Медсестра

Энни Уилкс была медсестрой. В отличие от многих своих ровесниц, она не была ни матерью, ни чудовищем, ни даже женщиной в полном смысле этого слова. Нет. В первую очередь и прежде всего, она была медсестрой. Её руки были просто созданы для этого: с крепкими костяшками, уверенные, натренированные и в давлении, и в милосердии. Она знала, как остановить кровь и как заставить её течь. Она знала, как сделать чужому телу приятно и как заставить его пожалеть, что оно вообще проснулось. В этом вся суть настоящих медсестёр, тех, что работают годами. Они носят боль, как другие женщины носят обручальные кольца: ты просто не снимаешь его, пока наконец не перестаёшь замечать вес. Энни была хороша в своём деле. Слишком хороша, если честно. Даже когда она её уже уволили из больницы, она всё равно продолжала держать всё вокруг стерильным. Её дом всегда был чист, пол не скрипел, если только она сама не хотела тебя о чём-то предупредить. Ножи в ящике лежали строго по порядку, все шприцы были с колпачками, и никто никогда не умирал в её доме случайно. Нет уж. Если ты умирал в доме Энни Уилкс, то это происходило исключительно потому, что она приняла это решение за тебя. Понимаете ли, она не была сумасшедшей. Не в том смысле, в каком это слово используют заголовки жёлтых газет. Энни была конкретной. Ей было нужно, чтобы всё шло по определённому распорядку. Чтобы погода вела себя прилично, а свиньи не слишком громко визжали. И чтобы Пол Шелдон писал то, что ей нужно. Она этого не хотела. «Хотеть» можно пирог. А Энни было нужно, чтобы он всё исправил. Потому что Энни любила Мизери Честейн. Она любила её куда сильнее, чем когда-либо любила хоть одного живого человека, и это отнюдь не метафора. Влюбиться в персонажа — это как упасть в яму: внезапно и навсегда. Мизери была хорошей, красивой и предсказуемой во всех смыслах этого слова. Мизери никогда не насмехалась над Энни. Мизери никогда её не покидала. Дело в том, что у Энни были чувства. Она смеялась над шутками, когда они были добрыми. Она плакала, когда кто-то опрокидывал её кормушку для птиц. Она не хотела, чтобы Пол умер. Ну, поначалу. До тех пор, пока он не заставил её почувствовать себя дурой. Энни не нравилось чувствовать себя дурой. Ей нравилось, когда всё имело смысл. Боль имела смысл. Смерть имела смысл. Даже одиночество имело смысл. Но неуважение? Неа. Это был чистый хаос. Это было предательством, и это было неблагодарностью. Энни разговаривала с Богом. Не вслух, конечно, не так, как это делали её туповатые соседки. Она говорила с Ним, как говорят с начальником, который иногда заходит справиться о делах, но большую часть времени занят. Она полагала, что Он дал ей Пола не просто так, и потому она сделала с Полом всё, что могла. Она готовила его для Бога. Она промывала его раны. Она продержала его в живых дольше, чем смог бы кто угодно другой. А он? Он отплатил ей ложью. Подлостью. Тем, что писал истории, от которых ей становилось не приятно, а пусто. Энни, впрочем, и не удивилась. Она никогда особо не удивлялась. Она знала людей. Люди уходят. Люди нарушают твои правила и ожидают, что ты будешь за это благодарна. Пол выполз из её дома — след из крови и чернил за ним, — а Энни осталась. Лишённая своей любимой тишины, но с размозжённым черепом и привкусом клавиш печатной машинки на языке. Она умерла на полу, который вымыла тем же утром. Не было никаких последних слов, никакого эпилога, никакого грандиозного финала. Только красное на линолеуме и покосившийся крест, смотревший на пустой дом со стены — молчаливый, как и всё остальное. Суда не последовало, да и громких сенсаций — тоже. В конце остались только мужчина, который выжил, и женщина, которая не смогла. И никто так и не понял её по-настоящему. Кроме, может быть, Мизери. Но Мизери больше не было — уж в этом она убедилась наверняка. А Энни Уилкс давно привыкла оплакивать женщин, которых никогда не существовало. Она делала это всю свою жизнь.