Tabula Rasa

Карие глаза Дэвида полны слез. — Я думал, что потерял тебя. — Я бы не ушел, не дождавшись твоего возвращения, Дэвид. Твоя сутана великолепна. Кроваво-алое облачение кардинала похоже на мантию языческого бога огня. Мне предстоит научиться жить с этим новым, недавно сошедшим на землю богом. — Я готов был проклясть ее. Из-за нее я чуть было не лишился любимого. — Сутана ни при чем. Если бы ты позволил мне поехать с тобой, ничего бы не случилось. — Жестокое обвинение, мой мальчик. — Я никогда не винил тебя, даже понимая, что умру. Все, что ты делаешь, Дэвид, для меня свято. Если Ветер сейчас же не прекратит издевательски хохотать, удушу его при встрече собственными руками. — Кстати, мне довелось познакомиться с одним жестоким человеком. Ты знаешь вэла Гентера? — Мерзавец и безбожник. — Зато у этого безбожника есть замечательный друг. По слухам, лучший лекарь Альгерты, да простит меня Отец Марк. Они спасли мне жизнь. — Не знал, что Гентер способен на доброе дело. При встрече обязательно поблагодарю его. Он не обидел тебя? — Вначале подумывал убить. Позже мы подружились. — Слава Богу! «При чем тут Бог?». «Замолчи, Ветер!». — Тебе известно, что произошло, Дэвид? — Винки все видел. Он побежал к старшим рассказать, что Ульрих убил тебя и куда-то повез. Пока его выслушали и поверили, прошло много времени. Тебя искали везде, но так и не нашли. — Гентер счел, что мне опасно возвращаться до твоего приезда. А где Ульрих? — Исчез. Я сразу же отдал распоряжение о его поимке, но сведений до сих пор не получил. Вся Альгерта охотится за ним. — Ты волен приказывать всей Альгерте? — Красная сутана дает кое-какие преимущества. Я опускаюсь к ногам кардинала. Прижимаю к губам алую ткань. Она пахнет полынью. Знакомая горечь тревожит сердце. Не отрываясь от края подола, я задаю главный вопрос: — Ты принял решение? — Да, дорогой. Но, думаю, разговор следует отложить. Ты был серьезно ранен. Нужно восстановить силы. — Хорошо, милый, — я поднимаю глаза, кротко улыбаясь, — подождем, пока кто-нибудь еще решит меня зарезать. — Зачем ты так? — с болью в голосе спрашивает кардинал. Не слушать! Не поддаваться! Не отступать! Жалеть буду потом. Время ласк и любви придет позже. Я сумею собрать разбросанные камни. Сейчас — только вперед. Жребий брошен. «Нет, — шипит Ветер. Куда делся его смех? — он не решится. Я не хочу!». «Я хочу!», — огрызаюсь я. — Откуда в тебе столько жестокости? — как выстоять перед грустью, упреком и болью в глаза кардинала? — Любить ласкового слабого мальчика легко, Дэвид. Мы все меняемся. Попробуй полюбить меня таким. — Хорошо, — повелительный жест Его Высокопреосвященства поднимает меня с колен, — нарекаю тебя своим учеником и преемником. Ты волен передумать в любой момент. Ступай. Придешь вечером. Он поворачивается ко мне спиной и, не прощаясь, уходит. Ошеломленный, растерянный, я стою посреди комнаты. Так просто? Я думал, что процедура назначения преемника — великое таинство. Церковный полумрак, огни свечей, ангельский хор за спиной. Или грандиозный праздник во имя победителя, возвышающегося над коленопреклоненной толпой во всем блеске величия. Слова, брошенные будничным голосом, не соответствуют значимости момента. «Нарекаю». И все? Где золото облачения, пущенные в небо белые голуби и звуки фанфар? Ветер материализуется у стены на полу. Наш разговор с Вашеством вырвал его из объятий Ангела или отвлек от неспешного полуденного завтрака. Расписной шелковый халат демона небрежно запахнут на груди. Светлые всклокоченные волосы беспорядочно падают на лоб. — Зачем? Выражение «ломать руки» раньше ставило меня в тупик. Не пристало живому существу издеваться над собой. Глядя на крепко сжатые, с побелевшими костяшками, пальцы Ветра, я убеждаюсь, что народная присказка совершенно точна. — Что «зачем», Ветер? — Зачем ты согласился? — Ведь это я просил его. — Глупо! Глупо! Глупо! — демон судорожно сглатывает, продолжая сжимать пальцы. — Ветер, — я сажусь на пол рядом, — ты вел меня к этому. Спасал от смерти. Указывал верный путь. Почему теперь, стоило мне достичь цели, ты огорчаешься? — Я вел тебя не к этому. — Но… — Я льстил твоему самолюбию. Говорил то, что ты хотел услышать. Мне не приходило в голову, что до этого дойдет. — Причем тут самолюбие? — Лесть — кратчайший путь к приязни, Гленн. Я убеждал тебя в том, что все получится. Действовал подобно матери, утешающей малыша. Та скажет что угодно, только бы дитя перестало плакать. Мне необходимо было твое абсолютное доверие. Я думал, ты рано или поздно придешь ко мне, как к единственному любящему существу. — Я никогда не скрывал, что люблю Дэвида. — Как ему удалось опередить меня? — В чем? — Он первым прибрал тебя к рукам. Его ты будешь слушать, на него молиться. С ним станешь мужчиной. Гадкий святоша! Кто позволил ему влезть между нами? — Нас никогда не было, Ветер. — Я отдал тебе все. Ждал, когда ты наиграешься. Изменил линии судьбы. Переставил звезды в созвездиях. Позволил смертному коснуться сердца демона. Ты достаточно умен, чтобы это понять. Почему ты выбрал его? Я долго пытаюсь подобрать слова. — Большое счастье любить и быть любимым человеком и демоном. Нет смысла отрицать, что я люблю и желаю вас обоих. Тяжелое горе — делать выбор между вами. До конца своих дней я буду нести эту ношу в душе и произносить ваши имена равно часто. Я смертен. Не более и не менее. Ты помог мне дойти сквозь снег до монастыря, не сдохнув от холода, но в тот момент я ощущал пустоту и одиночество. Возможно, с твоей точки зрения все было правильно. Не умер — и довольно. Как ты говорил? Вид полураздетого юноши, бредущего по ледяной дороге, возбуждает? Твоя холодная жестокость вызывает восхищение. Но, пойми, живые, как и мертвые, нуждаются в тепле. Я никогда не забуду нежность рук Дэвида, поднявших меня. Любовь начинается с прикосновения. Не с красивых фраз. Не с совершенных, как лед, умозаключений. Не с рассказов о мифических потусторонних мирах, где, якобы, царит благодать. Что бы там ни говорили, доброта и сочувствие — синонимы любви. После ты не бросил меня в лесу, прислав чертенка. Кстати, он просил передать, что он меня спас. Не забудь. Он очень старался, но не остановись карета Гентера, что было бы со мной? Ты провел меня кругами ада к желанной цели. Любящие обычно ведут своих избранников клеверными полями, но победителей не судят. В этом ты прав. Что ты выдумаешь в следующий раз? В какую бездну толкнешь? И главное — протянешь ли руку, если я упаду? Я не верю тебе, Ветер. Ты в любой момент предашь меня с той же легкостью, с какой предаешь Ангела, и выбросишь вон из своей жизни. — Дурак! Твой драгоценный Дэвид тебя бросит. Искалечит, унизит и выбросит, как сломанную куклу, когда ты не пройдешь испытание и станешь ему неинтересен. — Я пройду испытание. — Тебя отправят в подвал. Разденут, растянут на дыбе и станут насмехаться. — Неправда. — Правда, дорогой. Круги ада покажутся тебе увеселительной прогулкой. Ты выбираешь Дэвида, но он не будет прежним. Никаких «мой мальчик» или «милый». Он больше не возьмет тебя на руки, Гленн. — Замолчи! — я вскакиваю, одновременно испытывая желание ударить демона и бежать прочь, — он любит меня по-настоящему! Он никогда не оставлял меня в беде, как ты. — Неужели? — ухмыляется демон, — где он был, когда Ульрих всадил в тебя нож? Уехал в Ватикан за алой мантией? Ему в голову не пришло, что ты остаешься в осином гнезде наедине со злейшим врагом. Он должен был взять тебя с собой в Рим. — Он не мог. В свите не было мирян. — Он так сказал. Какое это вообще имеет значение? Он бросил тебя на растерзание зверю и не поморщился. Не сегодня-завтра тебя начнут пытать. Ты всерьез думаешь, что он сам займется тобой? Ничего подобного. Выпишет опытного инквизитора из Рьяна и будет выслушивать его доклады, развалившись в мягком кресле с бокалом вина в руке. — А что бы ты делал на его месте? Не интересовался бы мной и вовсе? Иногда мне кажется, что тебе нет до меня дела, Ветер. — Мне всегда есть до тебя дело. — Откуда мне знать? — Хотя бы оттуда, что я помню, какой сегодня день. Твой Дэвид даже словом не обмолвился о том, что тебе исполнилось шестнадцать! — Может, кардинал и забыл о моем Дне рождения, зато сделал мне самый желанный подарок! Внезапно пришедшая усталость давит на плечи. О чем спорить? Наш разговор ни к чему не приведет. Ветер не поймет меня. В нем слишком мало человека. Людские тревоги и страхи его не трогают. С ним чудесно развлекаться, но невозможно жить. Союз с кардиналом не сулит мне головокружительного полета, но подарит надежную гавань, теплый приют. Место, которое всегда будет на земле. — Ты заскучаешь с ним, — демон делает еще одну попытку, — он слишком серьезен. Его взрослость и рассудительность задушат тебя. Подумай хорошенько. Мы с тобой говорим на языке юности. Он превратит любовь в череду бесконечных обязанностей. Не успеешь ты глазом моргнуть, как окажешься в долговой яме и если захочешь выбраться, чувство вины толкнет тебя обратно на дно. — Эти обязанности называются заботой, Ветер. Любящим не в тягость заботиться друг о друге. — Ты заколачиваешь гвозди в крышку собственного гроба. И гвозди эти — ответственность и чувство долга. Подними глаза, дорогой. Посмотри на небо. Я учился любви у Солнца и Луны. Мне ведомы жар страсти и прохлада летних ночей. Все это твое. — Не знаю, кто учил тебя любви, Ветер, — отвечаю я, — знаю только, что учили тебя плохо. — Поздравляю, Гленн, — появление Отца Марка заставляет демона испариться, — от всей души поздравляю! Лекарь сжимает меня в объятиях. — Думаете, есть с чем? — я прижимаюсь щекой к его сутане. Полководец отстраняется, заглядывает в глаза. — Уже испугался? — Нет. — Тогда держись! # Покои Вашества напоминают место погрома. Нераспакованные сундуки стоят прямо посреди гостиной. Остальные вещи валяются как попало, загромождая стол и свисая со спинок стульев. Кардинал невозмутимо восседает в кресле посреди беспорядка. — Входи, Гленн, — он протягивает руку для поцелуя. Я касаюсь губами аметистового перстня. — Красивый камень, Вашество, — и тут же получаю пощечину. — Ваше Высокопреосвященство, щенок. Запомнил? — Да, Ваше Высокопреосвященство. Кардинальский перстень больно впечатался в щеку. Я поднимаю руку, чтобы потереть лицо, но тут же слышу окрик: — Не трогать! Убери здесь. Началось. Главное — помнить, что он любит меня. Возненавидеть — значит сломаться. Никому из нас не нравится процесс обучения, но мы должны через это пройти. Его дело — учить, мое — учиться. Боль в щеке — ничто по сравнению с божественной властью. Я хватаюсь за ручки сундука. С усилием передвигаю его к стене. Для того, чтобы придать комнате жилой вид, нужны старания как минимум трех взрослых монахов. Ну и ладно. Пусть братья отдохнут. Они останутся здесь, а я поеду в Рьян. Уборка — процесс конечный. Либо Вашество, ах, простите, Его Высокопреосвященство, остановит меня, либо я завершу дело. Пусть к завтрашнему утру. Не важно. Работать не стыдно. Короли Альгерты не брезговали ремеслами, находя в них отдых и развлечение. Великий Олаф выковал меч, служивший монарху верой и правдой. Король Эдгарт Альгер собственноручно укладывал камни в крепостную стену столицы. Я опускаю голову, чтобы скрыть лицо, и улыбаюсь. Пока Дэвид учит смирению, я размышляю о царственных предках. Ему ни к чему знать, что в настоящий момент я сравниваю свои усилия с их великими подвигами. Учить меня смирению — напрасный труд. Догадывается ли об этом кардинал? Кровь Альгеров не позволит мне обратиться в прах под давлением чужой воли. С другой стороны, я могу научиться демонстрировать смирение. Мне не дано любить всех тварей земных, но заморочить им голову я со временем сумею. Самое сложное — сохранить любовь к единственному человеку. Удержать ее. Не дать угаснуть. Не утопить в потоке обиды и злости. Как это сделать, я пока не знаю. Надеюсь, Дэвид мне поможет. Дэвид помогает. Коробка с перьями на лету врезается мне в плечо. Содержимое рассыпается по полу. — Собери это. Быстрее. — Слушаюсь, Ваше Высокопреосвященство. Хорошо иметь ученика. Экономишь на слугах. Надо будет не забыть об этом, когда заведу своего. Интересно, сколько неофитов сломалось на этом этапе? Все они были вэлами. Не верю, что какому-то кардиналу пришло бы в голову выбрать в преемники простолюдина. Сколько мальчиков из благородных семей расплакалось, убирая покои учителя? Перья ложатся ровными рядами. Ничего, Гленн. Множество титулованных юношей почитают за честь служить пажами при дворе короля. Там им дают разные поручения, полагаю, не всегда приятные. Если они справляются, то я, Альгер, справлюсь тем более. Похоже, не один несчастный гусь был ощипан, прежде чем коробка заполнилась. Так можно всю ночь ползать на коленях. Надеюсь, Вашеству не придет в голову рассыпать еще мешок пшена или другой мелкой крупы. — Довольно. Поздно. Убери со стола и заканчивай. Ура! Есть Бог на свете. Собирать книги значительно легче, чем таскать сундуки. Правда, к дальнему концу стола не добраться, и мне приходится почти лечь на него, наклонившись вперед. Сильная рука Дэвида прижимает меня к столешнице. Другой он задирает полы моей сутаны. Что он собирается сделать? Высечь меня, как нашкодившую малолетку? Это уж слишком, Ваше Высокопреосвященство. Сзади слышен шорох ткани. Ироничная веселость мигом слетает с меня. Ученик дает согласие на абсолютное подчинение учителю. Он может сделать со мной все, что угодно. Самое неприятное, что я не вижу его и не могу разгадать его намерений. Пока не бьет. Рассматривает? Горячая волна стыда бросается в лицо. Даже хуже, чем с Ульрихом. Там я, по крайней мере, стоял к противнику лицом. Дэвид молча касается моих ягодиц. Невыносимо стыдно. Ему видно все, как на ладони. Мне хочется умолять его престать, но нужно молчать и стоять спокойно. Это всего лишь испытание. Кардинал не причинит мне зла. Легкий шлепок ладонью. Он не станет пороть своего любимого мальчика розгами. Поглумится немного и уйдет. Ему нужно доказательство моей покорности. Он его получит. Как я буду потом смотреть ему в глаза? Тише. Успокойся. Самого Папу осматривают перед вступлением в сан, дабы убедиться, что он мужчина. У Дэвида была возможность видеть мое мужское естество, но если правила игры таковы, мне остается принять их. Я глубоко вдыхаю. Переживем и это. Еще один шлепок. Острая раздирающая боль толчками входит внутрь. Нет! То, чего я так ждал, оборачивается холодным насилием. Долгие нежные ласки, объятья и поцелуи, которыми я грезил бессонными ночами, лежа рядом с возлюбленным, превращаются в механическое движение раскаленного кола, разрывающего внутренности. Зачем люди делают это? Мне говорили, что в первый раз будет больно, но я представить себе не мог, насколько. Вперед. Назад. Как с Ульрихом, но не сжать зубы. Не шевельнуться. Так насаживают на булавку живую бабочку, пригвождая ее к куску картона. Я распластываюсь по столешнице. Вжимаюсь щекой в гладкое дерево. Впиваюсь ногтями в край стола. Не кричать. Дэвид движется внутри. Каждый толчок сокрушает мои представления о любви и доверии. В мире нет ничего, кроме насилия и власти. Внезапно поднявшийся ветер плачет за окном. Плачь за меня, демон. Ты пытался предупредить. Я сам пошел на это. Плачь. Во мне не осталось ничего. Даже слез. Движения Дэвида становятся плавными. Боль притупляется. Выжженное дотла, непристойным образом распятое тело оживает. Мучительная тянущая пульсация поднимается вверх по животу. Такое случалось со мной во сне. Мне известно, к чему это ведет. Я непроизвольно двигаюсь в такт Дэвиду, медленно взбираясь по шаткой лестнице удовольствия. Шум ветра стихает. Незримый демон уносится прочь. Мы остаемся вдвоем. Единое целое, совокупность желания и боли. Рука Дэвида, сжимающая мое плечо, подобна королевскому мечу. Посвящаю тебя в рыцари, сын мой. Инициация. Слово загорается перед моими глазами золотыми буквами. Вот почему ученик кардинала обязательно должен быть девственником. Прежде чем начать учиться, он преподносит учителю себя. Целиком, без остатка. Прими жертву, божественный Дэвид. Я твой. Словно в ответ на эту мысль, внутрь бьет огненная струя, и сам я растворяюсь в потоке хлынувшего семени. Счастье растекается по телу от макушки до кончиков пальцев. Ради этого стоило вытерпеть что угодно. Дэвид убирает руку. Мне хочется броситься ему на шею. Рассказать о перенесенных страданиях и радости. Услышать в ответ слова утешения и любви. Увы. Взгляд кардинала холоден. Одним резким движением он одергивает сутану («даже не разделся», — разочарованно думаю я) и, выходя, бросает через плечо: — Приведи себя в порядок и иди в спальню. Сменяя удовольствие, возвращается боль. Колени дрожат. Трясущиеся руки с трудом расправляют складки одежды. «Может, в спальне все будет по-другому?», — робко спрашивает надежда. Я качаю головой: «Вряд ли». Дэвид лежит в постели. Повелительным жестом указывает на покрывающий пол ковер. — Здесь. — Что, Ваше Высокопреосвященство? — Можешь спать здесь. Потуши свечи. — Благодарю вас, Святой Отец. Не раздеваясь, я сворачиваюсь на ковре, подложив руку под голову. Избитая собачонка у ног Хозяина. С Днем рождения, милорд Гленн.