Tabula Rasa

— Сплошное надувательство, — возмущается лекарь четыре дня спустя, рассматривая ровную кожу у меня на груди. — Вы разочарованы, Венсан? — Нет. Я удивлен. Признайся, Гленн, все-таки ты оборотень. — Обычный человек, честное слово. — А это что такое? — Чудо Господне. — Раньше подобные чудеса с тобой происходили? — Не раз. Мне уже доводилось умирать. — Кто-нибудь видел, насколько быстро ты поправляешься? — Епископ, то есть, кардинал, и монастырский лекарь, Отец Марк. Они-то и сочли это чудом. — Помнится, ты говорил, что знаком с Его Высокопреосвященством. Чем ты занимаешься? — Учусь в семинарии. — Семинарист?! Венсан глядит на меня широко раскрытыми глазами и начинает хохотать. — Гентер, поди сюда! — Что случилось? — Гентер распахивает дверь, стремительно входя в комнату. — Он семинарист! Подумать только! Оборотень с пентаграммой на шее, старший Альгер, головная боль всей Альгерты — семинарист! — Почему это я — головная боль? Венсан смеется надо мной или мне кажется? — Год назад двор трепетал от мысли, что ты вломишься в Рьян с армией и заявишь о праве на престол. — Я не собирался этого делать! — Епископ утверждал то же самое при встрече с Эдуардом, но голова от тебя у всех побаливала. С ума сойти! Семинарист! — Не беспокой его, — вмешивается Гентер, — мальчик чуть Богу душу не отдал. — Душу? Посмотри на него, — Венсан откидывает одеяло, — видишь рану? И я не вижу. — Но ведь была. — Куда делась? — Черт его знает. Я резко натягиваю на себя одеяло. Оба вэла, недавно внимательные и терпеливые, ведут себя с ошеломляющей бесцеремонностью. Кто дал им право обращаться со мной, как с куклой? Накрывать, раскрывать, разглядывать? Я не желаю становиться мишенью для насмешек и поводом для обсуждения в моем же присутствии. — Осмелюсь напомнить, благородные вэлы, — стараюсь произнести я как можно тверже, — что, несмотря на мнимое родство с Его Величеством, мой нынешний титул является подлинным и равен по высоте вашим. Венсан перестает смеяться. — Я не преступник и не беглый каторжник, — продолжаю я, — в звании семинариста нет ничего смешного. Если вам угодно отправить меня к королю для дознания, пусть он принимает решение, но до тех пор прошу вас относиться ко мне с должным уважением. В наступившей тишине Гентер по-звериному мягко, крадучись, отходит к стене. Прижимается к ней спиной, будто перед нападением. Лицо его каменеет, приобретая холодно-высокомерное выражение. Пальцы поддергивают манжеты рубашки, освобождая кисти. В потемневших глазах вспыхивает недобрый огонек. Если раньше я сомневался в его принадлежности к сонму убийц, теперь сомнения рассеялись. — Для начала научись вести себя в приличном обществе, щенок. Я резко сажусь в постели. — Не ты ли собрался меня учить? Побледневший Венсан толкает меня обратно на подушки («Лежать!») и встает перед Гентером. — Перестань! Он равный! — Мы его приютили, полечили, — по-кошачьи нежно мурлычет Гентер, делая шаг вперед. Рука его тянется к поясу с пристегнутым изящным стилетом в кожаных ножнах, — а он нам дерзит. — Не трогай его, — лекарь перехватывает руку друга, не давая вытащить оружие. Ни епископ, ни Ветер, ни жизненный опыт не научили меня думать. Вэл Адам оказался лучшим учителем. Его урок я усвоил. Никому нельзя позволять называть тебя щенком. Если нет сил, оружия, рук — обороняйся словом. — Меня лечил Венсан. Вовсе не вы! — Где бы ты был, если бы я его не уговорил?! — Прекратите оба! — одной рукой Венсан отталкивает Гентера, другой хватает со стола стеклянную вазу, полную роз, и с силой швыряет ее на пол, — не добавляйте мне работы! Я не белошвейка, чтобы штопать вас по очереди! Осколки стекла разлетаются по комнате. Свежие пурпурные цветы безжизненно падают в лужу на полу. Испуганные слуги, заслышав грохот, появляются в дверях. — Уберите! — бросает лекарь. Появление людей разряжает обстановку. Гентер забирается на подоконник открытого окна, расстегивает воротник рубашки, полной грудью вдыхает воздух. Венсан подходит к нему, обнимает за плечи. Они похожи на братьев, поддерживающих друг друга в любых обстоятельствах. — Вазу разбил, — укоризненно качает головой Гентер, — она мне нравилась. — Купишь другую, — легкомысленно отмахивается Венсан. — Другой такой нет. — Дорогой, мне известна твоя привязанность к вещам, но я побоялся, что ты убьешь Гленна. — Запросто бы убил. — Стоило спасать меня ради того, чтобы убивать, — не выдерживаю я. — Вот и я говорю — не стоило, — Гентер спрыгивает с подоконника, пинает носком ползающего на коленях слугу, — пошел вон. — Что сделано, то сделано, — лекарь поднимает мокрую розу и бросает в окно, — переделывать не стану. Не просите. — При дворе, Гленн, — начинает Гентер, но внезапно оборачивается на звук торопливых шагов в коридоре и удивленно поднимает бровь, — Вега? Жестокий предводитель разбойников, юноша со звездным именем, Вега, едва ли старше меня. Не будь на нем мужского костюма, я принял бы его за девчонку. Прямые белоснежные волосы окутывают его плащом, доходя до середины спины. Длинные, загнутые кверху ресницы, окаймляют светло-зеленые, будто подведенные углем, глаза. Хрупкая фигура и тонкие, идеально правильные черты лица не вяжутся с образом вора и убийцы. Затянутый с головы до ног в белый атлас, он похож на юного принца из волшебной сказки. Маленький кинжал с украшенной алмазами рукояткой, заткнутый за широкий узорчатый пояс, кажется детской игрушкой, не способной причинить вред. — Хорош, — одобрительно кивает Гентер, — успел добраться до Рьяна, приодеться и вернуться? Быстро же ты. — Я выехал сразу после беседы с вами, вэл Гентер, за два дня добрался до столицы, а обратно долетел менее чем за сутки. Лошади у папеньки резвые, — Вега улыбается, показывая ровные белоснежные зубы. — Оставь официальный тон, мой мальчик. Ты теперь один из нас. Тут все свои. Кстати, познакомься, это Гленн, графский отпрыск на службе Святой Церкви. Вега поворачивается ко мне и отступает, невольно вздрогнув. Я ехидно улыбаюсь, показывая ему краешек пентаграммы. — Совсем не горячая. Потрогайте, вэл Вега. — Вы знакомы? — озадаченно интересуется Гентер. — Немного, — в самообладании Веге не откажешь. Он вновь улыбается, отвешивая легкий поклон, — с воскрешением, вэл Гленн. — Только не говори, что это ты ударил его ножом. — Честное слово, не я, вэл Гентер. Я нашел его в лесу без признаков жизни и решил оставить на пропитание зверюшкам. Но об этом в другой раз. Я приехал за вэлом Венсаном. — Какого черта тебе нужно, Вега? — ворчит Венсан, — если король опять поранил пальчик, так и знай, я никуда не поеду. — Ваша сестра нездорова. — Ви? Что с ней? — Венсан вскакивает, опрокинув кресло. — Ничего серьезного. Немного простыла. Говорит, что никому не позволит себя лечить, кроме вас. — Гентер, прости, нужно ехать, — быстро говорит Венсан. Внезапная дрожь пробегает по его плечам. — Поезжай. Твои вещи я пошлю следом. Сообщи, если понадобится помощь. — Я отвезу вас, вэл, — Вега направляется к выходу, жестом приглашая Венсана следовать за ним, — запряженная карета стоит под окнами. Если поторопимся, к полуночи будем в Рьяне. На пороге Венсан в нерешительности останавливается. — Как же я поеду, Гентер? — Что не так, дорогой? — Гленн еще не поправился. — Он в полном порядке. — Нет. Ему надо лежать. — Я присмотрю за ним, не переживай. — Боюсь, вы друг друга поубиваете. С вашими-то характерами. — Меня он не убьет. Силенок маловато. А если я его нечаянно удушу — будет повод выпить за упокой. — В одиночку пьют только законченные пьяницы. — Дождусь тебя. Выпьем вместе. Поезжай. Мы справимся. Я тебе напишу через денек. # — Значит, тебя отделал не Вега. Кто же? Гентер сидит, скрестив ноги, на мягкой звериной шкуре перед пылающим камином. Я пристраиваюсь рядом. Перед нами стоит большое блюдо с жареным мясом и хлебом. Мне нравится привычка вэла ужинать на полу при свете пламени. — Один семинарист. Ульрих. — Чем ты ему не угодил? — Откусил ему член. — Великолепно! — Гентер поднимает бокал, — за семинаристов и их невинные развлечения! Идея податься в священники в твоем случае не глупа. Однако относиться к этому серьезно — задача не из легких. Не хотел бы я оказаться на твоем месте. — Путь священника представляется вам несерьезным? — На этом пути много подводных камней. Не пойми меня неправильно. Я не еретик. Христос кажется мне привлекательным. Большинство людей получают удовольствие, внимая историям о чужих страданиях. Это будоражит их воображение и возбуждает плоть. Кроме того, людям лестно, что жертва идет на муки во имя спасения их душ. Человеческое тщеславие тешится подобными мыслями. Кто из нас не тщеславен? В образе Иисуса мне видится один, но весьма существенный недостаток. Он не вызывает желания. Несмотря на то, что страдания Спасителя находят отклик в нашей душе, вряд ли кто-то, женщина или мужчина, всерьез представляют сцену соития с ним. — Мария Магдалина? — Прямых указаний на консумацию брака в Писании нет. Было между ними что-то или дело обошлось омовением ног — неизвестно. Человек, обладающий разумом и бессмертной душой, по сути, остается животным. Плотское желание — основная составляющая его естества. Отними его, что останется? — Можно найти счастье в заботе о ближних, бескорыстном служении, искусстве, науке, власти, наконец. — И так до бесконечности. Это удел избранных. Много ты видел людей, добровольно отказавшихся от любви во имя служения? — Целый монастырь. — Не лицемерь, пожалуйста. В смысле, лицемерь, но неявно, исподволь. Иначе те, кто владеет этим искусством, почувствуют фальшь и поднимут тебя на смех. — А вы им владеете в полной мере? — Меня больше привлекает позиция грубой силы. Но сутана и откровенное насилие — вещи несовместимые. Христа хочется пожалеть, утешить, погладить по головке, но для истинного поклонения этого мало. Вера и любовь чахнут без страсти. Пока христианство не признает право человека на воплощение естественных желаний, оно обречено иметь противников. — Вы считаете борьбу с ересью бессмысленной? — В древнем Китае говорили: «Не суйся в бесполезное дело». Получается несправедливо: близость с дьяволом нетрудно представить и даже доказать (под пытками), а чистое божественное начало существует незримо. К нему нельзя прикоснуться, вдохнуть, попробовать на вкус. Верующим остаются слепые догмы и страх перед инквизицией. — Не боитесь инквизиции? — Чего мне бояться? Я добрый католик, посещаю мессы и жертвую на храмы. Где теперь твой Ульрих, Гленн? — Не знаю. — Вас кто-нибудь видел? — Не думаю. — В таком случае он может оставаться в семинарии и делать вид, что ничего не знает. До приезда кардинала тебе опасно туда возвращаться. — Как я узнаю, что он приехал? — Я тебе скажу. — Он может вернуться через два, а то и три месяца. Что мне делать все это время? — Жить здесь. — Но, — пытаюсь возразить я, — вэл Гентер, я не смею обременять вас и пользоваться вашим гостеприимством всю осень. К тому же, у меня ничего нет с собой, даже одежды. — Я был бы плохим хозяином, если бы не позаботился о мелочах, — отмахивается Гентер, — одежда для тебя готова. Прости, не посоветовался с тобой, но, вроде, никто еще не обвинял меня в отсутствии вкуса. В Рьяне сейчас все равно делать нечего, разве что умирать от скуки. Дворец большой, места хватит, а ешь ты мало. Гентер разламывает пополам круглый хлеб. — Бери немедленно, а то Венсан мне голову снимет. Я принимаю хлеб. Вторая половина остается у Гентера. — Теперь вы меня не убьете. — Откуда такая уверенность? — Этим вы нарушили бы древнейший закон гостеприимства. Преломившие хлеб не враждуют. — Черт возьми! — Гентер хлопает себя по лбу, — забыл! Ловко ты меня подловил, семинарист чертов. Далеко пойдешь. Одно радует: коротать время с умным человеком приятнее, чем с глупцом. Я отщипываю от хлеба кусочки. Скатываю их в шарики. Пробую языком гладкую поверхность. — Не балуйся, — ворчит Гентер. — Я не голоден. И у камина жарко. Можно открыть окно? — Все ему не так, — вэл встает, открывает рамы, — ладно, посиди немного у окна. А я займусь любимым делом. Он достает резную деревянную шкатулку, ставит на подоконник, открывает серебряным ключиком. Внутри лежат письма. Множество больших и маленьких конвертов, благоухающих духами. — Что это? — Записочки поклонниц. — Так много? — Здесь малая часть. — Что вы намерены с ними делать? — Увидишь. Гентер поджигает кончик длинной лучины и касается первого письма. Бумага загорается мгновенно. Сине-желтое пламя ползет по листу. — Зачем? — Они красиво летят. Гентер бросает горящее письмо вниз, в темноту сада. На лету оно похоже на маленькую огненную комету, а достигнув плит террасы, разбивается о них золотыми искрами. Второе письмо следует за первым. — Мне кажется, это жестоко, — говорю я, не отрывая глаз от огненного полета. — Почему? — Гентер свешивается вниз, любуясь искрами, — дамы хотели доставить мне удовольствие. Я его получил. — Что, если бы ваше письмо постигла та же участь? — Я не пишу любовных писем, Гленн. Сильные чувства можно передать лишь глядя в глаза. Остальное — трусость и жеманство. Да и не в любви дело. Дамы желают заполучить меня в свою коллекцию, только и всего. — Можно попробовать? Гентер без слов передает мне конверт и лучину. Поджигая письмо и бросая его в окно, я чувствую себя святотатцем, убийцей иллюзий. Чувство вины и пьянящая вседозволенность кружат голову. — Едва ли Герострат уничтожил храм с единственной целью войти в историю. Думаю, ему нравился сам процесс, — Гентер закрывает шкатулку, — на сегодня хватит. — Пожалуйста, не уходите, — мне хочется продлить очарование ночи, подольше остаться в теплой душистой темноте, смотреть на догорающие искры. Отчего все хорошее заканчивается так быстро? — В семинарии романтикой не разживешься? — смеется Гентер, — прокатимся верхом перед сном? — Но уже далеко за полночь. — Ну и что? Кто нас накажет? Тебе надо устать, Гленн. Так, чтобы глаза закрывались и не было сил ни о чем сожалеть. Поехали. Или боишься? Не сочтя нужным отвечать на его гнусные намеки, я иду одеваться. # Мы мирно едем по дороге вдоль леса, беседуя о жизни в семинарии, когда позади раздается волчий вой. — Дьявол! — вырывается у Гентера. Моя молодая лошадка застывает как вкопанная, дрожа всем телом. Конь Гентера взвивается на дыбы и мчится вперед. Два быстрых молодых волка догоняют его, одновременно прыгают, впиваясь в горло с обеих сторон. Секунды превращаются в часы. Я с ужасом наблюдаю, как неправдоподобно медленно конь падает, погребая под собой всадника. Волки продолжают рвать шею лошади. Позади снова раздается вой. Стая во главе с огромным черным волком настигает меня. Время останавливается совсем. Вожак приближается. От него нет спасения. Все, что я могу сделать — попытаться задержать волков. Пока они займутся мной, Гентер, дай Бог, успеет воспользоваться кинжалом. Выпутается, если повезет. Я спрыгиваю с дрожащей лошади и поворачиваюсь лицом к зверю. Он замедляет свой бег, но неотвратимо движется вперед. Краем глаза я улавливаю алый отблеск, исходящий откуда-то снизу. На секунду опускаю взгляд. Пентаграмма на моей груди полыхает огнем. Синие глаза черного волка смотрят на меня в упор. — Говори с ним! Говори! Говори! — кричит в ушах невидимый Ветер, — говори! Волк стоит на расстоянии вытянутой руки. Угольно-черная шерсть топорщится на загривке. Острые клыки обнажаются в немом оскале. Оборотень. Откуда пришло это знание? Из каких древних глубин? Позже, вспоминая произошедшее, я скажу себе, что черных волков с синими глазами в Альгерте не бывает. Их шкура всегда светло-серая, а глаза желтые. Сейчас я об этом не думаю. «Оборотень», — шепчет сознание. «Не молчи», — умоляет Ветер. — Отпусти, — тихо говорю я, глядя в глаза черного волка, — отпусти. Позже сочтемся. Впереди, придавленный лошадиной тушей, кричит Гентер: «Беги!». Бежать некуда. Я стою на месте, не отпуская волчий взгляд. Услышь меня, зверь. Мы встретимся. Я верну долг. Золотой круг с впаянной внутрь пятиконечной звездой раскаляется добела, не причиняя боли. — Отпусти. Зверь отворачивается, обводит взглядом стаю и негромко рычит. Волки замирают, поднимают уши, слыша его призыв. Медленно отходят. Через секунду стая, собравшись воедино, исчезает в лесу. Я бросаюсь к Гентеру, тяну его за руку, с трудом освобождая из-под бьющейся в агонии лошади. — Жив?! — мне не до формальностей и вежливости. — Жив. Немного помят. Гентер встает на ноги, трясет головой. — Где волки? — Ушли. — Почему? — Откуда мне знать? — Потуши, — вэл указывает на пентаграмму на моей груди, — сгоришь. Я осторожно касаюсь знака. Огонь гаснет под рукой. Золото становится холодным металлом. — Черт! Жалко! — Гентер окидывает взглядом лошадь, доставая из ножен кинжал, — не спасти. Он опускается на колени. Резким движением перерезает хрипящее горло. — Как доберемся? — На моей. Вынесет. Я легкий. — Садись в седло. Пойду пешком. — С какой стати? — Ты ранен. — С ума сошел! Я был ранен сто лет назад. Забирайся, Гентер. Доедем как-нибудь. # — Пора прощаться, Гленн, — Гентер крепко пожимает мне руку, — кардинал вернулся. Ищет тебя, должно быть. Я отвечаю на рукопожатие. — Спасибо тебе. — И тебе спасибо. Приезжай. Если меня не будет, дворец в твоем распоряжении. Устанешь от семинарских строгостей — загляни. Выпей вина. Сожги пару писем. — Надеюсь, Вашество примет решение. Если он скажет «да», мы скоро уедем в Рьян. — Там и встретимся. — При дворе мне никто руки не подаст. — На мою можешь рассчитывать. Жалеть не стану, это не в моих свойствах, но при случае замолвлю за тебя словечко перед Эдуардом. — Спасибо. — Довольно. На сегодня хватит благодарностей. Удачи, Гленн. В длинном бирюзовом плаще, отороченном мехом, на высокой белой лошади я подъезжаю к воротам монастыря.