Tabula Rasa

— Времени мало. Меня ждут в столице. — Что мне следует сделать, Ваше Высокопреосвященство? — Доказать свое желание служить. Конечно, теперь у него мало времени. Видимо, не хватило целой зимы и большей части весны, в течение которых я ни разу не видел своего Учителя. Говорят, что кардинальский дворец в Рьяне срочным образом ремонтируется к приезду нового хозяина, а последний, в свою очередь, объезжает дальние приходы, дабы составить впечатление о состоянии дарованной ему в пользование страны. Мне лично Дэвид ничего перед отъездом не сообщил. Действительно, кто я такой, чтобы передо мной отчитываться? Джозеф, опять же по слухам, сопровождает кардинала, во всяком случае, в монастыре его не видно. А я, что я? Учусь, как проклятый, заканчиваю очередной семинарский курс и гадаю: что будет дальше? Неизвестность выматывает, по ночам снятся кошмары, в которых меня то заживо поджаривают на костре, то вырывают щипцами ногти. Преподаватели, кажется, не понимают, как со мной себя вести, то ли спрашивать с особой строгостью, то ли делать поблажки. Семинаристы не лучше. Нет, они, конечно, продолжают быть приветливыми, но в отношениях с ними появилась некая настороженность. Один Солли нисколько не изменился, за что я ему бесконечно благодарен. И вот, аллилуйя, Божественный Дэвид возвращается. Черт, даже не знаю, хорошо это или плохо, потому что кошмар, предшествующий Инициации, возобновляется с новой силой. «Доказать свое желание служить». В последнюю неделю я ничем иным не занимаюсь. Дэвид с момента приезда ни разу не поцеловал меня. Подай. Принеси. Убери. Прочти молитву. Неправильно. Пощечина. Повтори. Каждый неверный шаг влечет за собой удар. Любое дерзкое слово и даже взгляд жестоко караются. Вчера кардинал велел мне собственноручно вымыть полы в его покоях. Я ответил как должно: «Да, Ваше Высокопреосвященство», — и лишь раз взглянул исподлобья. «Хочешь поставить меня на колени? Черт с тобой. Ставь. Я все равно останусь сыном короля, сколько бы ты ни старался превратить меня в раба». Удар под ребра отбросил меня к стене. — Не смей дерзить. — Я ничего не сказал! Еще удар. С другой стороны. — И спорить не смей. Надо отдать должное изобретательности Дэвида. Его воспитательные методы заставляют схватывать науку на лету. Я привыкаю контролировать слова, жесты и выражение лица. Маску невозмутимого спокойствия нельзя снимать даже ночью. Я часто просыпаюсь от боли в сведенных судорогой мышцах. Иногда мне кажется, что всех усилий мира не хватит на то, чтобы расслабить их. Обязанности слуги — ничто по сравнению с ежеминутным самоконтролем. На кухне добрый Винки протягивает мне конфету. — Возьми, Гленн. С тех пор, как Вашество пообещал взять его в Рьян, малыш сильно изменился. Чувствует себя хозяином кухни, хоть и продолжает ночевать с овцами. Монахи не гонят его и позволяют помогать готовить. Всем известно, что в столице его пошлют учиться к лучшему повару. — Возьми конфету, Гленн. Ты плохо выглядишь. Я протягиваю руку и… отшатываюсь. Кардинал все видит. Он непременно узнает, что я позволил себе слабость, и накажет. — Спасибо, малыш. Оставь себе. Мне правда не хочется. — Гленн, — Винки забирается на стул, и его огромный поварской колпак оказывается на уровне моих глаз, — может, передумаешь? На тебе лица нет. — Очень хорошо, что нет. Так и должно быть. Лицо выдает мысли. — Что ты несешь? — ручонки Винки обхватывают мою шею. От них пахнет яблоками и ванилью, — ты скоро спятишь. Я на секунду прижимаю малыша к груди и сразу отпускаю. Нельзя поддаваться душевным порывам. — Нет, дорогой, со мной все будет в порядке. Спятили слабые. Я сильный. Я — Альгер. Черт! Нельзя так говорить. Гордыня в чистом виде. Если Вашество услышит — мне несдобровать. Нужно срочно набираться ума-разума. А то вдохнул ванили и расслабился. Держите себя в руках, милорд. Я поднимаю Винки в воздух и несколько раз легонько подбрасываю. Малыш визжит. Я смеюсь вместе с ним. «Учись улыбаться, Гленн (пощечина). Твоя кислая рожа наводит уныние. Кардинал в любых обстоятельствах должен быть приветлив». Да, Дэвид. Научусь. Еще пара оплеух — и начну улыбаться. — Как мне следует доказать свое желание служить, Ваше Высокопреосвященство? — Пройти следующее испытание. Отправиться в подвал. Там тебя ожидает инквизитор. Что бы он ни сделал, тебе следует проявить смирение и кротость. — Когда идти? — Сейчас. — Я готов, Святой Отец. Жаль, нет под рукой зеркала. Без него трудно определить, что написано на моем лице: идиотизм щенячьей преданности или саркастическая улыбка висельника. В любом случае, я стараюсь изобразить радостную готовность. — Подойди. Дэвид протягивают руку, и я зажмуриваюсь в ожидании удара. Теплая ладонь касается щеки. — Ты шарахаешься от любого моего жеста. «Неудивительно, Дэвид. За каждым твоим жестом следует боль». — Сияние Вашей мудрости ослепило меня. — Перебор, — качает головой кардинал, — но со многими пройдет. Люди падки на лесть. — Лесть — кратчайший путь к приязни, Святой Отец? — Ты это сам придумал? — Нет. Один мой друг. — Вероятно, он знает толк в людях. — Более чем. — Сядь ко мне на колени. Я повинуюсь. Искушение добротой? Апофеоз изысканной жестокости? Насмешка? Дэвид мягко прижимает мою голову к своему плечу, и я чувствую, что окаменевшие мышцы шеи вот-вот сломаются, будто тонкое стекло. Что мне следует делать? Какую маску надеть? Как правильно дышать? Куда девать руки? — Давай прекратим это, мой мальчик. — Почему? — вздрагиваю я, — все плохо? У меня ничего не получается? Вы недовольны? — У тебя все получается, дорогой. Я доволен, но боюсь, что это приведет к катастрофе. Ты отдаляешься от меня. «Не дальше чем ты, бросив меня на полгода». — Это вполне объяснимо и, надеюсь, со временем пройдет. Хуже то, что ты отдаляешься от всего. От мира. От себя. Ты не смыкаешь глаз ночами. За эту неделю я ни разу не слышал, чтобы ты плакал. Меня это пугает. Когда я был учеником, как ты теперь, то рыдал ночи напролет, и к утру мне становилось легче. Ты же все держишь в себе. Не отпускаешь себя ни на минуту. Не даешь выхода отчаянию и боли. Так не может продолжаться вечно. Я не хочу однажды найти тебя под окнами с разбитой о камни головой или с перерезанными венами. — Не беспокойтесь, Ваше Высокопреосвященство. Мне известно, что самоубийство — великий грех. — Дэвид. Я взываю к тебе как возлюбленный, не как учитель. — Слишком резкие перепады. Минуту назад вы были кардиналом, а теперь взываете ко мне как возлюбленный. — Не дерзи. — Ударьте меня. — Не хочу. Мне не доставляет удовольствия бить тебя, Гленн. Я люблю тебя. Должно быть, ты об этом не помнишь. — Помню, Дэвид. Помню и о том, что я тоже люблю тебя. — Нам нужно остановиться. Ты сломаешься. Не сейчас, так в подвалах. Дело не в том, что тебе не хватает ума или таланта. И того, и другого у тебя в избытке. Тебя погубит сила воли и привычка доверять лишь себе. Пойми, смирение состоит не только в слепом подчинении учителю, но также в принятии собственной слабости. Все мы в руках Господа. Лишь Ему ведомы пути и предназначение каждого из нас. — Почему ты считаешь, что Ему не угодно видеть меня кардиналом Альгерты? — Я этого не говорил. Ты не можешь или не хочешь положиться на волю Его. В тебе мало веры, Гленн. Я ввел тебя в семинарию и только теперь понимаю, как ошибся. Ты рожден королем. Не священником. — Я рожден политиком, Дэвид. Что важнее для страны, правильная политика или слепая вера, вопрос спорный. Собственно, это даже не вопрос. Власть, помноженная на поддержку Святой Церкви, дает наилучшие результаты. Я научусь обращаться с ними обеими. — Ужасное лицемерие. — Лицемерие — лгать учителю ради похвалы. Я хочу быть честным с тобой. Другим я буду говорить правильные слова, которым, надеюсь, ты меня научишь. — В подвалах невозможно выжить без веры. Господи, Гленн, ты хоть раз в жизни молился искренне? — Да. Я каждый день искренне молюсь. Своими словами, без всяких Аве и Патер. Думаю, это не важно. Он слышит. Я прошу Господа дать тебе здоровье и долголетие, и оградить тебя от бед. — Правда? И в последнюю неделю тоже? — Правда. Всегда. Дэвид обнимает меня. Увлекшись беседой, я не заметил, как потихоньку расслабились мускулы и согрелись руки. На коленях кардинала спокойно и безопасно. — Я верю в тебя, Дэвид. Этого достаточно, чтобы выжить. Ты ведь придешь ко мне? — Нет, дорогой. Тобой займется инквизитор. Но я все время буду рядом. Что бы ни случилось, я успею вмешаться. — Будешь выслушивать отчеты, сидя в мягком кресле с бокалом вина? — Скорее, нервно шагая по кабинету. — Сколько я там пробуду? — Quantum satis, дорогой. — Для чего потребуется? — Для должной степени смирения. — Тогда, боюсь, меня ждет пожизненное заточение. — Постарайся, чтобы это было не так, Гленн. — Дэвид, — я обнимаю кардинала за шею, — обещай, что не уйдешь далеко. — Обещаю, — мягкие губы прижимаются к моей щеке, — подумай еще раз. Может, не пойдешь? Если тебе нужна власть, я сделаю тебя епископом. Это много, поверь. Все двери откроются перед тобой. Почетное место в церковной иерархии, приглашение ко двору. Ты сможешь делать что угодно, не подвергая себя опасности. Не ходи, Гленн. — Я пойду, Дэвид. Ты проводишь меня? — Иди один. Этим ты подчеркиваешь, что твое решение добровольно. В северном приделе найдешь дверь, ты много раз ее видел. Постучишь. Инквизитор тебе откроет, он тебя ждет. Делай все, как он велит, и помни: отныне ты не Альгер, не преемник. Ты — смиренный раб Божий в руках слуги Его. Ступай, дорогой. Господь да благословит тебя. # Дверь находится быстро. Небольшая, из толстого дерева, с массивным железным кольцом. Раньше я не задавался вопросом, куда она ведет. Достаточно постучать, чтобы получить ответ. Глупый маленький мышонок сам засунет голову в мышеловку. Не то чтобы ему очень хотелось сыра. Он изнывает от любопытства. Что там, внутри? Вдруг ничего? Выйдет инквизитор, скажет: «Молодец, Гленн, преодолел страх, теперь можешь идти обратно к Вашеству, испытание пройдено». Как бы не так. За дверью притаился Минотавр. Глаза его горят. С клыков капает кровавая слюна. Медленно, не спеша, он разрывает свои жертвы надвое, наслаждаясь их криками. Потому и дверь тяжелая. Что бы ни происходило внутри, никто не услышит. Местный ад под сводами храма Божьего. Глупости. Игра воображения. Там обычный человек. Что бы он ни сделал, через несколько лет он будет целовать мне руку. Я превращусь в лед. Отключу чувства. Застыну. Пусть развлекается, покуда не надоест. Я прошел все круги ада рука об руку с демоном. Мне ли бояться людей? Хватит рассуждать. Стучи. Стучу. Дверь открывает высокий человек с факелом в руке. — Гленн? — Да, Святой Отец. Он запирает тяжелую задвижку и указывает на крутую лестницу, уходящую в черноту подвала. — Вниз. Я осторожно нащупываю ногами ступеньки. Инквизитор идет позади, освещая путь. Не думал, что спускаться придется так глубоко. Из подземелья тянет сыростью. Внизу чудится писк и шевеление сотен огромных крыс. Я отгоняю наваждение. Не станет слуга Господень работать в таких условиях. Никого там нет. Ну, может, одна-две крысы и забредут, эка невидаль. Волки были пострашнее. — Вернешься? — насмешливо интересуется провожатый. — Нет, Святой Отец. Мы достигаем дна. Подвал представляет собой полутемное помещение с каменными стенами, освещенное несколькими факелами и огнем большого очага. Я останавливаюсь, озираясь. «Железных дев» поблизости не видно. Уже хорошо. Горизонтальная решетка у стены выглядит устрашающе, но огонь под ней не горит, так что вряд ли меня станут поджаривать заживо. Кольцо в стене с цепью, заканчивающейся железным ошейником. Рядом еще два, на уровне поднятых рук. Охапка соломы на земляном полу. Небрежно брошенная рядом плеть. Я ожидал увидеть полный набор орудий пытки. Если весь имеющийся арсенал находится здесь, у меня есть шанс выжить. Инквизитор втыкает факел в щель между камнями стены. — Уточню еще раз. Ты Гленн Альгер, так? — Так. — Хорошо. Было бы обидно заняться по ошибке кем-то другим. — Как мне называть вас? — Святой Отец. Для друзей — Роттгер. — Вы мне не друг. — Неплохое начало. Есть, над чем работать. Мы подружимся, Гленн. На картинках инквизиторов изображают немолодыми злобными монахами в черных сутанах с глубокими капюшонами. Роттгер молод и напоминает викинга, друга Джозефа. Несмотря на прохладу подвала, он обнажен по пояс и одет лишь в узкие кожаные штаны и тяжелые, подбитые железом, сапоги. Четкие линии мышц, широкие плечи и сильные руки говорят о привычке много трудиться. Такая работа. Еретики в Альгерте не переводятся, а махать плетью — занятие не для слабых. Светлые волосы, хоть и не слишком длинные, убраны в хвост. Думаю, не в угоду моде, а для удобства. Открытое лицо с высоким лбом и чистыми голубыми глазами вызывает симпатию. Как и пристало инквизитору, оно хранит выражение полной невозмутимости. — Тебе следует усвоить, что свести человека с ума можно минимальным количеством средств, — инквизитор указывает на плеть (неплохо он читает в душах), — остальные служат для поражения воображения и нагнетания ужаса. Причинить боль легко. Для этого не обязательно захламлять подвал грудой тяжелых железяк. Главное — понять, кто перед тобой и чего он боится. Чего боишься ты, Гленн? Я молчу. С какой стати мне рассказывать ему о своих страхах? — Мальчики, вроде тебя, помешаны на чувстве собственного достоинства, — продолжает Роттгер, — они с легкостью умирают во имя чести, но, стоит им оказаться беспомощными перед чьей-то властью, плачут и просят отпустить их домой. Им невыносимы чужие прикосновения. Ты ведь ненавидишь, когда тебя трогают, правда, Гленн? Долго мы не провозимся. Тебя не придется сильно бить. Думаю, ты сбежишь сегодня же. — Это не в моих интересах. — Посмотрим. Раздевайся. Ветер предупреждал. Легче вынести тысячу ударов, чем унижение. Как этот чертов инквизитор смог раскусить меня с первого взгляда? Не хватило времени, чтобы научиться скрывать мысли. Хватит ли всей жизни? «Уйти отсюда, — проносится в голове, — ну ее к дьяволу, эту кардинальскую мантию!» «Дэвид разочаруется», — отвечаю я себе. «Дэвид будет счастлив. Ему нужен любовник, а не преемник», — искушает рассудок. «А тебе что нужно?» — спрашиваю я себя. И начинаю стягивать сутану. — Раздевайся и подойди к стене. Я складываю одежду на полу и приближаюсь. — Подними руки. Роттгер продевает мои руки в железные кольца. Защелкивает замки коротких цепей. Холодный сырой камень холодит спину. Кожа покрывается мурашками, больше от стыда, чем от холода. — Моя задача — доказать, что ты ввязался не в свое дело, мальчик, — инквизитор кладет руки мне на плечи, — или убедиться, что я ошибаюсь. Для начала немного о процедуре допроса. Пытки, как ты понимаешь, мера чрезвычайная. Сперва следует установить причастность подозреваемого к силам зла. Для этого на теле ищут демонические знаки. Делать это нужно старательно, ибо они кроются в любых местах, и обычного осмотра бывает не достаточно. Руки Роттгера скользят по моему телу, поглаживая и расправляя каждую складку. — На удивление мало родинок, — комментирует инквизитор, — это хорошо. Рука опускается вниз, останавливается. — Довольно с тебя? Прекратить? — Нет, Святой Отец. — Попроси меня. — Прошу вас, продолжайте. Движение руки Роттгера становится ритмичным и никак не напоминает поиск демонических знаков. Сдерживать плоть в шестнадцать лет — задача непосильная. Желание и стыд сотрясают тело. — Чувственный мальчик, — инквизитор внезапно останавливается, бросая меня на полпути, — но мы здесь не за этим. Хуже насилия может быть только насилие незавершенное. Роттгер с усмешкой гладит меня по щеке, покрытой капельками пота. — Попроси, и я дам тебе кончить. — Пошел ты! — Тебе придется научиться просить, — инквизитор бьет меня коленом в пах, — и… Дальнейшее я не слышу. Боль белой вспышкой разливается по телу. Прикованные руки не позволяют согнуться. — …благодарить за все, что для тебя делают, — продолжает Роттгер как ни в чем не бывало, брызгая мне в лицо водой. — Благодарю вас, Святой Отец, — задыхаясь, выдавливаю я. — Уже лучше. Кстати, что за символ у тебя на груди? — Украшение. — Его Высокопреосвященство видел? — Много раз. — Что означает этот знак? — Означает? Я думал, это просто узор. — Откуда? — Покойный дядюшка подарил несколько лет назад. Я дал обет никогда не снимать медальон. Ношу его, как единственную память. — Странно, — Роттгер разглядывает пентаграмму, — спрошу у кардинала. Возможно, у преемников так принято. Впрочем, ничто не мешает мне убедиться в твоей верности обетам. Он отходит и возвращается с горящей свечой. Оттягивает амулет. Подносит к пламени. — Скажи, что ты по доброй воле готов его снять. Я сделаю это, и ты не обожжешься. В противном случае — сам понимаешь. — Я поклялся носить его до конца дней своих. Золотой круг раскаляется, но я думаю не о грядущей боли от ожога. Больше всего я опасаюсь подвоха со стороны Ветра. Что придет ему в голову? Задуть свечу? Заморозить пентаграмму? Навести порчу на инквизитора? Разбирайся потом со Святыми Отцами. Доказывай, что ты не колдун и не обладаешь магическими способностями. Сам кардинал не поможет. — Оставить или снять? — повторяет Роттгер («что за привычка задавать один и тот же вопрос по сто раз?»), — насколько тебе дорога память о покойном дядюшке? — Я дал обет, Святой Отец. Прикосновение раскаленного металла вызывает ощущение холода, распространяющегося от места ожога по всему телу. Боль появляется позже, но я так переживал из-за возможных козней Ветра, что не придаю ей значения. Вернется ли демон? Отрекся ли от меня навсегда, не выдержав конкуренции с Дэвидом? Мой выбор наверняка жестоко его обидел. Что я мог сделать? Люди должны быть с людьми. Правда, так думают не все. Тот же Венсан предпочитает овечек, если не врет. Я смотрю сквозь инквизитора, не видя его. Стены подвала растворяются в солнечных лучах. Колокола звенят в ярко-голубом небе. Демон подарил мне сотни счастливых минут и сотни раз обманывал мое доверие. Что важнее в любви? Уверенность в завтрашнем дне или радость, хлещущая через край? Теплый дом или полет в ночном небе? Я смогу жить в уютном оцепенении мертвого штиля. Находить удовольствие в простых человеческих радостях. Честно отдавать себя и получать взамен понимание и заботу. Хоть что-то в моей жизни будет хорошо и правильно. Не носить на губах два имени. Принять решение раз и навсегда (ведь ты его уже принял, правда, Гленн?). Вот только кто скажет «тебя приятно убивать», и кому я это позволю? Кто с детской непосредственностью пренебрежет людскими законами во имя желания пошалить и не будет после читать длинные нотации о морали и нравственности? Я не заскучал с Дэвидом, как предсказывал Ветер. Просто все, что связано с кардиналом, изо дня в день делает меня старше, насильственно тянет во взрослость. Порой я ощущаю себя не на шестнадцать, а на шестьдесят. Клеверные поля против престола Альгерты. Казалось бы, выбор очевиден. И столь же очевидна грусть. — Тебе не больно? — возвращает меня в действительность Роттгер. — Больно. — Почему не кричишь? На этом этапе все начинают метаться и издавать душераздирающие звуки. Даже те, кто раньше молчал. — Не умею. — Я тебя научу. — Вам так важно, чтобы я кричал? — Мне важно переломить твое упрямство. — Это не упрямство, Святой Отец. Я действительно не умею ни кричать, ни плакать. — Впервые вижу человека с такими уникальными способностями. Придется доказать, что все это — глупая мальчишеская бравада. — Почему все стараются утвердить мою ничтожность? — Чтобы разобраться в своих достоинствах, необходимо сбить спесь, Гленн. В тебе ее невероятно много. Человек, безмерно любующийся собой, вызывает раздражение и выглядит глупо. — Мне кажется, люди, уверенные в своей исключительности, заставляют поверить в нее других. — Что хорошо для мирянина, плохо для священника. Ты, кстати, считаешь себя исключительным? — Нет, Святой Отец. — Врешь. — Учусь врать правдоподобно. — Знаешь, — Роттгер поднимает остывшую пентаграмму, рассматривая круглый багровый след ожога, — не будь ты официальным преемником кардинала, я принял бы тебя за опасного еретика, выбил признание и довел до костра. — Увы, Святой Отец. Я официальный преемник, чужд ереси и сжигать меня не за что. — То-то и оно. Инквизитору не пристало обсуждать решения кардинала и сомневаться в их правильности. Но ты будто специально лезешь на рожон со своими колечками-амулетами и крамольными высказываниями. Надеюсь, плеть научит тебя скромности. Когда-нибудь ты скажешь мне спасибо. — Я готов поблагодарить вас сейчас, Святой Отец. Тяжело сидеть в сыром подвале с глупым мальчишкой, когда на улице тепло и светит солнце. — Мне нравятся подвалы. Они изменяют течение времени. Звуки здесь слышатся иначе, более весомо, не растворяясь в грохоте улицы. Свет факелов не режет глаза, как солнце. — Боитесь открытых пространств? — Не люблю шум, — взгляд инквизитора скользит по влажным стенам и возвращается ко мне, — с какой стати ты задаешь вопросы? — Вы мне интересны. — Очаровать пытаешься, змееныш? — спрашивает он скорее удивленно, чем гневно. — Упаси Боже, Святой Отец. — Довольно, — Роттгер отворачивается, — отдохни. Подумай, если удастся. Мне нужно переговорить с Его Высокопреосвященством и добыть что-нибудь на ужин. Повиси пока. Инквизитор небрежно накидывает рубаху и поднимается по лестнице. Вверх, к ненавистному солнечному свету. Стоять с поднятыми руками неудобно. Ноги мерзнут на земляном полу. Шорохи по углам, то ли настоящие, то ли вымышленные, пугают меня. В любом подвале водятся крысы. Я представляю, как они приближаются, обнюхивают пальцы мокрыми носами, карабкаются по ногам, по груди, подбираясь к горлу. Богатое воображение — верный путь к безумию. Ожог пульсирует. Хочется пить. Плохо, милорд. Это только начало, а вы уже расклеились. Я стараюсь не отводить глаз от спасительного огня очага. Пока он горит, никто сюда не сунется. Звери боятся пламени. Не пристало Альгеру трястись от страха. И все же я радуюсь, услышав звук отодвигаемого засова. Роттгер приносит бочонок эля, оловянную кружку и большой кусок пирога. Вытаскивает из угла мягкий тюфяк, устраивается у огня, наполняет кружку и с явным наслаждением делает первый глоток. — Его Высокопреосвященство передает тебе привет. — Что он сказал? — В общих чертах, подтвердил твой обет и велел мне продолжать. Подробности тебя не касаются. Инквизитор залпом выпивает половину эля. — Хочешь пить? — он наклоняет кружку, демонстрируя прохладную пенящуюся жидкость. Ответить «да»? Признаться в слабости? Не для того он спрашивает, чтобы организовать дружескую попойку. Посмеется. Выльет эль на земляной пол. Сострит что-то вроде «хочется — перехочется». — Нет, Святой Отец. Благодарю вас. — Как хочешь, — Роттгер медленно допивает остатки, — нужно уметь просить, Гленн. Большинство этого делать не умеет. Кто-то не озвучивает просьбу, считая ее очевидной и понятной окружающим без слов. Люди и рады бы помочь, но не способны читать мысли. Откуда они узнают, что тебе нужно, если ты ничего не говоришь? Кто-то от гордыни или от неуверенности, часто это одно и то же, утверждает, будто ни в чем не нуждается. На нет и суда нет. Не жди, что тебя начнут уговаривать, подносить изысканные яства и питье в золотых кубках. Если тебе что-то дают — бери с благодарностью. Особенно когда ты в этом жизненно нуждаешься. Второй раз предлагать не стану. Не хочешь пить — оставайся на ночь без воды. Снять цепи? Злое упрямство заставляет меня покачать головой. — Как вам будет угодно. — Ты либо не слышишь, либо не понимаешь, либо не можешь через себя переступить. Это поправимо. Я не ожидал мгновенных ошеломляющих успехов. Проведешь ночь в цепях. Тебе это пойдет на пользу. Роттгер наливает себе еще и откусывает кусок пирога. — Просить, кстати, нужно правильно. Мольбы вызывают жалость и брезгливость. Повелительный тон — чувство противоречия. Добиться желаемого, не уронив себя — большое искусство. Нищие и короли наводят на подозрения. Нищие — поскольку нормальным людям трудно представить, что кто-то не имеет совсем ничего. Короли — чего им желать? У них и так все есть с точки зрения обывателя. Просить нужно осторожно, вовремя и в случае крайней необходимости. Хочешь пить? Крайняя необходимость еще не наступила. — Нет, Святой Отец. — Тогда давай спать. Завтра много дел. Роттгер доедает ужин, гасит факелы и растягивается на своем тюфяке, укрывшись меховым плащом. Смеется он, что ли? Попробовал бы сам спать стоя. Прислушиваясь к ровному дыханию инквизитора, я пытают вертеться то так, то эдак, разминая затекшие члены. Если он будет продолжать в том же духе, я загнусь раньше, чем достигну должного уровня смирения. Не трусь, Гленн. Все кардиналы проходили испытание, и твой учитель в том числе. Я представляю обнаженного Дэвида, прикованного к стене, и себя рядом, с плетью в руках. От кощунственности образа захватывает дух. Смог бы я ударить его? Думаю, смог бы, но не из злости или желания отомстить. Увидеть покорность в его глазах, а после снять цепи и обнимать его всю ночь. Не того ли хочет от меня Роттгер? Покорности. Беззащитности. Я не готов пока покориться ему. Карие глаза Дэвида с мольбой смотрят на меня. «Опустите плеть, милорд. Я люблю вас». Пройдет много лет, и мы станем равными. Он больше не посмеет взять меня, прижав к столу. Он будет моим. Я вздрагиваю. Размечтался, щенок. Вдруг в потолке есть потайное окошко, через которое кардинал наблюдает за мной? Что, если ему станут известны мои мысли? Тогда — конец. Этого он мне не простит. Я выпрямляюсь, поднимаю голову, стараюсь придать лицу мужественное выражение. Выглядеть достойно. Не разочаровать. Не дать усомниться. «Глупыш, — говорю я себе, — делать ему больше нечего, чем следить за тобой по ночам. Он давно спит. А если и нет, как он узнает, о чем ты думаешь? Читать мысли умеют только демоны. В крайнем случае, заметит твое возбуждение и решит, что ты из тех ненормальных, которые получают удовольствие от боли. Солли рассказывал, что так бывает, а у Солли большой опыт». Жаль, что я так не умею. Боль в затекших обескровленных руках усиливается, напоминая о давнем обморожении. Тело нельзя обмануть. Оно все помнит. Язычки пламени расплываются перед глазами. То ли сон, то ли обморок. Красивый белокурый юноша выходит из темноты. — Ангел? — Здравствуй, Гленн. Трудно тебе? — Как видишь. — Ты справишься. Потерпи немного. Скоро Дэвид заберет тебя отсюда, и вы уедете в Рьян. — Отчего ты утешаешь меня? — Хочу, чтобы ты стал кардиналом. Это почетно. — Нет, Ангел. Дело не в почете. Ты хочешь, чтобы каждый получил свое. Я — мантию, ты — Ветра. — Почему он любит тебя? — Откуда мне знать? Я его об этом не просил. — Я намного лучше. — Должно быть. — Убирайся в столицу и не порти мне жизнь. — Раньше ты был добрее. — Раньше он по тебе не убивался. — Утешь его, как сможешь. Я не стану вам мешать. Мы были друзьями когда-то. Помнишь? — Каждый за себя, Гленн. — Будь по-твоему. Куда делся славный маленький мальчик? Все в этом мире превращаются в монстров — и живые, и мертвые. # — Замерз? — Роттгер поднимает мою голову за подбородок. — Уже утро? — я открываю глаза. — Какая разница? Я выспался, — инквизитор освобождает мои руки и, не успеваю я опомниться, защелкивает на шее железный ошейник на цепи, — есть отличный способ согреться, Гленн. Это отвлечет тебя от боли в руках. Хочешь побегать? Он звонко щелкает длинным кнутом. В общем-то, цепи, кнута и плети действительно достаточно, чтобы свести человека с ума. Бегать не хочется. С гораздо большим удовольствием я упал бы на охапку соломы и поспал часов десять. Удар рассекает кожу. — Двигайся! Шевелись! — Не хочу. — Сдался? Пойдешь домой? «Как будто у меня есть дом». — Нет. Не привык бегать. — Посмотрим, верен ли ты привычкам, — кнут со свистом опускается на спину, — беги! — Никуда я не побегу. — Забью до смерти. — Черт с тобой. Натиск ударов все же заставляет меня отступить на длину цепи и прижаться к полу. Дальше идти некуда. Роттгер не останавливается. Огненный хлыст взвивается снова и снова. Пот и кровь покрывают тело. — Крикни хоть раз, — рычит инквизитор. Похоже, я умудрился вывести его из себя. Видит Бог, я не хотел бросить тень сомнения на его всемогущество. Свист кнута сливается в один звук, боль превращается в ровное согревающее пламя, голос Роттгера становится тише. Хочется спать. Я пытаюсь сказать, что инквизитор зря тратит силы, но кто-то, то ли Ветер, то ли Дэвид, накидывает мне на голову пушистый черный плед, и свет гаснет. — Ваш лекарь сильно ругался. Назвал меня живодером и бездарностью. С последним, к сожалению, приходится согласиться. Я непозволительно увлекся. Мне казалось, я бью недостаточно сильно, раз ты не кричишь. — Лекарь? Отец Марк? Он был здесь? — И он, и кардинал. Отец Марк требовал прекратить это, как он выразился, безобразие, но Его Высокопреосвященство велел продолжать. Я лежу на соломе у огня, накрытый до подбородка холщовой простыней. — Долго я спал? — Спал? Я решил, что ты умер. Пролежал весь день и полночи, не открывая глаз. — Простите, Святой Отец. Не хотел вас пугать. Я просто устал вчера. — Давай посмотрим, что с твоими ранами. На спине останутся шрамы. Жаль, у тебя красивая шкурка, грех портить. — Вам не впервой портить чужие шкурки. — Таких красивых мальчиков у меня прежде не было. Попроси раздеть тебя, Гленн. В прошлый раз тебе понравилось. — Пожалуйста, разденьте меня, Святой Отец. — Славно, — Роттгер отдергивает простынь, — редкая обучаемость. Дьявол меня раздери! — Что вы сказали, Святой Отец? — уточняю я. — Выразил удивление общечеловеческим языком. Его Высокопреосвященство предупреждал меня о твоей способности восстанавливаться, но не так же. И ожог… Где? — Не знаю. — Повернись! Я поворачиваюсь на живот. Руки инквизитора скользят по спине. Должно быть, я не до конца проснулся. Прикосновения кажутся приятными. Мне больше не стыдно. — Я точно тебя бил? — Вам виднее, Святой Отец. — Совершенен, — тихий шепот и легкая дрожь пальцев отзываются головокружением. Влажный горячий поцелуй расцветает на коже пурпурным цветком. В ласке инквизитора нет подвоха. Я чувствую, что очень нравлюсь ему и с удивлением понимаю, что симпатия взаимна. Изысканная извращенность любви к палачу щекочет нервы. Любовь на грани, за которой нет человеческих законов и запретов. Поцелуи покрывают спину, заставляя трепетать сердце. Стоит мне ответить, и время в подвале превратится в поток нескончаемой радости. Сильное молодое тело зовет в объятья. Сдерживаемая страсть накаляет воздух. Он сделает все, что я пожелаю. Выполнит любую просьбу. Нужно совсем немного, чтобы сказать «да». Я желаю его. Все мое существо желает его. Нельзя. Сохрани верность, Гленн. Не хочу я хранить верность! Надо сохранить. Во имя Дэвида. Во имя любви. Ее очень легко разрушить. Это единственное, что у тебя есть. Он ждет тебя. Его нельзя предать. Кого угодно, но не его. Почему я не могу забыть обо всем? Это плата, Гленн. Плата за престол Альгерты. Я поворачиваюсь, встречаю безумный, ошалевший взгляд Роттгера. — Нет. Он понимает и тут же (о великое самообладание инквизитора!) становится невозмутим, как прежде. — Ты выспался, Гленн? — Да, Святой Отец. — К стене. — Вы не спали почти сутки, Святой Отец. Отдохните немного. Продолжим утром, — я не пытаюсь уклониться от экзекуции. Забавно, но мне действительно жаль его. — Я приехал работать, а не спать. К стене. Я послушно встаю. Сон освежил меня, но жажда усиливается с каждой минутой. Сухие губы начинают трескаться. — Руки! Снова железные кольца и холод в босых ступнях. — Плеть или кнут, Гленн? — На ваше усмотрение. Инквизитор выбирает плеть. Придирчиво разглядывает. Пробует силу удара на ладони. Показывает мне. Хороша ли? Я утвердительно киваю в ответ. — Ты что, вообще ничего не боишься? — Боюсь. Боялся. Чужих прикосновений. Вы помогли мне пережить страх, Роттгер. Делайте свою работу и ложитесь спать. — В чем смысл? — бормочет он и поднимает плеть. Я считаю удары, пока их количество не перестает меня интересовать. # Так раз за разом. Стена. Плеть. Короткий сон. Стена. Солнечный свет не проникает в подвал. Дни и ночи сливаются воедино. Я перестал спрашивать о времени суток и количестве часов, проведенных здесь. Роттгер несколько раз поднимается наверх и всегда приносит один и тот же ответ. Продолжать. Я больше не перечу ему и беспрекословно выполняю приказы. Попроси. Подставь правую щеку. Теперь левую. Снова правую. Благодари. На колени. Если смирение — это тупость и смертельная усталость, то я смирился полностью. Корка грязи и крови покрывает почти бесплотное тело. Высохший шершавый язык не в силах произносить дерзости. Услышав очередной окрик «встать!» я понимаю, что не могу подняться. Мне снится море. Много воды, но нечего пить. И все же кожа радуется волнам. Инквизитор стирает грязь с моего лица, опуская полотенце в теплую воду и слегка отжимая его. Рядом горит незатухающий огонь. Я не сплю. — Пожалуйста, Роттгер, принеси мне попить, — просьба дается легко, без усилий. — Сейчас, Гленн. Он что-то размешивает в кружке, и через мгновение на губах появляется вкус теплого сладкого тинко. — Еще! — Погоди. Захлебнешься. Он меняет почерневшую воду и продолжает смывать грязь. — Дай еще! Благословенный напиток разом придает силы. Боль в пересохшем горле отступает. Вскоре я чувствую себя в состоянии сесть. — Все закончилось? Меня отпускают? — Какое там. Я говорил ему, что пора перестать, но ему все мало. Он не человек. — Он человек и знает, что делает. — А я инквизитор и знаю, когда наступает предел. — Ты работал с обычными еретиками. Возможно, цель кардинала в том, чтобы я преодолел предел. — За ним смерть, Гленн. — Он не убьет меня. — Конечно. Это сделаю я под его руководством. — Я многое могу вынести. — Пей, пожалуйста, и не болтай. Твой возлюбленный кардинал… — И твой тоже, кстати. — Заткнись. Полагает, что над тобой следует поставить очередной опыт. Твое тело не принимает следы ранений, ударов и ожогов дурным знаком. Возможно, оно примет крест. — Распять меня приказал? — Не богохульствуй. След от раскаленного креста должен остаться навсегда. Не будь ты так слаб, я не имел бы ничего против. Это даже красиво. Знаешь, матросы специально делают себе наколки, вводя краску вглубь кожи. Крестообразный шрам пристал священнику. Интересно, у кардинала есть такой? — Может быть. Я не разглядывал его обнаженным. Это правда. Дэвид всегда раздевался в темноте, а рассмотреть его с утра я так и не решился. — Почему? Вопрос ставит меня в тупик. — Как бы мне это удалось? — Я бы не вручил свою жизнь в руки человека, о котором мало знаю. — Ты мыслишь рационально, а я легкомысленно влюбился. — Ты ни капли не похож на легкомысленного лоботряса. Тебе стоило хорошо подумать, прежде чем… Ладно, ты уже преемник и уже здесь. Он хочет, чтобы я заклеймил тебя. Остатки гордости вспыхивают в мозгу. Я не домашняя скотина, не преступник и не чья-то собственность, чтобы носить клеймо. Но если я откажусь? Что будет тогда? Дни, проведенные в подвале, пройдут зря. Глупо стоять под плетью и сдаться в конце. Позорно ли видеть на своем теле отметину Бога? Возможно, Дэвид и сам носит ее. Только так я смогу доказать ему право называться учеником. Согласиться. Отмести прочь все сомнения. Принести жертву. — Сделай, как он хочет. — Безумец, — инквизитор всплескивает руками, проливая тинко мне на грудь, — ты не о том думаешь! Тебе известно, что от боли умирают? Ты донельзя истощен. Много ли тебе надо? Не заставляй меня тебя убивать! — Это приказ кардинала, Роттгер. Ты не смеешь ослушаться. И, пожалуйста, вытри тинко, мне холодно. — Раскаленное железо. Вонь горящего мяса. Боль, продолжающаяся неделями. — Замолчи. Делай, что тебе велят. Он опускает голову. Стирает капли. Смиренный слуга Божий. Грозный инквизитор, позволяющий шестнадцатилетнему мальчишке отдавать приказы. — Прости меня, — я ловлю его руку, нежно глажу. — Я люблю тебя, Гленн, — хрипло произносит он. — Не надо, — я зажимаю ему ладонью рот, — умоляю, прекрати. Не рви мне сердце. Я не свободен, Роттгер. Я обручен с Альгертой. — Да. Я знаю, — он убирает мою руку, целуя пальцы, — не беспокойся, я не стану тебя домогаться. Ты все делаешь правильно. Ни один человек с ней не сравнится. — Неси крест и покончим с этим. — Подожди. Выпей еще. — Кардинал разрешил мне пить? — Нет. Но мне на это глубоко наплевать. — Пожалуйста, не говори так. Я не хочу, чтобы из-за меня ты превратился в отступника. Убери кружку. Хватит. Сколько можно тянуть? Роттгер молча приносит длинные щипцы с зажатым в них раскаленным крестом величиной с ладонь. Когда я соглашался, то не подозревал, что он настолько велик. — Молись, мальчик. — Обойдемся без церемоний. Что еще я должен делать? — Кричать. — Если не выйдет? — Потерять сознание. Я помогу. — Как? — Не бойся, это не больно и не страшно. Начнем? — Нет. Да. Одновременно с горячим крестом, прижатым к плечу, на горло ложится рука. Опытный инквизитор находит нужную точку, и я лечу в черноту, не успев осознать чудовищность боли. «Надо было помолиться, — угольком вспыхивает последняя мысль, — за него». # — Ай, убери, хватит! — я сжимаю зубы, рыча от боли, — убери этот чертов крест, Роттгер! — Давно убрал. Видишь, я к тебе не прикасаюсь. Это ожог. — Дьявол! Ветер! Святая Дева, мать ее! — Тише, Гленн. Мы под священными сводами, как-никак. Хочешь чего-нибудь? — Хочу! Чтобы эта дрянь исчезла с моей руки! — Слышал бы тебя Его Высокопреосвященство. — Ты ему рассказал? Он, наконец, доволен? Скажи, что он мной гордится, сразу станет легче. — Я не успел поговорить с ним. Он только сказал, чтобы я продолжал заниматься тобой, и уехал. — Куда? — В Рьян. С Отцом Марком. — Зачем? — Какие-то дела. Рушатся карточные домики. Осыпаются хрупкие песочные замки. Ломаются замерзшие стволы вековых деревьев. Превращаются в пепел мертвые кости. «Каждый за себя», — напоминает белокурый Ангел. Молчит Ветер. Не о чем говорить. Дэвид предал меня. Только слепая вера в его любовь позволяла мне держаться на плаву. Он обещал не уезжать. Не во что верить. Сломать меня решил. Для этого не стоило утруждать инквизитора, вызывая его из Рьяна. Достаточно было отправить меня в подвал и уехать. Отчего он так жесток? Узнал о Ветре? Подслушал сомнения в моей душе? Почему он бросил меня теперь, когда выбор сделан и нет пути назад? Вот она — расплата за прогулки с демоном, за клеверные поля, за попытку оставить в сердце крошечный кусочек свободы. Клеймо на плече. Растоптанная гордость. Одиночество. Пустота. Дела в столице превыше всего. У него будет еще сотня мальчиков. Он молод. Успеет воспитать достойного преемника, доброго милого юношу, не отягощенного дурной кровью и жаждой власти. Мог бы зайти напоследок. Зачем? Кто я такой, чтобы тратить на меня кардинальское время? «Что теперь? — спрашиваю я себя и тут же отвечаю, — ничего. Будь ты ему нужен, он бы не уехал. Ответ на все вопросы получен. Дождешься возвращения Его Высокопреосвященства, и пойдешь на все четыре стороны. Или сдохнешь в подвале. Какая разница?». Лед на сердце ломается. Ледяные глыбы трещат, поднимаются вертикально. Черная вода хлещет из разверзшихся щелей. Тело сотрясается в беззвучных рыданиях. Судорога сжимает горло. Я делал все, чтобы заслужить его одобрение. Жил ожиданием снова увидеть его глаза и услышать мягкое «мой мальчик». Кубок всеобщей любви выпадает из рук. Не бойся пролить содержимое, Гленн, там ничего нет. Никто никого не любит. Роттгер что-то говорит. Я не понимаю слов. Поворачиваюсь лицом к стене. Закрываю руками голову. Боже милосердный, накрой ладонью, подари глупому лягушонку персональную ночь. — Позови, — пытается докричаться сквозь темноту Ветер. — Зачем? Ты такой же, как Дэвид. — Пропадешь. — Что с того? Хотели смирения — получите. Куда потащит, туда и полечу. В ад, так в ад. Мне все равно. — С кем ты говоришь? — инквизитор трясет меня за плечо. Должно быть, решил, что я сошел с ума. Он недалек от истины. — Оставь меня в покое. Он продолжает трясти. Бесполезно. Что-то похожее на удар отдается толчком на сжатых руках. Глупо. Плеть бодрит живых, инквизитор. Тебе ли не знать. С меня нечего больше взять. Роттгер никак не уймется. Силой разворачивает к себе, подносит к лицу кружку. — Пей. — Не хочу. — Пей. Я приказываю. Приказывает? Мне? Я разражаюсь хохотом. Можно приказать человеку умереть, но приказывать жить не дано никому. Я смеюсь над бессилием Роттгера, над своей глупостью, над тщетностью учения и бесполезностью надежды. — Замолчи, Гленн! Посмотри на меня! Встань! — «И воззвал Он громким голосом: Лазарь! Иди вон», — я задыхаюсь от смеха, — Роттгер, милый, ты опоздал, «уже смердит; ибо четыре дня, как он во гробе». — Гленн! Мне надоедает смеяться. Инквизитор опускает руки. Я снова поворачиваюсь к стене. # День или ночь? Я просыпаюсь от холода и в первую минуту чувствую только мучительную внутреннюю дрожь. Потом вспоминаю. Дэвид уехал. Бросил меня. Отчаяние накатывает с новой силой. Я зажмуриваюсь, не позволяя себе плакать. — Постарайся поглубже вдохнуть и очень медленно выдохнуть, — инквизитор сидит рядом. Моя голова покоится у него на коленях, — тебя лихорадит, дорогой. — Я вел себя неподобающим образом. Простите, Святой Отец. — Перестань. Ты просто расстроен и нездоров. Он вернется. Обязательно. — Он обещал не уезжать. — Мы не знаем обстоятельств. Возможно, он не мог поступить иначе. Я уверен, что мог, но не хочу спорить. Простые слова и ласковые прикосновения рук успокаивают измотанные нервы. Незачем больше строить из себя героя. Я позорно сломался и хочу, чтобы меня утешили. Как обычного шестнадцатилетнего мальчишку. Я не думаю о том, что смирение есть признание собственной слабости, не ищу глубинного смысла в словах и поступках, не смотрю на себя со стороны. Меня давно никто не утешал. Роттгер осторожно приподнимает меня, прижимает к себе, согревая в объятьях. — Посмотрим, что с твоей рукой? — Не надо. Потревожишь повязку, будет хуже. — Меня беспокоит твой жар. Если все воспалилось, надо позвать лекаря. — Кого ты позовешь? Отец Марк уехал с кардиналом, а монахи мало что умеют. — Что-нибудь придумаю. Найду ближайшую ведьму, в крайнем случае. — Святой Отец? — Я сказал, в крайнем случае. Не двигайся. Я буду очень осторожен. — Можно, я обниму тебя? — Можно, дорогой. Он снимает повязку. Долго молчит. — Как всегда или на этот раз не повезло? Инквизитор встает, не выпуская меня из рук, переносит на свой тюфяк, накрывает меховым плащом. — Как всегда. Отдохни, Гленн. — Ляг рядом. Он прижимает меня к себе, гладит по голове. — Помолись о моей грешной душе, когда станешь кардиналом. — Я не стану кардиналом. Я не умею держать удар. Не прошел испытание. Вашество отказался от меня. — Ты станешь, кем захочешь, Гленн. Никто не остановит тебя, не посмеет диктовать свою волю, не сломает и не унизит. Ты — tabula rasa. Твое тело и душа неприкосновенны. На них не остается следов. Ни Бог, ни дьявол не властны над тобой. Только ты сам можешь написать свою историю, и она станет великой. Я знаю. Поверь. — В моей душе написано многое. Что-то пером, что-то кровью. — Чернила и кровь легко смываются. Выгорают на солнце. Выцветают со временем. События и люди коснутся тебя, оставят воспоминания, добавят опыта, но истинное знание — в тебе самом. Будь благословен, мальчик мой. — Ты думаешь, он вернется? — Вернется и будет гордиться тобой. # — Хочешь взглянуть на солнце? — Роттгер стоит у лестницы с корзиной и шерстяным пледом в руках. — Шутишь? Нас застукают и отлучат. — Прошло три дня. До Рьяна и обратно — четыре. Никто нас не застукает. Внутренний двор обнесен стенами со всех сторон. Отличная защита от посторонних глаз. Тебе необходимо подышать, Гленн. Нельзя бесконечно спать в сыром подвале. После последнего разговора инквизитор не тронул меня и пальцем. Время от времени приносил воды, но в основном я спал. Открывал глаза, смотрел на огонь и снова засыпал. Иногда Роттгер толкал меня, наверное, чтобы убедиться, что я жив. Я вяло отмахивался от него и поворачивался на другой бок. — Устроим пикник. Выпьем вина, — инквизитор потряхивает увесистой корзиной, — тебя оставили на мое попечение. Если что, свалишь все на меня. Свалить что-то на кого-то кажется мне неплохой идеей. До сих пор мне приходилось самому отвечать за свои поступки и нести ответственность за происходящее, надрываясь под ношей. Отчего мне не приходило в голову поделиться с ближним? Надежда увидеть солнце оживляет меня. Мысли просыпаются от трехдневной спячки. Золотой герб Альгеров вспыхивает на руке отблеском огня. — Хорошо, Святой Отец. Дайте мне корзину и плед, я сам их донесу. — Ты и пера не поднимешь. — Донесу, не сомневайтесь. Если вы возьмете меня на руки, конечно. Раскрытые одуванчики желтеют среди зеленой травы. Глаза постепенно привыкают к солнечному свету. Я тысячу лет не видел небо. Забыл рубиновый цвет вина, льющегося в бокалы. Не помню запах теплого хлеба и вкусный хруст его корочки. — Смотри, Роттгер, бабочка! — Так всегда бывает. Поднимаешься наверх и словно заново рождаешься. — Ты же не любишь солнце. — Я не люблю шум. Здесь тихо. И ты рядом. — Отвратительный и грязный. — И голодный. Устраивайся поудобней. Надо было подушку захватить. — А также диван и пару одалисок с опахалами. Не выпендривайся, Роттгер, после подвала здесь настоящий рай. Не знаю только, как заставить себя спуститься обратно. — Думаю, через пару дней все закончится. — Скорей бы. — Мне жалко будет расстаться с тобой. — Я найду тебя в Рьяне. — Не стоит. В Рьяне у тебя появятся новые друзья. Я всегда буду помнить о тебе, Гленн. Вино и солнце кружат голову. Роттгер снимает рубаху, открывая грудь солнцу. Я прижимаюсь к ней в надежде взять малую толику силы. Сохранить на память мощь и уверенность инквизитора. Запомнить свист кнута и слова утешения. Унести часть его признания. Хранить его в шкатулке сердца. Руки, привыкшие держать щипцы и плеть, откликаются, ласкают меня с благоговейным трепетом. Раскрытые губы охватывают мои осторожно, будто нежные лепестки лесных колокольчиков, дрожащие от ветра. Нет хозяев и подчиненных, учителей и учеников, насилия и натиска чужой страсти. Я впервые могу поступать, как хочу, и желания мои принимаются с благодарностью. — Tabula rasa, — шепчет Роттгер. Его губы оставляют невидимые знаки на белом листе кожи. Не различимые глазом. Не стирающиеся из памяти. Исхудавший, избитый, грязный, я ощущаю себя изысканной драгоценностью, главным призом, лучшим подарком. Его получит достойный. Единственный, кто смог вернуть мне уверенность в себе. — Оставь его в покое, Роттгер! Властный окрик отрывает нас друг от друга. Дэвид, бледный, с потемневшими глазами, делает шаг вперед. Его дорожный костюм покрыт белой пылью. — Проводите Гленна вниз. Жду вас у себя. — Что теперь будет? — спрашиваю я Роттгера по пути в подвал, — тебя накажут? — Отправят обратно. Мне и так и так пришлось бы уехать. Я тебе больше не нужен. — Ты нужен мне как никогда. — Мне больше нечему тебя учить. Кардинал не допустит, чтобы я остался. По-моему, он люто заревновал. — Брось. — Правда. Несмотря на монашеское облачение, я немного разбираюсь в страстях человеческих. Он сходит с ума от ревности, Гленн, и это лишнее доказательство его любви. — Как бы он не грохнул тебя в порыве ревности. — Не беспокойся обо мне. Орден иезуитов стоит на страже своих адептов. Когда-нибудь ты к нам присоединишься. — Мне больше нравятся доминиканцы. — Псы Господни? Нет, Гленн. Политик должен быть иезуитом. Полумрак подвала окружает нас. Роттгер собирает немудреные пожитки. Плеть. Кнут. Кружку для тинко. Укутывает меня меховым плащом. — Оставь себе. Тебе ведь нравится коллекционировать плащи. — Ты так много обо мне знаешь? — Я стараюсь выяснить как можно больше о тех, кого люблю. Нам пора проститься, Гленн. Его Высокопреосвященство скоро придет за тобой. — Спасибо, — я в последний раз обнимаю Роттгера за шею, — ты многому меня научил. Жаль, что пришлось потратить столько времени на глупости вроде колец в стене. Лучше бы мы подольше поговорили. — Ты изменишь традицию, когда станешь кардиналом, и у тебя появится ученик. В твоей власти изменить путь или начать его сначала. Напиши историю на чистом листе, Гленн. И помолись за меня. Закрывается дверь. Поворачивается ключ в замке. Я остаюсь наедине со светом факелов и еще одной потерей.