Отравленный мир

      Мэй праздник очень быстро наскучил. Она снова убежала от всех и спряталась за тяжелой бархатной портьерой. В её тени малютку было совсем не видно, а родители думали, что она до сих пор играет с другими детьми. Она надеялась, что ей удастся прокрасться к Гвэримиру и поговорить с ним.       Серые слуги с подносами и угощениями сновали по коридору ровными рядами, не замечая спрятавшуюся девочку. Она выглянула из-за портьеры и сделала быструю перебежку к следующей вдоль стены. В приемном зале постепенно утихало празднество, теперь играла спокойная музыка, но иногда гости ещё взрывались смехом или аплодисментами. Мэй была очень рада, что она не на этом сборище среди шумных избалованных детей. Совершив очередной переход к следующей портьере, она снова услышала шаги и затаила дыхание. По коридору шли люди и разговаривали на незнакомом языке.       Принцесса высунула свой любопытный носик из укрытия, но вмиг спряталась – конвой из двух стражей дома и один немолодой господин в богатой парче вели Гвэримира куда-то. Сердце Мэй заколотилось от волнения и радости, она едва сдержала рвущийся из груди восторженный вздох. Ей пришлось зажимать себе рот ладонью, чтобы не пискнуть от переполнившего малышку восхищения.       Взгляд Гвэримира, ставший почти равнодушным ко всему происходящему, разительно отличался от того испуганного, но доброго и величественного, во время первой встречи в саду. Мэй безумно нравились его голубые, как небо или как озеро глаза. Они были красивые и глубокие, теплые и живые, а не пустые как у куклы. Малышка заметила, что ему очень грустно, кажется, он о чем-то переживал.       Конвой провел Гвэримира по коридору, и, когда частые шаги стражей затихли, Мэй осторожно перебежками последовала за ними. Люди внезапно свернули к закрытой летней веранде за пределами дворца, но зато теперь девочка точно знала, куда ведут её защитника. Может, теперь его там поселят и тогда будет проще находить его, чтобы поиграть.       Мэй перебежала в одну из боковых комнат и посмотрела в окно, откуда открывался вид на веранду. Каменная пристройка прилегала к дому, но вход в нее был отдельный. Широкие светлые окна веранды сегодня были плотно закрыты деревянными ставнями и рассмотреть девочке ничего не удалось. Затем стражники и господин в парче вышли из веранды. Он распорядился, чтобы стражи остались у выхода, а сам быстро вернулся в коридор, и некоторое время девочка слушала эхо от его стремительных удаляющихся шагов. Принцессе показалось, будто он бежит.       Девочка осмотрелась и поняла, что у нее не получится выйти через двери в сад незамеченной – охрана тут же увидит её. Мэй тихо приоткрыла окно комнаты. Вскарабкавшись на подоконник и держась за плотную белую штору обеими руками, она осторожно распахнула раму, оценивая расстояние до земли.       Внизу был лишь газон, а расстояние чуть больше роста самой Мэй. Она отважно спрыгнула, но не устояла в туфельках на каблуках и ушибла ногу.       Зажмурившись от боли, она перепугалась, что её неловкий прыжок был услышан, но кажется, охранники вслушивались только в происходящее внутри веранды.       Прихрамывая, Мэй подошла к её широким окнам, встала на цыпочки, ухватившись руками за край, и подтянулась, повиснув на подоконнике. В ставнях были поперечные щели, сквозь которые пробивались тонкие полоски света, и девочка заглянула в самую первую, что была ближе к ней.       Внутри веранды она увидела софу, на которой сидела полная дама в очень странном и некрасивом, по мнению Мэй, наряде. Не верилось, что она пришла в черном обтягивающем платье и чулках с подтяжками на такой праздник. Женщина была немолода, острый нос на круглом лице походил на клюв. Принцесса, как раз видела эту даму в профиль, что делало её очень похожей на птичку в гнезде.       К даме подошёл Гвэримир и присел на колени рядом. По сравнению с ней он казался просто огромным. Мэй почувствовала, что её руки устают, и висеть на подоконнике стало тяжело и неприятно. Одно лишь любопытство заставляло девочку продолжать держаться. Дама протянула руку и, улыбаясь, коснулась щеки Гвэримира. Он резко дёрнул головой, но удержался и вдруг посмотрел в сторону Мэй. Его глаза расширились от изумления. Он заметил её и узнал. Женщина на софе тем временем расстегнула платье, открывая свою полную грудь, а её рука гладила Гвэримира по коротко остриженным золотым волосам. Он некоторое время смотрел на окно, не обращая внимания на даму, а в его прекрасных глазах Мэй прочитала тоску и сожаление.       Гвэримир что-то сказал. Мэй прочла по губам – «уходи».       Её руки отцепились от подоконника, и девочка, чувствуя ноющую боль в мышцах, уселась внизу под окном, обняв себя за плечи. У нее не было сил ни кричать, ни плакать. Она долго сидела и ждала, когда Гвэримир выйдет оттуда. Солнце начало подниматься из-за горизонта, пронзая лучами сперва плотную облачность, а после и стекла в окнах дворца, выжигая круглые слепящие блики.       Принцесса затаилась за углом, дрожа всем телом от утреннего холода и смотря, как на травинках появляется первая роса, что оказалась гораздо красивее маминых бриллиантов. Богатый немолодой господин вернулся с рассветом. Стражи вывели Гвэримира из веранды, он послушно дал себя заковать и бросил лишь быстрый взгляд на то окно, под которым сидела Мэй. Она с надеждой взглянула на него, но не издала ни звука. Если охранники узнают о том, что она была здесь, её поймают и снова запрут в комнате!       Гвэримира завели в дом, а Мэй некоторое время выжидала, чтобы вернуться назад через дверь – обратно через окно она не смогла бы залезть. Замёрзшая, обидевшаяся на весь мир, принцесса Мэйалла озлобленно покосилась на слуг, что спешили, унося с пира пустые блюда, супницы и тарелки.       «Когда вырасту, заберу Гвэримира себе. Он будет мой. И никто не будет его обижать!»

***

      В голове Гвэра царило смятение, он едва сдержался, чтобы не обратиться Наездником Ветра, чтобы улететь подальше отсюда. Дело было не в знакомстве с дамой – она оказалась весьма доброй и, скорее, любопытной. Но неужели ему теперь постоянно придется жить вот так, развлекая скучающих богачек? Для воина Венца Гор, связанного Клятвой Вечной Верности, сделанное было предательством. И Гвэр злился на всех вокруг и на свое новое племя особенно. Он с лёгкостью мог бы переломить шею Донакею, одолеть стражников и освободиться, ведь крыло полностью зажило. Но его останавливала мысль, что если он это сделает, то и здесь ему больше не будет места, а вернуться на родину, да еще и с отметиной Мира Мертвой Жизни на лице, значит, признать поражение. Беглец обрёл дом, за который надо платить. Плата весьма своеобразная и неприятная – быть игрушкой, чем-то вроде сокровища, которое показывают всем, но трогать его могут лишь избранные. Те, кто купил на это право. Осознание этого порождало жгучую ярость в груди. Гвэр всегда был свободолюбивым, и пусть Племя вынуждало его следовать законам, никто и никогда не лишал его воли!       Беглец вдруг оборвал свои мятежные мысли и желания.       Разве это так?       Вспомнил, как ему пришлось поклясться в Вечной Верности своей жене.       «Пришла пора простить тебя и позабыть твою ошибку. Нет ничего достойного в наказании, если наказанный не ощущает своей вины».       – Что же я должен сделать для этого? – Гвэримир понял, что просто так прощения он не заслужит.       «Стать частью племени. Жениться».       Изгой горько усмехнулся, понимая нелепость сказанного Духом. Всё время, что он был один, даже и помыслить не мог о том, что однажды у него будет жена.       – Какая женщина захочет стать женой отверженного всеми мужчины, который не является охотником?       «Ты, наверное, знаешь, что у властителя есть больная дочь. Она не привлекательна и не может иметь детей. Исцелить её невозможно, и никто из охотников не хочет брать её в жены».       Сидящая среди женщин, неприметная дочь властителя поднялась и подошла к трону. Она не была красива, но и уродливой назвать её язык не поворачивался. Однако резкие черты лица и хрупкая фигурка Карианы выделялись среди остальных, ладных и крепких девушек племени. У неё были неестественно большие серые глаза, нос с горбинкой и тонкие губы. Её светло-русые волосы спускались по плечам тусклыми волнами, а на лбу чернел кожаный обруч с вышивкой. Болезненная худоба делала её похожей на засыхающее деревце, на веточках-руках которого перестукивались костяные браслеты.       – Дочь моя, подойди к Гвэримиру, – произнес властитель то ли с радостью, то ли с сожалением, – он отныне станет твоим мужем.       Кариана, как показалось Гвэримиру, побледнела ещё сильнее и приблизилась к изгою, не скрывая своего отвращения и страха. В её огромных серых глазах стояли слезы, ей явно очень не хотелось быть женой изгоя, но у неё также не было выбора. Гвэримир подумал, что они невероятно похожи. И как это до омерзения правильно – объединить двух проклятых, двух отверженных в одно, чтобы от этого союза ничего не появилось.       – Не станем тянуть с этим. Воля Духа будет исполнена.       Не сразу они стали близки. Просто старейшины сжалились над двумя бедняжками – изгоем и бесплодной девушкой, не оставили им выбора. Каково же было их изумление, когда она понесла через несколько лет.       «А то, что меня насильно женили на Кариане это разве не лишение свободы воли? Меня сделали изгоем с детства за то, что я когда-то помог сбежать своему брату, которого посчитали «исчадием». Решили, что моя кровь проклята. Но чем я отличался от них? В детстве меня били и оскорбляли свои же сородичи. Чем здесь хуже или лучше? Я только что был близок с другой женщиной. Я нарушил Клятву, но больше не чувствую страха перед богами, поскольку смерть за содеянное более не страшит меня. Я потерял все, но обрёл новую жизнь и должен постараться стать её частью, понять её законы».       Волновала его так же и Мэйалла. Девочка то ли боялась его, то ли наоборот тянулась к нему. Осознает ли малышка, кто он такой? Но Гвэр её заметил, когда она следила за ним, и надеялся, что об этом никто не узнает.       Донакей ему, конечно, ничего толком не объяснил, он вообще мало что пытался объяснить, то ли по незнанию языка, то ли по каким-то иным причинам. Чаще всего он говорил, что так делать нужно или не нужно и что Гвэру необходимо подчиняться, чтобы все было хорошо, не углубляясь в причины. Будто зверя дрессировал.       – Как прошло? – спросил вдруг Донакей, хитро подмигнув. – Госпожа Нериэлла довольна?       – Не знаю, – покачал головой Гвэр. – Она, кажется, боялась своих желаний.       – Порой ты метко говоришь, – ухмыльнулся переводчик. – Это желание дорого обошлось, она очень рисковала.       – Чего я стоил?       – Мне нельзя говорить об этом, – Донакей посмотрел куда-то в сторону висящего на стене портрета. Гвэр заметил, как потух его прежде веселый взгляд.       – Здесь нужно выбирать слова? – поинтересовался беглец. – Нельзя говорить правду?       – Да, мой друг. Нельзя.       Гвэра смутило слово «друг». У него никогда не было друзей на родине, но он знал, что быть другом означало доверять человеку. Единственная, кого он мог бы назвать подругой, была его жена Кариана. Они были вместе десять лет и между ними царило полное доверие.       – Я твой друг? – спросил Гвэр у переводчика.       Донакей с сомнением поднял глаза на питомца Канэйла.       – Ты принадлежишь Канэйлу, но ты хороший. Ты мне нравиться. Ты умён, ты послушный, понимаешь, куда попал. Играй хорошо свою роль и будешь жить достойно.       – Что ж... Я буду стараться! – Гвэр кивнул.       Донакей наградил его вялой улыбкой. Эта ночь праздника, похоже, вымотала его. Гвэр тоже чувствовал, что порядком устал быть центром всеобщего интереса.       – Что дальше? – спросил беглец. – Праздник окончен, все увидели меня. Что мне нужно делать?       – Все, что скажет твой властитель.       – Донакей, а что он может мне приказать? Мне не придётся убивать кого-то?       – Убивать? – черные брови переводчика заползли на лоб. – Что ты знаешь об убийствах?       – Убивать своих сородичей это большое преступление. Боги могут наказать за это. Но можно охотиться на животных. Ради мяса или шкур, такое убийство благословляет Охотник, – рассказал Гвэримир, и Донакей задумчиво замолчал.       – Ваша вера проста, – изрёк он. – У нас тоже давным-давно была вера. Но мы от неё отказались, когда началась... война. Она началась из-за богов, которым мы поклонялись, поэтому мы решили, что лучше без них вовсе.       – Что такое… война? – спросил Гвэр.       Донакей ответил тяжелым вздохом.       – Надеюсь, ты не узнаешь.       Стражи подвели их к спуску на нижний этаж, где теперь обитал Гвэр. Это была резная дверь, за которой пряталась лестница с золотистыми перилами и почти всегда было светло как днём от блестящих зеркальных плиток и ламп на стенах.       – Дальше я сам, спасибо, – Донакей отпустил стражей, а после обратился к своему новоиспечённому другу. – Теперь ты будешь отдыхать. Через пару дней я продолжу учить тебя нашему языку, это пока единственный приказ Канэйла.       Гвэр с цепями на лодыжках остановился у дверей.       – Сними с меня эти железки, – попросил он переводчика, протянув скованные наручниками руки.       – Ах да! Конечно! – Донакей освободил Гвэра и отдал ему цепи. – Не забывай. Если понадобятся, надо будет надеть их снова... для образа.       Гвэр сам последовал по лестнице к месту своего пленения или новой гнездовой пещере, в зависимости от того, с какой точки зрения на это смотреть.       – Скажи, Донакей... Господин Канэйл очень могущественный властитель?       Переводчик решил проводить Гвэра до комнаты и медленно шел по лестнице позади него.       – Да, один из самых могущественных.       – А он мог бы найти мою родину и привезти сюда мою жену?       – Если ты скажешь, где искать, – ответил Донакей. – Я много лет изучать вас и мечтал, что однажды отыщу потерянный Палар. Но сколько корабли ни плавали по морю, ничего не найти. Удивительно, что ты сам нас найти...       – Он же может мне помочь? Понять меня? Ведь у него тоже есть семья…       – Семья Канэйла такая же вещь для статуса, как ты. Госпожа Хэнуэлла – старшая и единственная дочь бывшего владельца Шестерни. Когда её отец, господин Эстейн, умер, все получил её муж.       Гвэр не понял всех нюансов и хмуро проговорил:       – Значит, его дочь…       – Забудь. Дети – рабы своих родителей. Она будет делать то, что ей позволят делать, и не больше, а когда вырастет, её продадут какому-то мужу. Мы не должны говорить про это. Расскажи мне больше про Палар.       – Ты говоришь – Палар, но мы зовём его Венец Гор. А как вы зовете свою родину? – Гвэр остановился у белоснежной двери из металла, ведущей в его комнату.       – У каждого своя родина. Этот полис называется Нилар. Мы находимся на материке под названием Колосс, в центре которого большой полис с таким же названием. Есть ещё материки: Эосс на юге и Норлосс на севере. Много больших полисов – Дэллия, Кирия, Малерса, Карар, Нимиза... И это только самые крупные. В них миллионы крыс, тысячи псов и сотни господ. Раньше была война, а теперь… соперничество, но и союзы, которые заключили двести лет назад.       – Старейшины?       – Нет, – Донакей отрицательно мотнул головой. – Магистры. Самый богатый человек полиса правит им, а всеми правит совет Магистров – Магистрат. На каждом материке свой. Они устанавливают все правила. Единого властителя нет. В Магистрате пятьдесят восемь членов. На Колоссе — двадцать пять. Это самая большая земля, – числа переводчик показал на пальцах, – по одному из каждого полиса, – он устало закончил объяснение и подавил зевок.       Гвэр запутался в сложных новых словах и почувствовал себя глупо.       – Я постараюсь разобраться... – он открыл свою комнату выданным ключом – замков и дверей в Венце Гор не водилось, входы и выходы закрывались ткаными занавесками, а здесь пришлось научиться массе всего нового. – Хороших снов, Донакей!       – И тебе спокойной ночи!       Гвэру было странно вдруг заметить жутковатую и совсем недобрую улыбку на лице своего «друга», когда за ним закрылась дверь комнаты.