волнения, но на её лице не должно было родиться ни единой эмоции.       Семикратный мастер меча стремительно атаковал, Гвэр неловко отбил пару ударов, откатился в сторону кувырком. Затем снова поднялся и начал обходить соперника по кругу. Но если Волейн выглядел раскованно, легко, то паларианца обстановка явно дезориентировала. Яркий свет бил ему по глазам, будто это было подстроено специально.       Тревожная музыка оркестра подогревала зрительский азарт ровным ритмом барабанов и духовых.       Мэй надеялась, что никто сейчас не заметит, если она просто прикроет глаза, чтобы арена растворилась блеклым пятном в ореоле пурпурного цвета. Осталась только музыка, и песня металла, звучащая, когда клинки воинов, кружащихся в смертельном танце, скрещивались. Внезапно аудитория, собравшаяся полюбоваться на расправу, охнула.       Когда девочка открыла глаза, из плеча Гвэра струилась полоса алой крови, похожая на атласную ленту. Побледневшая принцесса впилась ногтями в мягкие подлокотники кресла и больше не смогла сомкнуть век от нахлынувшего на нее ужаса.       Противник Гвэримира, насколько она могла судить, бился мастерски, искусно и красиво. В каждом ловком движении выделялась утонченная колоссианская грация, а вот бывший страж Мэй орудовал мечом как дубиной. Он был напуган не меньше своей маленькой госпожи.       И наконец, с последним криком металла, танец воинов завершился. Играючи Волейн вышиб огромный меч из рук паларианца и лезвие его изящного оружия замерло в районе сердца Гвэримира.       – На колени! – гаркнул он.       Мэй не смогла усидеть, взвилась с места, но Донакей удержал её за запястье, повелев вернуться в кресло. С другой стороны в нее вцепилась гувернантка.       – Нет... Нет, госпожа Мэйалла, прошу, не нужно! – зашептал переводчик.       – Сядьте, госпожа! Молю вас! – Сиалла тянула её вниз, но Мэй осталась недвижима, сопротивляясь. Она отрицательно покачала головой – только бы её друг не сдавался. Девочка научилась лгать людям сколько угодно, но, увидев происходящее, не смогла обмануть себя и свои чувства. Она не переживет, если он погибнет на её глазах. Когда она потеряла маму, у нее остался только Гвэр. Единственный, с кем она могла поговорить, кому могла довериться. Мама не просто так перед смертью попросила его охранять свою дочь.       Гвэр, как и прежде гордый, кланяться не пожелал. Лезвие вошло ему в живот и он, хрипя, повалился на круг арены, выплюнув изо рта кровавые брызги.       Перед темнеющим взором Мэй встала багровая пелена. Мир окунулся во тьму и задушил её слезами. Вмиг принцессе стало всё равно, кто подумает о ней плохо, и она закричала от ужаса, сдавившего грудь стальными кольцами. Фехтовальщик Волейн, подняв над головой меч и встав в победную стойку, крикнул тройное приветствие во славу Колосса.       – Вечный! Непобедимый! Кровавый!       – Госпожа! Моя госпожа! Тише, прошу вас! – запах вина, исходящий от Донакея вызывал только тяжёлую тошноту. – Он ещё жив... Рана не смертельная… Наверняка… это постановка!       Мэй вытерла слезы перчаткой, размазала по щекам растекшуюся косметику. Бессильно рухнув в кресло, она, не веря своим глазам, смотрела, как Гвэр, зажимая рану ладонью, встает. Каждое движение давалось ему с непосильным трудом, лицо кривилось от боли, которую ему приходилось терпеть. Он резко перехватил руку Волейна, держащую меч, и вывернул до хруста. Чемпион вскрикнул и выронил клинок. Зрители загомонили, принцесса не смогла удержать дрожи. Радость и страх приковали её к месту, но, кажется, все происходило по-настоящему.       – Palar ney Ore! – хрипло рявкнул дикарь, подобрав упавшее оружие Волейна. – Ore Mira Gvae!       Из его рта сочилась кровь.       – Что он говорит? – Мэйалла с интересом взглянула на переводчика.       – Небесный воин Палара, – пролепетал тот, бледнея. – Воин, подчинивший ветер...       По рядам знатных гостей прокатился взволнованный гул.       Принцесса посмотрела на арену. Клинок семикратного чемпиона торчал из груди своего владельца.

***

      – Ore Mira Gvae! – выкрикивал Гвэр, чувствуя острую боль, пронзающую его тело тысячей игл, и вкус крови, скопившейся во рту. Почему он жив, несмотря на то что кровь всё ещё струится из раны, а в глазах темнеет? Соперник, желавший пронзить его сердце, промахнулся?       Трудно было принять, что его снова обманули. Сказали, что бой будет ненастоящий. Гвэр перестал в это верить в тот миг, когда увидел свою кровь на предплечье, но ничего не мог поделать, поэтому пришлось действовать.       Гвэр впервые забрал жизнь человека. Получив ранение, он чувствовал, что ему придется совершить это зло, чтобы выжить. Умереть здесь и сейчас он просто не мог.       Лёжа в круге арены, он услышал в наставшей тишине полный боли крик Мэй. Будто проклятый Волейн ранил её. И его собственная боль вдруг отступила. Он вспомнил слова последней клятвы, данной Хенуэлле, которую намеревался выполнить во что бы то ни стало. Ему нужно защитить этого ребенка, а для этого пришлось сделать выбор. Убить или быть убитым.       Угасающее сознание вспыхнуло, и воин Венца Гор встал, поразил врага и понял, что не умрёт. Не смог объяснить почему, просто понял, будто кто-то невидимый прошептал ему. Он не умрёт, пока нужен Мэй, и какой-то ничтожной раны недостаточно, чтобы убить его. Знание пришло изнутри, из сердца, из крови, текущей в его жилах.       Фальшивый лоск Алых Палат, пропитанных кровью, померк, а лица тех, кто пришел развлечься, глядя на убийство дикаря, исказили гримасы ужаса.       Гвэр отыскал взглядом своего властителя, его дочь и Донакея. Учитель был бледен, как полотно, а Мэй улыбалась. Улыбалась, потому что Гвэр отобрал чужую жизнь, чтобы спасти свою.       Убийство – самое страшное преступление в Венце Гор. За это изгоняют из племени. Только боги могут решать судьбы, а смертные, возлагающие на себя это бремя, становятся проклятыми навеки. Их души не переродятся, чтобы снова парить в небесах, им суждено исчезнуть из всех миров.       Ослабленный полученным ранением, Гвэр опустился на колени возле убитого противника. В тот же миг один из зрителей встал.       Опьяневший от крови Гвэр медленно поднял на него глаза.       Статный худощавый мужчина с длинными темно-русыми волосами, черты лица которого сквозь свет прожекторов рассмотреть не удавалось, вытащил костлявые ладони из широких рукавов атласных пурпурных одеяний и принялся медленно аплодировать победителю.       Следом за ним поднялась его ложа. Все они встали и так же медленно принялись хлопать. Женщины и мужчины из всех лож поднимались и выражали своё одобрение. Медленные ритмичные хлопки заполнили все вокруг.       Как выстрелы из ружей, но летящие звуки не убивали как пули. Они воодушевляли, давали желание жить.       – Алые Палаты чествуют победителя! – объявил мужчина, когда аплодисменты стихли. – Победителя, который показал невероятную силу! Он не крыса и ему сохранят жизнь, но он и не один из нас, чтобы ему было позволено безнаказанно отнимать жизни у других людей в боях на арене. Я – Демиэн Колоссианский, магистр Колосса, предлагаю господину Канэйлу сделку при свидетелях. Я готов позабыть этот… инцидент. Твой воин убил моего, значит, в моей команде освободилось место. Отдайте мне паларианца, господин Канэйл. Это послужит началом нашего долгосрочного и взаимовыгодного сотрудничества.       Все сели, но Канэйл остался стоять, слегка поклонившись Демиэну. Гвэр впервые увидел, что его властитель перед кем-то склонил голову, будто в размышлениях.       – Вы верно заметили, Гвэримир, это существо, не крыса. Но и не раб, и не вещь, а мой слуга. А в соответствии с Уставом о Господах, каждый господин сам обязан разбираться со своими слугами, – отчеканил он, подняв взгляд на магистра Колосса. – Он понесет наказание за совершенный поступок. В Ниларе. Изберу я четвертование или электрический стул, решать мне. Это будет справедливо.       «Электрический стул?» – воин не понял, что это значит.       – Нет, отец! – взвизгнула Мэй, снова подскочив с места. Внимание всех гостей и Гвэра переключилось на неё.       – Сядь, – процедил сквозь зубы Канэйл и опустился в кресло, словно и не объявил приговора своему неудавшемуся воину арены.       Знать смотрела на девочку, которая застыла на месте, и которую, как заметил Гвэр, тянут обратно в кресло Донакей с одной стороны и её гувернантка Сиалла с другой.       Как разрешить конфликт воин не знал, но знал, как перетянуть на себя внимание. Кровь все еще сочилась из раны, лишая его сил.       Он заговорил на наречии Колосса.       – Я смиренно склоняюсь перед волей моего властителя и приму любое наказание за свой проступок во славу Нилара и господина Канэйла.       – Что ж… такая похвальная верность… – Дэмиен насмешливо взглянул на магистра Нилара, а потом на Гвэра и кивнул ему. – Уведите паларианца в темницу и… перевяжите его рану. Вы слышали решение господина Канэйла, значит, так и случится, – он небрежно взмахнул рукой и на арену вышли два невысоких чёрно-серых стража, на фоне которых Гвэр выглядел гигантом.       – Пошли, зверь, – сказал один из них.       Гвэр промолчал, напоследок обернувшись и встретившись взглядом с Дэмиеном. Что за человек, этот магистр Колосса? Союзник или враг?