Такой он её помнил

Осенняя ночь дышала ветром и холодом. Луна то появлялась, заливая спальню тусклым светом, то снова исчезала за рваными облаками, и темные тени обволакивали дом. Джереми уже давно лежал в постели, но сон не приходил. Даже задремав на несколько мгновений, он сразу просыпался. Он не спал так скверно ни на валком корабле, принёсшим его в Новую Англию, ни когда вложил в первую сделку половину своего скромного состояния, ни когда младший сын метался в опасной лихорадке. Сейчас, казалось, ему мешало всё: луна, крадущиеся облака, скрипы дома. Но более всего — пустота рядом. Марта отправилась навестить родителей неделю назад и должна была вернуться со дня на день. Он скучал по её теплу и тихому дыханию, без неё спальня казалась мрачной и пустой. Лишь беспокойные тени, бродившие по полу и стенам, составляли ему безмолвную компанию. Джереми попытался думать о завтрашнем дне, о делах — светлые ткани в мелкий цветок из Англии, добротная тёмная шерсть. Но мысли упорно уводили в прошлое, к несказанному и несделанному. К лицам, чьи черты уже затуманивало время. Он вздохнул и зажмурился, растирая глаза. Воспоминания в тишине приходили тяжёлые и давящие. Вина и сожаления о том, чего он не успел, мучали его неустанным шёпотом. Порывы ветра то стихали, то усиливались, и дом отзывался тихими скрипами, словно и он не мог найти покоя. Даже молитва не приносила обычного умиротворения. Нечто неуловимое — быть может, перемена в погоде — тревожило его. Наконец Джереми заснул. Ему снился отчий дом — большой, холодный и тёмный, покинутый им в юности без сожаления. Но сейчас что-то ждало его здесь, и Джереми шёл по бесконечным комнатам, поднимался и спускался по лестницам, которых наяву не было в том доме. Но во сне это не удивляло. Холодный свет луны лился сквозь пыльные окна, и тени растекались густыми чернилами. Дом был пуст, словно давно покинут. Проходя мимо закрытых дверей, он чувствовал, будто в темноте кто-то прислушивается. Он поднимался и спускался по всё более крутым и узким лестницам, слушая, как ступени скрипят под его весом, но повсюду встречал лишь пустоту. Лестницы вели всё дальше в глубь дома, и ему казалось, что он плутает в лабиринте воспоминаний — выцветшем, запутанном, уходящем во тьму. Наконец, он попал в комнату, откуда не было другого выхода, кроме как по шаткой лестнице, по которой он поднялся. Лестница выходила на самую середину. И пока он осматривался, она исчезла. В углу, куда падал лунный луч, лежал засохший маленький букет из розы, полевых цветов и чертополоха. Он поднял его и вдруг увидел за выступом стены другую лестницу, которой прежде не замечал. Сердце его отчего-то подпрыгнуло, и он поспешил вниз, почти касаясь стен плечами. Лестница привела в тёмный коридор, в конце которого дрожали слабые отблески. Джереми медленно сделал шаг вперёд. Ещё один. И вдруг вспомнил, кого он искал, кто ждал его в этот доме. И с надеждой поспешил на свет. Он ясно помнил тот вечер. Тогда он поклялся, что никогда не уподобится отцу, увидев следы от линейки на руках кузины. После наказания она просидела взаперти весь день, но вечером добрая служанка тайком выпустила её и, вопреки распоряжению ушедшего в гости хозяина, оставила ей на ужин яблочный пирог. И Джереми, вернувшись в тот вечер раньше отца, невольно раскрыл этот секрет. Помедлив мгновение, он вошёл. В большой кухне всё было таким же — и тепло от погасшего недавно очага, и большой стол, и одинокая свеча. И девушка, что сидела спиной к нему. Услышав шаги, она вздрогнула и, обернувшись, замерла на мгновение, но улыбка тут же осветила её лицо. Едва он сделал следующий шаг, она уже обнимала его. Джереми обнял в ответ, закрывая глаза. — Джорджиана… — выдохнул он, и больше слов не нашлось. Она осталась такой же, словно и не прошло всех этих лет. Джорджиана прижалась щекой к его плечу, и он ласково погладил её по голове. Кружево крохотного чепчика защекотало нос — как и тогда. Он чуть отстранился, чтобы посмотреть на неё. — Где же ты была все эти годы? Ты исчезла без единой вести… Она подняла лицо с почти детским выражением безмятежности. — Я нашла в доме потайную комнату, где нет времени, — легко ответила она. — Побыла там немного и вышла обратно. — Они привели меня к тебе, — он протянул цветы. — Мой букет! Я потеряла его и не могла найти! — Джорджиана пристроила букетик у груди. Некоторое время они молча смотрели друг на друга, улыбаясь смущённо и радостно. Джереми боялся, что она снова исчезнет, и решил, пока действительность не смяла безжалостно его сон, похитить момент. — Ты жива? На самом деле? — тихо спросил он, имея в виду мир за пределами сна. Кузина лишь кивнула. Он закрыл глаза и снова обнял её. Вина, горечь и беспокойство, давно мучавшие его, медленно отступали. Склонив голову, Джереми коснулся щекой её макушки. Тишину нарушало лишь слабое потрескивание свечи. Мысль, внезапная и непрошенная, пришла на ум. Что, если бы кузина не пропала бы без вести? Он встал бы между ней и отцом, чего бы это ни стоило. У них мог быть ещё один поцелуй. И ещё… Стоило ему подумать об этом, как что-то изменилось. Краем глаза он увидел, как тень кузины на стене судорожно дёрнулась. Стоило посмотреть прямо — тут же замерла. Джереми подождал ещё несколько мгновений, но тень оставалась неподвижной, и он утешился мыслью о сквозняках, что всегда пронизывали этот дом. Но ощущение перемены не исчезло. Тишина становилась гнетущей. — Ты скучал по мне, Джереми? — медленно спросила она наконец, подняв голову. Её пристальный взгляд застыл на его лице. Джереми медленно кивнул. Его ответ, казалось, освободил её, и она ожила — стремительно и пылко. Встав на цыпочки, она прижалась к Джереми, чувственно провела по его щеке. Вторая рука мягко легла на другую щёку, притягивая ближе. Их губы почти соприкоснулись, но она ждала, чтобы он поцеловал первым. Джереми замер. Вместо волнения, что охватило его когда-то в юности, сейчас в груди расползалась вязкая тревога. Он не узнавал ту Джорджиану, что позволила поцеловать себя и сразу отстранилась, словно испугавшись собственной смелости. Она не была бы так настойчива, даже если бы отец не вернулся так некстати. Не дождавшись поцелуя, она прижалась крепче, но тут же вздрогнула и отпрянула. — Ай! Чертополох!.. Букетик уколол её. Она быстрым движением сбросила цветы на пол и снова потянулась к нему. Но Джереми не мог отвести взгляда от маленьких метёлочек, синих как шотландская шерсть. Совсем недавно она радовалась им, а теперь… Мысли метнулись к Марте, к детям, к их жизни в Бостоне. Будто почувствовав, она чуть откинула голову, и губы её дрогнули в слабой улыбке. — Я больше не нравлюсь тебе? Её шёпот был нежным, но по спине Джереми пробежал холодок. Что-то не то было в её незнакомой пылкости. Он попытался отступить, но ноги не слушались, словно чужая воля удерживала его. Тяжёлое оцепенение медленно растекалось по телу. Наконец он с усилием отстранился, в глазах у него резко потемнело, и он проснулся. Всё так же колыхались тени и поскрипывал старый дом. Но он был более не один в спальне. На кровати сидела женщина. Он не мог разобрать её черт. Лишь ночное платье белело смутным пятном. Пряди волос свободно падали ей на грудь. — Джереми, — тихо послышалось в темноте. Ошеломлённый, он не мог поверить ушам. Он мог бы ожидать Марту, хоть она вряд ли поехала бы ночью, в непогоду. Но этот голос… Он тут же сел. — Д-Джорджиана?!.. Имя, не произносимое вслух столько лет, само сорвалось с губ. — Да, — выдохнула она, и холодные пальцы мягко коснулась его руки. Луна вышла из-за туч и осветила её лицо. Жестокое время, кажется, пощадило её. Та же нежность черт, тот же взгляд. Такой она только что явилась ему во сне. — Боже мой!.. — хрипло прошептал Джереми. Остатки сна цеплялись за разум. — Я нашла тебя, — она улыбнулась и придвинулась ближе. — Ты!.. Я думал… Боялся, что… Столько лет! Что с тобой случилось?!.. — он порывисто подался вперёд. Улыбка её мигом исчезла. Она покачала головой, словно воспоминания причиняли боль, и ничего не сказала. — Как же ты вошла? Я думал, что запер дверь на ночь… Отчего ты не стучала? Она снова покачала головой и ответила не сразу. — Я боялась, что ты не захочешь меня видеть. Закроешь дверь… Мне больше некуда идти. Голос её сорвался на шёпот, и она отвернулась. Он представил её, одну в незнакомом городе, почти отчаявшуюся, спрашивающую о нём… — Никогда… никогда бы я не забыл и не прогнал тебя! — он сжал её руку. — Ты молился за меня? — глухо спросила она. — Да! — Горячо ответил Джереми. — Пусть и не смел надеяться. — Ты позволишь мне остаться? Он смог лишь кивнуть. — Я так долго не знала тепла… — Её голос стал мягче. — И я скучала по тебе. Она дотронулась до его плеча. Даже сквозь плотную фланель Джереми почувствовал холод. Она придвинулась ближе, медленно склоняясь. Её волосы упали ему на грудь, а рука скользнула в открытый ворот ночной рубашки. Джереми попытался отстраниться, но тело плохо слушалось. — Джорджиана, что ты… Ночная гостья замерла, совсем близко, и посмотрела на него с грустью. — Ты не рад мне? На лице её появилось то уязвимое выражение, что он помнил с юности — Ты молился о нашей встрече — и вот я здесь. Я… тоже хочу знать, что у нас могло бы получиться. Её мягкие губы коснулись его щеки — и скользнули ко рту. Память тотчас оживила семнадцатилетнего юнца — живо, волнующе, вопреки его желанию. В груди разлилось томление, смешанное с глухой тревогой. — Джорджиана!.. Нет! Он хотел отстранить её, но она перехватила его руку и толкнула на подушку. — Джереми, — мягкий, почти лукавый шёпот. Не успел он опомниться, как она одним движением села на него верхом, сжимая его бёдра своими, и склонилась совсем низко, касаясь грудью. Рука её снова скользнула в ворот рубашки. Он с ужасом почувствовал, как тело откликается. — Ты слишком долго был один ночами… — прошептала она, касаясь его губ. — Прошлое… Осталось в прошлом! Джереми оттолкнул её. Рывком попытался сесть, но её тяжесть мешала. Всё ощущалось совершенно неправильно. — Откуда ты пришла в Бостон? — дыхание давалось тяжело. Он опёрся на локоть. — Я узнала о тебе и пришла… — холодная рука дотронулась до щеки. — Неважно. Потом. — Откуда ты пришла, Джорджиана? — Из дома, — в её голосе послышалась досада. — В Лондоне? Где живёт мой отец? — Да. Я ведь жила там. Теперь Джереми больше не сомневался: это не Джорджиана. Даже не её призрак. Сдерживая подступающий страх, он с усилием сел, вынудив её подвинуться. Его взгляд упал на одеяло. В его складках он увидел, что её нога - белеющая в лунном свете, обнажённая сбившейся сорочкой - оканчивается копытом. Сердце сковал холод, и он не сразу смог отвести взгляд от жуткого открытия. Она, неотрывно наблюдавшая за ним, злобно улыбнулась: — Догадался. — Ты не она, — сдавленно сказал Джереми. — Ты не Джорджиана. — Глупец! Твоя Джорджиана давно сдохла! — грубым голосом выкрикнула она и расхохоталась. Её нижняя челюсть опускалась всё ниже, раскрывая рот до неестественной ширины, пока это не стало выглядеть ужасно. Джереми судорожно спихнул её, вскакивая с кровати. — Пошла вон! Во имя Господа, убирайся! Тварь встала, не отводя взгляда. На нечеловечески исказившемся лице застыла злоба. Самое жуткое было в том, что оно всё ещё сохраняло черты кузины. — Вон отсюда, мерзость!.. — Крикнул Джереми, вытащив крест и выставив перед собой. Он шагнул вперёд. — Святоша, а сам всё туда же! — она глумливо захохотала и метнулась в темноту у двери. Мгновение — и её топот раздавался уже в коридоре. Джереми бросился следом — дети спали в соседних комнатах — и наткнулся на запертую дверь. Он лихорадочно повернул ключ. Копыта уже грохотали по лестнице, затем тварь рассмеялась внизу, и где-то на первом этаже захлопнулась дверь. Всё это Джереми слышал лишь краем уха. Он забежал в каждую спальню, но и маленькая Черити, и мальчики безмятежно спали. Прислонившись к стене, он отдышался. Страха не было, лишь опустошённость. Дом, что ранее словно затаил дыхание, теперь снова начал скрипеть и вздыхать. Он медленно вернулся в спальню, зажёг свечу и спустился в кабинет. Некоторое время он пытался заниматься делами, но мысли возвращались к Джорджиане. Что сталось с тобою? Если тебе суждено было уйти во цвете лет — как оборвалась твоя жизнь? Если ты жива, почему не послала весточку? Не потому ли, что твоя судьба хуже смерти? Сердце болезненно сжалось, и он уронил голову на руки. Он винил себя: он мог попытаться смягчить отца. Поговорить с кузиной. Отец не давал им видеться после того, как оскорбил родителей Джорджианы, и она закричала, что лучше бы он умер вместо них. Тогда отец попытался её высечь. После он стал запирать её, а Джереми усылал по делам. Оставалось передавать записки и приходить ночью — говорить через замочную скважину. После этих разговоров она будто приободрялась. Но его не было рядом, когда это оказалось нужно. Кто знает, что перенесла она перед тем, как отважилась бежать. И после. Он просил братьев следить за письмами, но она так и не объявилась. В минуты отчаяния он надеялся, что смерть её не была мучительной. Или что хотя бы чья-то добрая душа была рядом в последние минуты, чтобы утешить её. Джереми тяжело вздохнул. Безжизненный свет луны был холоден и ярок. Он открыл большую старую Библию и, закрыв глаза, тихим, но исполненным голосом в который раз обратился к Всевышнему со всё той же просьбой — спасти и сохранить его кузину, а если она уже далеко от всех земных страстей, то помиловать её и даровать покой. И, в неизречимой Своей милости, простить его за то, что не смог помочь ей.