Tabula Rasa

— Не двигайся! — предостерегает тело. — Шевелись! — приказывает разум. Пока они спорят, я вслушиваюсь в голоса над собой. — Откуда покойник? — Не знаю, Вега. Точно не наш. — Конкурентов нам не хватало. — Бросить его в воду? — Брось. Крест сними. Все хлеб. Холодные пальцы касаются моей шеи. — У него дьявольский знак! — Что еще за знак? — Пентакль! — Золотой? — Вроде. — Снимай. — Боязно. — На том свете будешь бояться, когда я тебе кишки выпущу. Снимай! Вновь прикосновение руки к шее. — Черт!!! Он раскаленный! — Брешешь! — Потрогай сам. Третье касание. — Храни нас Святая Дева. Правда, раскаленный. Пойдем отсюда по-хорошему. — А с телом что? — Пусть лежит. Звери съедят. — Может, сжечь? — Гентер приехал. Увидит костер, пришлет стражу. Я с ним разбираться не хочу. Пойдем. Разбойники. Ветер вчера рассказывал про разбойников. Леденящий ужас охватывает меня. Не страх, не паника. Ужас, выступающий на коже липким холодным потом. Я не боюсь лихих людей. Дело не в них. Случилось что-то очень плохое. Совсем плохое. Имя ему — Смерть. Ульрих убил меня вчера. Я не успел позвать Ветра раньше, чем остановилось сердце. Все произошло слишком быстро. Не достигнув шестнадцатилетия, я, Гленн Альгер, старший сын короля Альгерты, погиб от руки глупейшего из семинаристов. Я готов расплакаться от жалости к себе, но не успеваю. Капли, одна за другой, падают на лицо. Дождь? В аду? Так не бывает! Просыпайся, дорогой. Я лежу на мягких еловых иголках. Начавшийся дождь шумит в густых ветвях. Сырой туманный рассвет нехотя вползает в лощину. Место, где разбойники прячут свои жертвы. Помню. Вчера мы проезжали мимо. Должно быть, Ульрих довез меня сюда на лошади и скинул вниз с холма. Рукоятка ножа по-прежнему торчит из моей груди. Почему Ульрих его не вытащил? Побоялся, что кровь хлынет фонтаном, и нас найдут по кровавым следам. Логично. Нелогично жить после того, как в сердце воткнули нож. Я снова скашиваю глаза, рассматривая рукоятку. «У Ульриха все не как у людей». Благослови вас Господь, Отец Марк! Ульрих ударил меня справа, полагая, что именно там находится сердце, и был настолько уверен в моей смерти, что не удосужился проверить, дышу я или нет. Глупец! Остается вспомнить, что расположено справа. Легкое. Он проткнул мне легкое. Я жив лишь потому, что нож закрывает рану. Стоит его вытащить, и я немедленно умру. Опытный лекарь вроде Отца Марка попытался бы помочь, но до монастыря мне не добраться. Рассчитывать на разбойников не приходится. Они и убить-то меня побоялись, не то, что помощь оказать. Почему пентаграмма показалась им раскаленной? Вполне прохладная, я не чувствую никакого жара. Ветер постарался? Должно быть. Спас меня от разбойников и бросил умирать в лесу. Как он говорил? Простая демоническая практика. Жажда, злая свидетельница кровопотери, начинает вступать в свои права. Я открываю рот, ловя капли дождя. Что я буду пить, когда он кончится? Сколько пролежу, прежде чем провалюсь в милосердный сон смерти? Я мысленно представляю лицо Дэвида. Он не найдет меня, вернувшись, и не узнает, что обглоданные зверями кости его мальчика лежат неподалеку. Я не хочу умирать, не поцеловав его. Мы могли бы всю жизнь быть вместе. — Жалко себя? — черный лохматый чертенок, плод начинающегося бреда или посланник Ветра, сидит на пеньке и озадаченно чешет затылок. — Очень, — мысленно отвечаю я. — Дорога там, на холме, — покрытый шерстью пальчик указывает вперед. До холма и правда недалеко. Для здорового человека недалеко. — Не смогу… — Тут волки водятся, — лучезарно улыбается чертенок и исчезает. Мысль о волках приводит меня в чувство. Любая смерть лучше, чем быть съеденным заживо. Волки придут на запах крови раньше, чем я успею умереть, и кто сказал, что начнут с горла? Все что угодно, только не это. Дорога близко. Встать я не сумею, но попытаться доползти можно. Я очень медленно перекатываюсь на здоровый бок. Нож поворачивается внутри. От внезапной боли и удушья темнеет в глазах. — Страшно больно или больно страшно? — возникший вновь чертенок резвится, прыгая вокруг на лохматеньких ножках. Я сосредотачиваю взгляд на нем, не позволяя сознанию угаснуть. Молодец, малыш. То, что нужно. Нынешний семинарист, возможно, будущий кардинал Альгерты, я готов признаться в любви всем лохматым бесятам на свете. Появись вместо него ангел с любящим взором полным сочувствия, или сама Дева Мария, они не заставили бы меня сдвинуться ни на йоту. Ирония чертенка будит веселую злость. Он скалит белые зубы, дразнясь и кривляясь, и мне так хочется дернуть его за хвост, что я понемногу ползу вперед. Проходит тысяча лет, прежде чем мы достигаем подножия холма, и там наше путешествие заканчивается. Увлеченный погоней, я неосторожно задеваю рукоятку ножа рукой и не могу сдержать крик. Какая неосторожность. Крик будит в груди безудержный кашель. Я складываюсь пополам, не в силах остановить его. Во рту появляется металлический вкус. Кровь течет по подбородку, падая каплями на траву. Ритм сердца сбивается. Частые слабые вдохи приносят слишком мало воздуха. Тело корчится в судороге, отбиваясь от смерти. Я снова теряю сознание. Боль немного утихает, но от слабости я едва могу шевельнуться. На траве видны отвратительные бурые сгустки. Сидящий рядом чертенок горестно всхлипывает, кулачками размазывая слезы по мордочке. — Почему ты плачешь, малыш? — спрашиваю я его. — Ветер меня побьет. — За что? — Не сумел помочь. Все-таки Ветер. Странного он прислал помощника. Что может маленький бесенок? Неужто в аду не нашлось никого посильнее? Посмеяться над нами решил? — Ты не виноват. — Знал бы, что ты слабак, не стал бы связываться. — Я не слабак. Не может человек ползти с ножом в груди. — Так я и знал. Все люди слабаки. Ветер меня испепелит. — Не испепелит. Он добрый. — Добрый? Он лучший убийца среди демонов! — Не станет он обижать малышей. — Мало ты его знаешь. Ему все равно, кого убивать. Ох, бедный я, бедный! — Подожди, не плачь. Я отдохну чуть-чуть и попробую двинуться дальше. — Бесполезно! — Как это — бесполезно? Я понимаю, что умираю, но не хочу, чтобы мне об этом заявляли прямо. Ему велели помогать, а не хоронить меня заживо. — Не успеем. — Куда? — На дорогу. — Перестань, у нас полно времени. Утро только начинается. До темноты поднимемся как-нибудь. — Нельзя до темноты! — бесенок ревет в голос, и во мне поднимается злость. Кому здесь плохо, черт возьми? Я еще утешать его должен! — Не успеем, — воет малыш, — Гентер через полчаса проедет мимо. Не заметит нас — пропадем! Тридцать минут на подъем по холму. Нереально. — А в следующий раз когда он проедет? — Через неделю. Неделю я не проживу. Счет идет на часы, может, на минуты. Внутри из-под лезвия ножа продолжает тихо струиться кровь. При всей моей способности к самоисцелению, рана слишком серьезна, чтобы исчезнуть сама собой. И нож… Не убрать. Не вытащить самому. Мне нужен Гентер. Он непредсказуем и опасен. Не знаю, чем кончится наша встреча, но, похоже, кроме него и разбойников по этой чертовой дороге никто не ездит. Разбойников я уже слышал. Они мне не понравились. Остается уповать на то, что любовник моего брата окажется лучше. — Попробуем успеть, — говорю я чертенку, — надо же спасти твою лохматую шкурку! — Боком ползи, — напутствует он. — Обойдусь без советов. Помог бы. — Как? — Не знаю! Мохнатые ручонки вцепляются в воротник рубашки и тянут его вверх. Проку от этого никакого, но титанические усилия бесенка поистине уморительны. — Не спеши, — я усмехаюсь, сплевывая кровавую пену, — не пристало принцу приходить на свидание первым. Не смотреть вверх. Если оценить расстояние до вершины здраво, путь покажется бесконечным. Доберусь неожиданно — будет приятный сюрприз. Мокрая трава не дает опоры, скользит под руками, вырывается с корнем. — Цепляйся за вереск, — подсказывает чертенок, — выдержит. Жесткие ветви вереска царапают руки, но не ломаются под весом тела. Дело идет быстрее. — Полезное растение, — разглагольствует бесенок, удерживая мое сознание на плаву, — наши соседи из него питье делают. С ног валит. — Я бы предпочел тинко. Мне нравится, что с ним можно беседовать мысленно, не тратя силы на разговор. После приступа кашля я боюсь открыть рот, хотя мне приходится это делать, чтобы сплюнуть очередную порцию крови. — Тинко нет. Ветер сказал, поцелуй пентаграмму, полегчает. — Что ж ты молчал? — Забыл. Я прижимаю золотой круг к губам и чувствую прохладу родниковой воды. Жидкое золото проникает в кровь. Внутри меня встает ласковое летнее солнце. Золотой свет струится по венам, заставляя сердце биться сильнее. Неожиданный прилив силы толкает меня верх по холму, к утоптанному песку дороги. — Быстрее, Гленн, — вопит бесенок, — Гентер близко. Вдалеке слышится стук копыт. Нечеловеческим усилием, зажав пентаграмму в зубах, я перекидываю тело на дорогу и падаю на спину. Если меня не заметят, я не смогу ни крикнуть, ни пошевелиться. Последний рывок полностью вымотал меня. Звук приближается, становится громче. — Летняя карета. Пара лошадей. С этим я справлюсь, — шепчет чертенок. — Как? — Велю им остановиться, — просто отвечает он, — дальше ты сам. Выживешь — не забудь сказать Ветру, что это я тебя спас. Прощай! Он касается моей руки мохнатой лапкой и бежит прочь. Грохот копыт настигает меня и в то же мгновение замирает. # — Какого черта? — слышится повелительный голос. — Лошади встали, вэл. — Пойди посмотри, что случилось. Кто-то спрыгивает на землю. Надо мной возникает красивый крепкий юноша в лакейской ливрее. — Мальчик, вэл. С ножом в груди. — Живой? — Глаза открыты. — Я спрашиваю, живой? — Кажется, да. — Неужели трудно понять? — ворчит голос. Хлопает дверца кареты. Вэл Гентер опускается рядом со мной на колено, не гнушаясь дорожной пылью. — Слышишь меня? Я пытаюсь ответить, но очередной прилив крови в горле мешает говорить. — Не довезем, — облегченно вздыхает слуга. — Попробуем. — Он карету испачкает. — Высеку, — коротко бросает Гентер, — подними его. Осторожно! Они устраивают меня на бархатном сиденье кареты, подтолкнув под голову подушки. — Видели, что на шее у него, господин? — Ничего особенного. Пентакль. — Плохой знак. Нога ведьмы. — Ослиные уши! Наших недалеких предков этот знак защищал от всякого зла. Видишь, мальчишка еще жив? — Ненадолго. — Мог бы сразу погибнуть. Интересно, сколько он тут пролежал? — А кольцо заметили, вэл? — У тебя человек на руках умирает, а ты колечки рассматриваешь. — Да оно же как у короля! — Не может быть. Гентер бесцеремонно берет мою руку, касается перстня. Я боюсь, что он снимет его, и из последних сил сжимаю пальцы, впиваясь ногтями в ладонь. — Тише, не дергайся, — вэл накрывает мою руку своей и обращается к слуге, — марш на козлы! Чтобы через четверть часа был дома! Карета мягко движется вперед, унося нас от сырого обиталища разбойников. Гентер придерживает мне голову, молча вглядываясь в лицо. Его мучит любопытство, но он не произносит ни слова, и я благодарен ему за молчание. Он не выдерживает уже на подъезде к дворцу. В тишине остановившейся кареты Гентер задает единственный вопрос: — Кто ты, мальчик? Закусив губу от напряжения, я приподнимаю правую руку, демонстрируя перстень Альгеров. # Лепнина на белоснежном потолке напоминает мне узоры ковра в покоях Его Преосвященства. Лабиринт, в котором можно плутать вечно и никогда не найти выход. Лежа на твердой поверхности стола, я бездумно разглядываю лепной орнамент и прислушиваюсь к возне вокруг. — Сможешь, Венсан? — Ты чудовище, Гентер. — Ты лучший лекарь Альгерты. — Опять ты заставляешь меня работать. В прошлый раз заманил живописными видами и прелестными овечками. В итоге мне пришлось неделю возиться с твоим проколотым плечом. Ты поклялся тогда, что в следующий раз я отдохну как следует. И что же? Стоило приехать, ты подсовываешь мне бездыханный труп и требуешь, чтобы я его оживил. Так мы не договаривались. — Не совсем труп. Не вполне бездыханный. Немного он все-таки дышит. Неужели тебе не интересно попробовать? — Я занимаюсь врачеванием из любви к искусству, Гентер. Однако я не просил выискивать интересные случаи каждый раз, как приезжаю к тебе в гости. Куда тебя черти понесли в такую рань? — Хотел встретиться с Вегой. «Господи, они заодно!». — Зачем? — Нужно предупредить, чтобы он перестал маяться дурью и вернулся в Рьян. — Так его там и ждали. — Не поверишь, ждут. Папаша его отдал Богу душу. Вега — единственный наследник. — Ты поехал в этот вертеп под соломенной крышей? — Вертеп? Не преувеличивай. Обычный сарай. — В таком костюме? В карете? Ты спятил! — Что мне сделается? Вега мне по гроб жизни обязан. — Еще бы. Ты позволяешь ему разорять свои земли. — Громко сказано, Венсан. Мальчику надо на что-то жить. — Пусть бы промышлял в другом месте. — Его неминуемо поймали бы и повесили. — Заботишься о ближних? — Не обо всех. Вега — славный малый. Ему просто не повезло с отцом. — Что они не поделили? — Деньги, как обычно. Мальчик хотел порезвиться. Старый хрыч зажал золото, словно в могиле оно ему пригодится. К счастью, старику пришел конец. Теперь Вега вернется в столицу и заживет, как человек. — А если всплывет, чем он промышлял последние два года? — Брось! Кому какое дело? Я потому и позволил ему бесчинствовать здесь, чтобы он не ломал себе жизнь. — Что с его подельниками? — Сдаст их королевской страже. — Неужели сдаст? — Конечно. Кто они ему? — Они на него донесут. — Не смеши. Слово разбойника против слова дворянина. Кому поверят? Если будет нужно, я засвидетельствую, что все это время он провел у меня. — Чем он тебя пронял? — Люблю красивых людей. — Красивых юношей? — Людей, Венсан. Не более того. — На обратном пути ты подобрал еще одного красивого человека, как я погляжу. — Это вышло случайно. — Так же случайно Его Величество ушибает коленку или режет пальчик, едва видит меня при дворе. «Будьте моим личным лекарем, Венсан!» Я, черт возьми, вэл, а не ремесленник, на хлеб не зарабатываю. — Ты просто ему нравишься. Король молод. Услуги лекаря ему ни к чему. — Этот щенок — ровесник короля. — Нет, Венсан. Он старше… если я не ошибаюсь в своих предположениях. Взгляни на перстень. — Краденый. — Или нет. Открой глаза. Мальчик похож на короля. — Намекаешь на бастарда Альгера? Гленна? Он исчез прошлой осенью, и слава Богу. Все вздохнули спокойно. — Что если это и есть Гленн? — В таком случае, ему лучше умереть сейчас, чем взойти на плаху. — Может ты и прав. Не возьмешься? — Возьмусь, изверг. Но прежде спроси, кто он. В самом деле, отчего не спросить? Меня восхищает привычка лекарей говорить о пациенте в его присутствии, как о неодушевленном предмете. «Бездыханный труп» имеет право голоса. — Я пытался, но он кашляет кровью. — Спроси еще раз. Едва я вытащу нож — кровь польется рекой. — Ты меня пугаешь. Что станет с моим прекрасным паркетом? — Пойдет пятнами, вздуется и развалится в щепки. Сам боюсь. Прежде я этого не делал. «Лучшему лекарю Альгерты не доводилось вытаскивать ножи из ран?». — Дай ему воды, Гентер. — Ты уверен, что стоит? — Я не могу залезть внутрь и посмотреть, что у него повреждено. Но морить его жаждой безбожно. Посмотри, как запеклись губы. — Лучше ты. — Ладно. Давай стакан и салфетку. Венсан смачивает мне губы, и я тихонько тянусь за водой. Глоток живительной влагой растекается по телу. Следующие два проясняют сознание, наполняют мир красками и звуками. Гентер наклоняется к моему лицу. — Ты понимаешь меня, мальчик? Я складываю пальцы в презрительном жесте. Гентер на два с половиной года старше меня. Какой я ему мальчик? — Здорово. Понимает. На твоем месте, Гентер, я бы не приближался к нему. Вызовет на дуэль и убьет, — язвит Венсан. Гентер не обращает на него внимания. — Можешь не говорить. Просто кивни или моргни. Я пойму. Я опускаю и поднимаю веки. «Да». — Перстень принадлежит тебе? Движение век: «Да». — Тебя зовут Гленн? «Да». — Гленн Альгер? «Да». — На тебя напали разбойники? Я чуть-чуть качаю головой: «Нет». — Вот что, Гленн, — вмешивается Венсан, — я собираюсь вытащить нож. Будет больно, но иного выхода нет. Готов? «Да». — Гентер, ты мне понадобишься. Возьми вон тот кусок ткани. Как только я выдерну нож, прижми ее к ране. Плотно, как только сможешь. Это не позволит воздуху попасть внутрь. Если возникнет кашель, Гленн, не сдерживай себя. Чем меньше крови останется внутри — тем лучше. Все понял? Я киваю. Венсан натягивает на правую руку кожаную перчатку. — Зачем? — спрашивает Гентер, беря ткань. — Чтобы рукоять не скользила. С Богом. Раз, два, три! Ветер! Нож рывком выходит из груди. Мир тонет в потоке пенящейся крови. # Тугие повязки плотными тисками охватывают грудь, не позволяя глубоко дышать. Зато они ощутимо заявляют о том, что я жив. Кровать вынесена на внутреннюю террасу. Внизу цветут розы, отдавая аромат теплому вечернему воздуху. Заходящее солнце подсвечивает пушистые облака золотым и розовым. Капли влаги давно высохли на цветах и траве. Я лежу высоко. Множество подушек под головой и плечами позволяют беспрепятственно оглядеться. Рядом с кроватью в мягких креслах расположились Гентер и Венсан. С бокалами в руках они выглядят вполне миролюбиво. Не точат ножи, не намыливают веревку. Похоже, никто не рвется меня убивать. Главный мерзавец Рьяна, лучший друг разбойников, Гентер, оказывается обычным молодым человеком с приятной, но ничем не выдающейся внешностью. У него короткие, не по моде, волосы цвета темного пепла и правильные черты лица. Вообще Гентер производит впечатление уверенного в себе вельможи, презревшего свет и его правила. Полагаю, именно это холодное безразличие привлекает женщин. А еще проницательный взгляд и сильные руки опытного фехтовальщика. Иными причинами его успех у слабого пола объяснить трудно. Венсан выглядит внушительнее и колоритнее. Он едва ли старше Гентера. Слишком молод, чтобы именоваться лучшим лекарем Альгерты. За восемнадцать — двадцать лет многому не научишься. Гентер наверняка льстил ему, побуждая заняться мной. Насколько я понял из разговора, Венсан — знатный господин, развлекающийся врачеванием ради собственного интереса. Красота и гордость истинного вэла Альгерты сквозит в каждой его черте — высокой мускулистой фигуре, тяжелых светло-золотых волосах, ярких бирюзовых глазах, четко очерченной линии губ и волевом подбородке. Держу пари, у него нет отбоя от поклонниц. Отчего человек с такой внешностью тратит время на врачевание? Не иначе, хочет воплотить в себе все людские достоинства. — Здравствуй, Гленн, — кивает лекарь. Все выглядит так, словно мы, трое равных, продолжаем беседу на светском рауте при дворе. Оба вэла не призывают к общению, но открыто демонстрируют мне право присоединиться к диалогу. Разница лишь в том, что они сидят, а я полулежу в постели. — Выпьешь с нами? — Венсан передает мне бокал, но убирает руку, лишь удостоверившись, что я в состоянии его удержать. — Добавь ему бульон в вино. Или вино в бульон. Как у вас принято? — наставительно рекомендует Гентер. — Ты пробовал их смешивать? — Бог миловал. — Пусть помилует и Гленна. Страшная гадость. Что на вкус, что на вид. Незачем переводить продукты. Тем более, вино я вез из Италии. Правда, оно того стоит? — Замечательное вино. — Тебе не холодно, Гленн? — заботливо интересуется Венсан. — Нет. Тепло и удобно. Спасибо вам обоим, — отзываюсь я с искренней благодарностью. — Гентера постиг внезапный приступ человеколюбия. Большая редкость, знаешь ли. По его мнению, я должен не спускать с тебя глаз, но я считаю, это не повод отказываться от приятного вечера в хорошей компании. Полежи с нами. Замерзнешь — скажи. Захочешь спать — закрывай глаза. Позже тебя перенесут во дворец. — Я доставил вам столько хлопот. — Видимо, красота дворца оказывает на его хозяина пагубное действие. То он разбойников привечает, то раненых Альгеров подбирает на дороге. Однако я заинтригован. Никогда не видел, чтобы после таких ранений приходили в себя. Будем считать, затраченные усилия окупаются моим живейшим интересом. Что касается Гентера, он сам нашел проблему на свою задницу, и его хлопоты нас не касаются. Правда, Гентер? — Венсан гениален, как Бог, но ленив, как ладлэмский пес, — обращается ко мне Гентер, — схватывает знания на лету, но заставить его работать невозможно. — Я не для этого придуман! — возмущается лекарь, — а твои инсинуации насчет английских четвероногих просто оскорбительны. Ты же знаешь, я недолюбливаю Англию. — Чем вам не пришлась Англия? — удивляюсь я. — Английский двор был к нему холоден. Нашел род его занятий недостойным знатного происхождения, — объясняет Гентер. — Снобы, — кивает Венсан, — дурацкая страна. Климат сырой, мужчины чванливы, женщины уродливы. — Зато овечки… — подмигивает Гентер. — Овечки хороши, но с моими не сравнить. — Признайся, ты всем морочишь голову. — Отчего же? Это правда. Тебе стоит шире смотреть на вещи. — Никогда не поверю. — Он не верит в очевидное, Гленн. — Во что именно? — я не очень хорошо понимаю, что имеет в виду Гентер. — Венсан держит десяток беленьких овечек и утверждает, что предпочитает их мужчинам и женщинам, — смеется вэл. — В смысле… — В том самом смысле. Я уверен, что он потешается над нами, но он клянется, что это правда. — Разве так бывает? — Нет! — отрезает Гентер. — Да! — одновременно говорит Венсан. Признаться, я удивлен. Если лекарь наговаривает на себя, то зачем? Если он говорит правду, можно ли признаваться в подобном? — Они лучше людей, — Венсан мечтательно улыбается, — добрые, ласковые, всегда мне рады. — С ними невозможно разговаривать, — возражает Гентер. — Поговорить я могу с тобой. В любви разговоры ни к чему. — Чудак, — пожимает плечами Гентер, — выдумал историю и старается убедить других. Не слушай его, Гленн, он шутит. — Тебе не понять, — вздыхает Венсан. — Куда уж мне. Лучше расскажи, как тебе понравилось в Италии. — Понравилось. — Тамошние лекари лучше наших? — Едва ли. — Выходит, ты зря съездил? Нечему было поучиться? — У лекарей — практически нечему. Но я приобрел весьма ценный опыт. — Расскажешь? — Пожалуй. Венсан, не дожидаясь слуг, сам открывает новую бутылку и разливает вино по бокалам. # — Я быстро понял, что итальянцы не блещут познаниями в медицине и слегка приуныл, — рассказывает Венсан, — стоило тащиться в такую даль, чтобы самому отвечать на вопросы и рассказывать, как приготовить то или иное снадобье. Но, поскольку по натуре я истинный потомок Гедона и склонен искать приятности во всем, то решил съездить на побережье и вдоволь поплавать. — Мой учитель говорил, что в Италии в эту пору холодно, — вспоминаю я. — Он истинный итальянец? — Да. — Тогда понятно. У жителей Италии иные представления о погоде. Они избалованы южным солнцем и открывают купальный сезон не раньше второй половины июля. Но нам, жителям севера, их так называемый холод кажется райским теплом. — Небось на пляже ты был единственным посетителем, а итальянцы подглядывали за тобой, делая ставки, полезет этот безумец в воду, или нет, — подшучивает Гентер. — Почти так. Но я был рад оказаться один. Мне нравится далеко заплывать, лежать на воде и лениво размышлять о том о сем. В Альгерте это в принципе невозможно. Во-первых, наш крошечный залив едва ли можно назвать морем. Во-вторых, стоит мне отдалиться от берега, слуги тут же начинают кудахтать и с риском для жизни бросаются меня спасать, будто их об этом просят. — У тебя заботливые слуги. — Да уж. Какой дурак, кроме меня, станет столько платить ораве бездельников? Я оставил их дома, строго-настрого приказав присмотреть за хозяйством и избавить меня от вида их участливых рож. Сам взял в услужение пару непритязательных итальянских мальчиков. Люблю путешествовать налегке. — Ваша матушка, должно быть, тоже беспокоится, если вы заплываете далеко? — спрашиваю я. — Мои родители умерли четыре года назад, Гленн. От холеры. — Простите, ради Бога! Я не знал. — Не страшно. Мне было пятнадцать. Столько же, сколько тебе сейчас. Я в очередной раз сбежал из дома, хотел наняться учеником к лекарю, а когда вернулся, они были уже больны. Мне не удалось их спасти. Никто бы не смог. Но моя сестра выжила. У меня есть сестра-близнец. Вэлла Виенна. Для своих — Ви. — Это он ее спас, — уточняет Гентер. — Каким образом? — Случайно, — отмахивается Венсан. — Не случайно, — возражает Гентер, — он врач от Бога. — Не преувеличивай, пожалуйста. Мне просто повезло. — Как это было? — несмотря на слабость, во мне просыпается жгучее любопытство. — Не могу толком объяснить, Гленн. Я обезумел от стонов, удушающей вони и невозможности помочь. Родители бились в агонии, сестра была немногим лучше. Я не мог там находиться и просто сбежал. В лес. Бросился на землю. Закрыл глаза. Заткнул руками уши, чтобы ничего не слышать. Я лежал в траве и через некоторое время почувствовал запах. Странный, горький и одновременно сладкий. Не похожий ни на что иное. Я открыл глаза. Рядом с моим лицом росло неприметное растение с мелкими белыми цветами. Как оно называется, до сих пор не знаю. Я оторвал пару листьев и потер между пальцев. Запах усилился. Ядовитое оно, целебное ли, мне было не известно. Не знаю, что заставило меня собрать цветы и листья, отнести их домой и приготовить отвар. Озарение? Интуиция? Промысел Божий? — Последнее — вряд ли, — встревает Гентер. — Что правда, то правда. С Господом у меня натянутые отношения. Родители были мертвы, и я напоил отваром сестру, не представляя, к чему это приведет, — продолжает лекарь. — И что она? — спрашиваю я, ожидая услышать печальный ответ. Больные холерой, как правило, не выживают. — К утру ей стало лучше. Вечером следующего дня она запросила есть. — Потрясающе! — Думаю, провидению было угодно, чтобы она выжила. Я очень любил ее и сейчас люблю, хотя она выросла сущей бестией. — Красавица и умница, — кивает Гентер. — И своевольна, как тысяча чертей. — Ну и что? Унылые клуши при дворе навевают тоску даже на покойников. — Да кто ж ее замуж возьмет с таким характером? — Достойный, Венсан. На меньшее она вряд ли согласится. — Матушка отчасти сдерживала ее буйный нрав, но мне с ней не сладить. — Вы очень тоскуете по родителям, Венсан? — решаюсь спросить я. — Отнюдь, Гленн. Я наслаждаюсь свободой, — неожиданно отвечает он. Видя мое озадаченное лицо, лекарь считает нужным пояснить: — Мы с сестрой очень их любили. Они души в нас не чаяли. Но все люди разные, Гленн. У них были свои представления о жизни, у нас — свои. Над нами в любом случае довлело их мнение, с которым мы вынуждены были считаться. Вскоре после смерти родителей я вдруг понял, что не обязан давать отчет в своих действиях кому бы то ни было. Это пьянящее чувство преследует меня ежедневно, и я получаю огромное удовольствие, ощущая себя взрослым. Иногда я пугаюсь — вдруг меня начнут ругать? И тут же отвечаю себе — кто? Думаю, Ви чувствует что-то в том же роде. Какова степень его свободы! Венсан с легкостью озвучивает вещи, признаться в которых я едва ли осмелился бы даже Ветру, а уж священнику — никогда. Первые звезды зажигаются в вечернем небе. Бесшумные слуги расставляют в саду фонари. Желтые свечи мерцают среди потемневших розовых кустов. Я разглядываю благородных вэлов, волею случая спасших мне жизнь. После услышанного назвать их добрыми язык не повернется. И все же я мечтаю когда-нибудь оказаться среди них. Меня восхищает их непринужденный цинизм и привычка говорить правду, не стесняясь ни Бога, ни человеческих законов. Откровенная жестокость привлекает меня значительно больше показной елейности Святых Отцов. Я люблю хлесткие, как плеть, слова. К сожалению, в нынешних обстоятельствах мне это не позволено. Тем более я ценю людей, которым скажешь «сволочь», а они улыбнутся в ответ, зная, что ты просто дружески поддразниваешь их. Не затаят обиду. Не вынудят просить прощения. Высокое положение вэлов дает им право быть откровенными. Они не ведают страха быть неверно понятыми. Им вообще нет дела до установленной морали. Раньше я сталкивался с подобным поведением только в компании Ветра и полагал, что это — прерогатива демонов. Оказывается, люди тоже так могут. Я молю Бога о чести вступить в их круг. Венсан выпрямляется в кресле. — Гленн? Почему ты молчишь? — Я должен что-то сказать? — Мне хотелось бы получить ответ на вопрос, отчего ты до сих пор жив, но ты вряд ли ответишь. Может, ты кот? Они феноменально живучи. — Едва ли. — Иная форма оборотня? Волк? Лис? — Не думаю. — Напрасно. Альгерта полна оборотнями. Среди них, кстати, встречаются вполне приличные люди. Покойный кардинал распугал их, увлекшись охотой на ведьм. Остается надеяться, что новый будет лояльнее и умнее. — Он очень умен, Венсан, и бесконечно добр. — Вот как? Ты знаком с ним лично? — Близко знаком. — За один день ты умудрился удивить меня больше, чем иные пациенты за три года. Что у тебя с кардиналом? — Можно, я потом расскажу? Я устал, Венсан. — Извини. Быть вэлом и лекарем одновременно нелегко. Я часто путаю роли и забываю, какую из них играю в данный момент. Как врач я вынужден велеть тебе замолчать и отправляться спать в теплую комнату. — Позвольте мне побыть с вами. — В качестве лекаря я должен оставаться у твоей постели всю ночь, ибо твое состояние внушает мне опасения. Но как вэл я желаю подольше поболтать с Гентером и выпить еще вина. Сделаем так. Сейчас тебя укроют потеплее, и ты будешь тихонько лежать, а мы продолжим беседу. Договорились? — Спасибо. # — Италия, — напоминает Гентер. — Ах, да. Я снял домик на берегу и договорился с хозяйкой, что она будет мне готовить, поскольку мальчики, как выяснилось, были на это совершенно неспособны, а ближайшая траттория находилась далеко. Хозяйка, синьора Лючия, оказалась отличной толстой теткой лет сорока. Мы быстро поладили и часто ужинали вместе. Она говорила, что я похож на ее утонувшего сына, хотя, думаю, любой юноша моего возраста напоминал ей о нем. — Как он утонул? — В том-то и дело. Поначалу она ничего не рассказывала, пока не застукала меня выходящим из моря глубоким вечером. Я люблю плавать по ночам. Лунная дорожка указывает путь. Вода, словно жидкое черное масло, расходится под руками. Звуки дня исчезают. Слышно только шум волн. — Тебе не приходило в голову, что это опасно? — Полно, дорогой. Купаясь по ночам, я рискую намного меньше, чем ты, затевая драку с очередным соперником. Вода — естественная стихия для человека. Сама по себе она не может причинить ему вред, а хищных рыб в тех краях сроду не видели. Лючия, увидав меня, начала тараторить так быстро, что ее едва можно было понять, а потом залилась слезами. — Может, ее впечатлил твой восхитительный член? — Я бы это понял, но к тому моменту на мне было полотенце, и оценить мои достоинства она вряд ли смогла бы. С ней сделался нервный припадок. Пришлось тащить ее домой и отпаивать успокоительным. — Помогло? — Не сразу. Но потом ей стало лучше. Она пришла в себя и стала спрашивать, ходил ли я на волнорез. — Волнорез? Что это? — Гряда высоких камней, уходящая в море. Их специально привозят и укладывают рядами, чтобы штормовые волны, разбиваясь о них, теряли силу и не обрушивались на берег. Я ответил, что не ходил, но обязательно туда собираюсь, потому что в Альгерте ничего подобного нет. Тут она окончательно обезумела и заревела так, что испугала моих мальчиков. Я был вынужден дать ей пару оплеух, чтобы она заткнулась. — Вы подняли руку на даму, досточтимый вэл? Не верю своим ушам! — Так было нужно. А вы, благороднейший рыцарь, разве не засекли до смерти рыженькую малышку из местного кабака? — Увлекся. Бывает. — Лекарство подействовало. Кстати, она сказала, что я замечательный лекарь. Бабы любят, когда их бьют. — Ви тоже? — Ни слова о Ви! Я убью за нее, Гентер. Кого угодно, даже тебя. Не смей дурно говорить о моей сестре! — Тише, Венсан. Я просто спросил. Без всяких намеков. — Ви — не баба. Она — Вселенная. В ней много женского, много мужского. Она сложная. Не такая, как другие. Во всем мире я люблю только ее. — И овечек. — И овечек. Мне продолжать? — Конечно, дорогой. — Лючия рассказала мне легенду. Пересказывать ее тебе в подробностях я не стану. Моя хозяйка утверждала, что история — единственная в своем роде, но по собственному опыту я знаю, что такие же бытуют в любой стране мира и порядком набили всем оскомину. Суть незамысловата. Местный рыбак, Марио, по уши влюбился в юную девчонку из его же поселка, и та ответила ему взаимностью. Все у них было чудесно, дело шло к свадьбе, как тут, откуда ни возьмись, появился тамошний сеньор. — Увидел девицу и воспылал страстью? — Именно. Уламывал ее и так, и эдак — она ни в какую. Люблю Марио, говорит, и все тут. — Дура. — Сеньор не лучше. Тратить время, уговаривая простую девчонку — верх расточительства и глупости. Пока он раздумывал, влюбленные решили сбежать на рыбацкой лодке, но кто-то их заложил. — Мрачный образ подлого злодея? — Да. Ревность, зависть, любовный треугольник, все как всегда. Сеньор их поймал, рассвирепел, лодку у Марио отобрал и правом первой ночи назавтра пообещал воспользоваться. — Отчего не сразу? — Устал, должно быть. — Поражаюсь, что стало бы с народным эпосом без права первой ночи? — Завял бы на корню. Ты, кстати, своим часто пользуешься? — Правом? Регулярно. А ты? — Мне проще. С овечками сложностей не возникает. — Но ведь люди у тебя были? — Никогда. На что мне люди? — Быть девственником в девятнадцать лет неприлично. — Я не девственник. Людей не люблю, это правда. Но я не девственник. Прекрати, Гентер, а то я решу, что ты меня домогаешься. — Ты же знаешь, я предпочитаю женщин. — И королей. — Насчет короля ты свечку не держал, а собирать сплетни недостойно, Венсан. — Мы никак ссоримся? — Дружески препираемся. Мы оба устали, дорогой. Я мало спал нынче, но хочу дослушать историю. — Слушай. Молодые люди полночи думали, что им предпринять, и ближе к утру решили утопиться. — Достойный выбор. — Чего с перепугу не выдумаешь? — Утопились? — Они отправились на волнорез и бросились в бушующее море. Девушка ушла под воду сразу, и волны унесли ее тело. А Марио, хлебнув соленой воды, испугался, начал барахтаться и умудрился схватиться за камни. «Ни одна женщина не стоит жизни», — подумал он. — Это верно. — В тот же миг небеса разверзлись, сверкнула молния, и раздался грозный голос. Лючия очень эмоционально его изобразила, боюсь, не смогу повторить ее слова с должным пафосом. Суть сентенции сводилась к тому, что Марио поступил некрасиво, девицу обманул, и торчать теперь ему у этого волнореза веки вечные, пока какой-нибудь придурок не сподобится его освободить. — И это все? — Будь это все, я бы не стал злоупотреблять твоим вниманием. Говорили, если ночью прийти на волнорез, увидишь у его края человеческую фигуру, наполовину поднявшуюся из воды, цепляющуюся руками за покрытые водорослями камни. Это проклятый Марио пытается выбраться на берег. Одежда его истлела, лицо и тело наполовину сгнили в морской воде, ногти выросли и искривились, превратившись в когти. Завидев человека, Марио глядит на него глубоко запавшими глазами, полными мольбы, протягивает руку и просит: «Помоги». В стоне его столько отчаяния и боли, что любое сердце дрогнет, и редкая рука не протянется навстречу. Однако стоит коснуться призрака, его скрюченные ледяные пальцы сжимаются вокруг твоего запястья мертвой хваткой и тащат в воду, глубже и глубже, пока не утопят. Лючия говорила, что многие окрестные парни, желая похвалиться своей удалью, ходили ночью на волнорез. Лишь один из них смог устоять перед просьбой Марио и вернуться живым. Он-то и рассказал о том, что видел. Остальные, в том числе единственный сын моей хозяйки, бесследно исчезли, и тела их до сих пор не нашли. Поэтому она умоляет меня не купаться по ночам и держаться от этого места как можно дальше. — Представляю, что ты сделал следующей ночью. — То, о чем ты подумал. — Зачем? Ты ведь не какой-нибудь глупый итальянский мальчишка! — Я глупый альгертский мальчишка. — К счастью, ты жив. Что там было? — Не «что» дорогой, а «кто». Там был Марио. Выживший юноша описал его вполне точно. Так он и выглядел. Черная тень, выползающая из воды. — Ты сбежал? — Я решил, кто-то из местных, прознав, что я отправляюсь на волнорез, вздумал надо мной подшутить. Стоит мне унести ноги, как завтра все окрестные мальчишки будут тыкать в меня пальцем и покатываться со смеху. Поэтому я пошел вперед с твердым намерением надрать шутнику уши. Дойдя до края, я понял, что ошибся. Это был не человек. Живая кожа не бывает такого цвета. От него веяло холодом и морем. Марио посмотрел мне в глаза и протянул руку: «Помоги». — Неужели при виде страшилища у тебя возникло желание помочь? Дотронуться до разлагающегося тела? Испачкать руки гнилостной слизью? Дышать трупным запахом? — Не поверишь. Да. Ты, должно быть, читал про сирен, зовущих моряков сладкими голосами. Они обещали всего лишь райское блаженство. Не так много, если вдуматься, и то люди шли на смерть. Просьба Марио задела во мне больную струну. Знаешь, почему я стал лекарем? — Ты не говорил. — Я никогда никому об этом не рассказывал, но вина выпито немало, и меня тянет на откровенность. — Не пожалеешь потом? — Я верю в святость дружбы, Гентер. И в тебя верю. Меня давно интересовала медицина, но только как абстрактная наука, вид искусства. Случилось мне в юности подвизаться у лекаря, славящегося способностью воскрешать мертвых. — Колдун? — Госпитальер. Он умел уловить сам миг смерти и знал, куда и как надо нажать, чтобы заставить сердце биться. Получалось не всегда, но часто. Он и меня научил делать то же самое. Как-то к нам привезли раненого рыцаря. Не то чтобы смертельно раненого, но довольно серьезно пострадавшего. С ним возилась куча народа, в том числе мой наставник. Все были заняты, зашивая рану, останавливая кровотечение. Никто не смотрел ему в лицо, не до того было. Я один праздно стоял рядом, наблюдая за усилиями других. И знаешь, я был единственным, кто заметил, что он умер. Уловил тот самый миг смерти, когда еще можно попытаться спасти человека. Мне даже не нужно было ничего делать. Всего лишь сказать, обратить внимание других. Я промолчал. — Растерялся? — Нет. Не растерялся. Не испугался. Не забыл альгертскую речь. Не хотел смерти данного конкретного человека. — Тогда почему? — Не знаю. Я просто убил его. Безо всяких на то причин. — Ты его не убивал. — Я уверен, что малейшее вмешательство спасло бы его. Я убил его своим молчанием. Когда все поняли, что случилось, время было упущено. — Не стоит корить себя, дорогой. Тебе было мало лет: ни опыта, ни знаний. — Едва ли я нуждаюсь в утешении, Гентер. Впрочем, спасибо за участие. — С тех пор ты испытываешь чувство вины? — Вины? Я не из тех, кто уничтожает свою жизнь, ежечасно страдая из-за совершенной когда-то глупости. Мне грустно осознавать, что я буду гореть в аду, но, думаю, у меня и без того случая нашлись бы поводы туда попасть. Я утешаю себя тем, что это произойдет еще не скоро. Чувство вины — плохой спутник. Я часто думаю о своем поступке, Гентер. Благодаря ему я узнал о себе нечто новое, и это новое меня не порадовало. Я не давал себе клятвы отныне помогать людям. Обеты вредны тем, что, неизбежно нарушая их, ты множишь вину, и она растет как снежный ком. Просто с тех пор я стараюсь не проходить мимо чужой боли. Звучит высокопарно? Это все вино. Что возьмешь с пьяного Венсана? — Ты протянул руку Марио, зная, что умрешь? И после этого убеждаешь меня, а главным образом себя, что вина тебя не гнетет? — Я не подал ему руки. Он убил бы меня. Моя смерть стала бы такой же бессмысленной, как гибель местных мальчиков. Я попытался поговорить с ним. — Потрясающе смело и феноменально глупо. — Смелость всегда глупа. Она противоречит главному свойству человеческой натуры — сохранению себя. — Он ответил? — Еще бы. Представляешь, сколько лет ему не с кем было поговорить? Я спросил, зачем он вцепился в этот злосчастный волнорез. Не проще ли разжать пальцы и разом покончить с мучениями? — «Я боюсь», — отвечал он. — «Чего?» — «Смерти». — «Ты уже мертв». — «Тогда почему мне так страшно?». — «Ты упиваешься ужасом вместо того, чтобы понять: все давно закончилось. Надо просто отпустить руки и отправиться к той, что ждет тебя». — «Она меня не простит». — «Она давно тебя простила». Тут я малость приврал. Я понятия не имел, простила она его или нет, но решил, что времени вымолить прощение у него будет предостаточно. Надо только дать им возможность встретиться. Марио оказался на редкость упрямым призраком. Страх смерти засел в нем так глубоко, что он всячески пытался найти ему оправдание. Вместо того, чтобы внять моим словам, он снова начал жалостно причитать. — «Ты должен помочь мне, Венсан. Помнишь, однажды ты бросил человека в беде? Сделаешь это снова?». — Как он узнал? — Неживые твари много о нас знают. Я чуть было не дрогнул. Он вел нечестную игру. — Задел за живое. Чтобы избежать соблазна поддаться уговорам, я спросил: «Зачем ты убиваешь мальчиков?». — «Они теплые». — «Мертвые всегда холодны». — «Перед смертью они отдают мне тепло. Я согреваюсь их кровью». — «Ты и меня сожрешь?». — «Нет, Венсан. Ты не такой, как они. У тебя хватит сил вытащить меня из воды. Помоги». Как же. Эту сказку он наверняка рассказывал каждой своей жертве. Другие слабые, а ты — герой, силач. Только тебе по силам совершить невозможное. — Играл на тщеславии? Это нелепо, дорогой. — В моем случае — да. Но другие, похоже, покупались. — «Я очень хочу помочь, но тебе нет места среди живых». — «Это все из-за проклятия. Я не заслужил такой участи». — «Не было никакого проклятья. Ты сам себя проклял, Марио. Страх не дает тебе покоя. Отпусти камни». –«Боюсь!». Так мы ходили кругами, возвращаясь к одному и тому же. Я устал, но не мог уйти. Он желал моей крови, и не мог ее получить. «Если ты боишься уйти сам, может, кто-то другой сделает это за тебя?» — спросил я в отчаянии. Он надолго замолчал. Потом с трудом произнес: «Никто не решится». — «Почему?». — «Убивать грешно». — «Убить мертвого — не грех». — «Я слишком похож на человека. Поднявший на меня руку все равно будет чувствовать себя убийцей, сколько бы ни пытался убедить себя в том, что уничтожил призрака. Кто возьмет грех на душу, согласится жить с этим? И ради чего ему это делать?». — А ведь и правда. Мирным обывателям убийства даются нелегко. — Я ответил, что сделаю это. — Мало тебя совесть мучила. — Я вытащил кинжал и полоснул Марио по пальцам. Полусгнившая плоть распалась легко. Он посмотрел мне в глаза, отпустил руки и ушел под воду. Навсегда. — У тебя талант притягивать чужую скорбь и вешать ее себе на шею. — Должно быть. И все-таки я ему помог. Знаешь, Гентер, я понял одну вещь. Как человек. Как лекарь. Иногда нужно отпустить. Это значительно тяжелее, чем лечить. Ответственность за содеянное в этом случае возрастает стократно, ибо ты берешь на себя роль Бога. Ты никогда не будешь уверен, правильно ли поступил, был ли другой, более гуманный, путь. Но, несмотря на это, нужно уметь отпускать. Кто-то должен брать грех на душу. — Почему ты? — Так вышло. Венсан ставит на стол бокал, поднимается из кресла, потягивается. Я смотрю на него сквозь полуопущенные ресницы, не выдавая своего бодрствования. История предназначалась Гентеру, не мне. — Мальчик давно спит, — лекарь осторожно берет мою руку, проверяя пульс, — надо же. Дышит спокойно. Завтра осмотрю его. Пойдем, Гентер.