Tabula Rasa

— Зиму мы провели в Африке, — рассказывает Ветер, — но к весне там стало невыносимо жарко, и мы перебрались в нежно любимую мной Испанию, где и живем по сей день. Ангел спрашивал о тебе. Мое сообщение о том, что ты метишь в священники, привело его в восторг. Правда, теперь он не так очарован Святой Церковью, как раньше. — Ты постарался? — Невольно. В Мадриде мы купили дом с видом на площадь, где частенько проводят аутодафе. Я не случайно его выбрал, обожаю пышные зрелища к завтраку. Очень удобно. Сидишь на подоконнике, жуешь свежую булочку с апельсиновым вареньем и развлекаешься видом костра, в то время как люди внизу давят друг друга, выискивая местечко поближе. Ангел, увы, моих склонностей не разделяет. Он считает традицию публичных казней варварской, а испанскую Церковь — излишне жестокой. Он даже жалуется, что его тошнит от запаха горелого мяса, хотя, понятное дело, мертвых не может тошнить, как живых. В нем еще очень много человеческого. Впрочем, по опыту твоих почивших друзей могу утверждать, что люди остаются людьми и после смерти. — Ты о Стефане и Себастьяне? — Да. Видел их давеча. — Как они? — Счастливы до отвращения. Предсказуемы до банальности. Ласковые объятия утром, нежные поцелуи вечером. — Рад за них. — Бог с ними, я об Испании. Стоит мне увлечься и начать комментировать наиболее удачные моменты, Ангел злится и называет публику стадом, инквизиторов извергами, а меня чудовищем, представляешь? В последнем он не ошибается. — Разлюбил тебя? — Еще чего! — Разве можно любить чудовище? — Только его и можно. Отрицательные персонажи всегда симпатичнее положительных, Гленн. Люди обожают гадости, публичные экзекуции и обаятельных мерзавцев вроде меня. Если бы человечеству дали возможность говорить свободно, не боясь пыток и костров, ты бы понял, что адептов у Князя едва ли не больше, чем у Девы Марии. Дело только в том, что они боятся назвать вещи своими именами. Точно так же большинство людей не ворует лишь из страха быть пойманными. Разве нет? — С последним, пожалуй, соглашусь. — Согласишься, как миленький. Кто положил глаз на перчатки? — Сам знаешь, кто, раз подглядывал за мной. — К счастью для тебя, щедрость вошла у меня в привычку, — Ветер достает из-под кровати увесистый полотняный мешок, — нет-нет, «спасибо» — это слишком много, а поцелуя вполне достаточно. Не дожидаясь разрешения, он впивается в мои губы. Ни один человек не сравнится с демоном. Я проваливаюсь в черную бездну ночи, усеянную огнями звезд. Все мое существо обнажено, отдано во власть Ветра, хоть тело по-прежнему одето, и он не делает попыток снять с меня ни нитки. Я лечу в темноте, наполненной абсолютным, безграничным покоем и счастьем. — Кошки воруют дыхание у детей, демоны — души у взрослых, — говорит Ветер, отрываясь от моих губ. — Зачем тебе моя душа? — Правильно, незачем. Я никогда не довольствуюсь частью, дорогой. Ты нужен мне весь. Но я не стану, как раньше, канючить и уговаривать тебя впустить меня. Долгие просьбы утомляют. Вид непризнанного возлюбленного внушает чувство вины. Я не хочу, чтобы ты страдал и ощущал себя должным. Мне забавно наблюдать вашу романтическую связь и твое искреннее убеждение, что во всем мире ты любишь единственного мужчину. Мы поговорим позже, когда ты осознаешь, что, помимо Альгерты, всю жизнь любил двоих, и неизвестно, кого больше. Пока твои действия верны. Открыто любить демона человеку неприлично. Любовь к епископу с точки зрения морали безопаснее. — Я не назвал бы мои чувства к тебе любовью. — Не имеет значения, какими словами обозначается чувство. Достаточно того, что ты по сто раз в день машинально произносишь мое имя, иногда вслух, и отчаянно пугаешься, как бы Дэвид тебя не услышал. Не так? — Привычка. — Опасная, но милая. Как и твоя драгоценная Альгерта. Надеюсь, ты был не настолько очарован, чтобы не заметить ее зубы? — Очарован, но зубы заметил. — Баснословно дорогая шлюха в обличье маленькой девочки. — Не называй ее шлюхой! — Прости. Это первое, что пришло в голову. Она сама выбирает фаворитов и берет с них огромную плату, правда, не жульничает, и от нее мало кто уходит разочарованным. На закуску она предпочитает лакомиться человеческими сердцами, делая это со столь очаровательной детской непосредственностью, что ты готов сам себя разрубить пополам и дать ей то, что она хочет. — Ты ревнуешь! — Ревную и злюсь. По ее милости мне придется ждать тебя значительно дольше, чем я рассчитывал. Не люблю баб. Девочки, леди, шлюхи, базарные торговки — все равно бабы. Что у них на уме, и есть ли он — не известно ни Богу, ни черту. Одно очевидно — любая из них подложит тебе свинью при первой же возможности. Давай не будем о них. Займемся делами мирскими. Демон открывает мешок и извлекает из него роскошный темно-красный испанский костюм. Бархат камзола заткан причудливыми изогнутыми ветками с горящими на них драгоценными черными камнями. — Что это, Ветер? — Черные алмазы. Их пока мало в Альгерте. — Страшно дорогие? — Чудовищно. А вот эти черные кружева только входят в моду. — Я понимаю, что деньги для тебя не имеют значения, но отчего ты привез мне такие дорогие подарки? — Хотел тебя порадовать. У епископа хороший вкус, но он слишком усердствует в желании сделать из тебя скромника. Тебе очень идет черное, и когда-то ты предпочитал его другим цветам, но тебя перекормили строгостью и простотой. Дэвид скоро уезжает. Пришло время побаловать себя, Гленн. — Если он увидит костюм? Что я скажу? — Скажешь, что к тебе проездом залетел старый друг. — Никто из бывших друзей не знает, что я здесь. — В жизни случаются нечаянные встречи. Главное, говори уверенно. Тебе ведь не впервой лгать ему, правда? Не красней, пожалуйста. У всех есть свои скелеты, это нормально. Гораздо лучше, открывая шкаф, видеть там не высохшие кости, а красивого юношу вроде меня или, на худой конец, горсточку черных алмазов. Давай дальше. Не решился купить красный, ибо в свете твоих стремлений намек был бы слишком прозрачен, — Ветер разворачивает черный плащ, — зато пряжка тебе понравится. Застежка выполнена в виде двух черных сложенных крыльев, покрытых мелкими алмазами. Словно темный ангел потерял их или бросил на время. — Наденешь — вспомнишь обо мне, — задумчиво произносит демон. — Боюсь, забыть тебя мне не удастся. Ты выбирал? — Ангел. Как ни странно. Для тебя. — Почему черные? — Я задал ему тот же вопрос, учитывая, что были белые. — Что он ответил? — Сказал, что крылья созданы для того, чтобы летать. Их цвет не имеет значения, а эти подходят к плащу. Он чувствует больше, чем говорит, Гленн. Когда мы улетали из Альгерты, то поднялись с ним слишком высоко. Я не рассчитал. Мы сильно замерзли, а он особенно. Думаю, чувство холода тебе знакомо. — Ты знаешь… — Парадоксально, дорогой. Люди, соприкоснувшиеся с холодом, носят его в себе всю жизнь. Он не замораживает сердце, но налагает невидимый отпечаток на слова, поведение и даже мысли. С некоторых пор я не читаю Ангела, как раскрытую книгу. И тебя порой не читаю, Гленн. — Страшно потерять контроль над происходящим? — Я бы сказал, странно. Непривычно. Что поделаешь, лед из души не вытравишь. Для некоторых это благо, для иных — несчастье. Сдается мне, инквизитору малая толика холода пригодится. А ученику кардинала — тем более. — Что ты знаешь о жизни ученика? — Все. — Расскажи. — Ни за что. Услышанное может тебе не понравиться, и получится, что я отговорил тебя от этого опрометчивого шага. Уволь, дорогой. Я не хочу нести ответственность за твои действия и идти наперекор судьбе. Разбирайся сам. — Как ты добр! — Любовь, сочувствие и доброта — не одно и то же, Гленн. — Можно любить и не испытывать добрых чувств? — Едва ли. Но тот, кого ты любишь, не всегда в состоянии оценить твою доброту и порой воспринимает ее как зло. То же касается сочувствия. Для некоторых оно вредно, так как дает возможность продолжать лить слезы вместо того, чтобы взяться за ум и сделать что-нибудь полезное для себя. Стоит один раз пожалеть человека, и ты будешь заниматься этим всю жизнь, а если не дай Бог откажешься — станешь для него злейшим врагом. Тебя обвинят в черствости и непонимании, и тут же найдут другого, слабее и «добрее». Люди ненавидят вампиров и демонов, но сами ничуть не лучше — жрут друг друга заживо почем зря. Тебе нравится костюм, Гленн? — Очень, — я со вздохом складываю подарок, — жаль, что такую роскошь некуда надеть. — Уверен, повод найдется. Нарядись для собственного удовольствия. Вспомни, что ты не только семинарист, но еще и Альгер, старший брат короля. Скажу по секрету, вороную лошадку Вашество купил для тебя. Ты сможешь брать ее, когда захочешь. Как только епископ уедет в Рим, ничто не помешает нам покутить в ближайшем городишке. — Ты приехал надолго? — Кто знает? Во сяком случае, не навсегда. Ангел заскучает один. — Почему ты не взял его с собой? Нам было бы весело втроем. Я часто его вспоминаю. — И он тебя. Но если бы я перенес его сюда, наш визит выглядел бы как дружеская встреча, а я не друг, Гленн, помнишь? Черт возьми, я имею право побыть с тобой наедине после долгой разлуки! — У тебя нет никаких прав на меня. Я хочу подразнить, но не обидеть его. В глубине души я рад Ветру значительно больше, чем готов себе признаться. Он прав — за последний год не было дня, когда я не вспомнил бы о нем и не произнес его имя невольно, не задумываясь, зачем я это делаю. Привычка, не более того. Я не расценивал воспоминания как проявление любви. Странно, что он считает иначе. А сам, между тем, путается с Ангелом и запросто бросает меня на пороге смерти, предвидя опасность. Хочет — помогает, не хочет — уходит в тень. Чем он помог? Вложил в мои руки кинжал, подтолкнув к убийству? — Кинжал я оставил в комнате, не более того. В руки ты взял его сам. — Не делай вид, что ты ни при чем. Если бы ты не влез в голову Адама, ничего бы не случилось. — Обязательно случилось. Только позже. Ты потерял бы уйму времени. Вместо того, чтобы обосновывать обвинения, лучше поблагодари меня за то, что я веду тебя к цели кратчайшим путем. — Премного благодарен! Может, мне следует сказать спасибо и за то, что ты постоянно пытаешься убить меня, прикрывая свои намерения неземной любовью? — Смерть — тоже короткий путь к цели, Гленн. — К твоей цели. — Ой ли? Ты все еще полон иллюзий. Мечтаешь стать кардиналом, дабы облагодетельствовать Альгерту, и никогда не признаешься, что алая мантия нужна тебе для другого. — Для чего же? — Ты хочешь получить триумфальный кубок, полный всеобщей любви. — Бред! — Не бред. Ты дошел до этой мысли, глядя на Солли, но не желаешь применить ее к себе. Твой маленький сосед подбирает крохи приязни в чужих постелях, потому что в детстве его никто не любил. Путь шлюхи не подходит Альгеру, но история твоя не отличается от злоключений Солли. Кому ты нужен? — Вашеству. — Впервые в жизни. До этого — одиночество и пустота. Ты научился облекать себя в лед и сделал независимость достоинством, но себя ты не обманешь. Все, что ты делаешь, ты делаешь ради любви. Я готов дать тебе ее, но ты упорно сопротивляешься, кружа окольными путями. Счастье, что я терпелив и готов ждать. Ветер открывает окно, подставляя лицо солнечным лучам. Кожа его осталась бледной, как в первую нашу встречу. Жаркое солнце Африки не добавило ей ни капли загара. Я невольно представляю себе обнаженное тело, покрытое каплями морской воды, и подавляю соблазн окунуться в грезы. — Люди часто отказываются от счастья по тем или иным причинам, — говорит демон, продолжая смотреть в окно, — их страх отпустить себя столь велик, что они называют удовольствие грехом, любовь — похотью, желание — развратом. Поступить так, как хочется, не думая о последствиях, для них немыслимо, а тех, кто осмеливается это сделать, именуют сумасбродами. Почему мы все время ругаемся, Гленн? — Потому что ты говоришь слишком много правды. — Давай сегодня просто побудем вместе. — Давай. Ветер возвращается к мешку. — А еще я взял с собой гору вкусных вещей и вина, — он достает бесчисленные свертки с копченым мясом, хлебом и фруктами, — этот волосатый зверь называется рамбутан. Он невкусный, но смешной. Ветер протягивает мне диковинный фрукт размером со сливу, покрытый, будто еж, иголками. — Это едят? — Попробуй, не отравишься. Пресновато, но съедобно. Будешь потом хвастаться, что ел колючий фрукт. Солли, хочешь рамбутан? Соланж, переминаясь с ноги на ногу, стоит в дверях. — Прости, Гленн, я не вовремя. — Заходи, — Ветер делает приглашающий жест, — еды хватит на армию солдат. Угощайся! — Зачем? — мысленно спрашиваю я, — ты хотел побыть со мной. — Через минуту за тобой пришлет Вашество, — неслышно отвечает демон, — а я пока поболтаю с Солли. Вопреки желанию встретиться с епископом, меня неудержимо тянет к демону. Я не хочу никуда идти. Ветер злорадно хохочет в моей голове, не раскрывая рта. — Он мудрый учитель, Гленн, и преданный возлюбленный, но только со мной ты можешь сбежать с уроков и вкусить истинной свободы. — Много воображаешь! — Заходи, Солли, — произношу я вслух, — познакомься. Это Ветер, мой давний приятель («и лучший враг»). Приехал из дальних стран спасти нас от голодной смерти. Присоединяйся! Солли не заставляет себя упрашивать. Едва мы успеваем открыть бутылку, в коридоре слышится: «Гленн, к настоятелю!». # Три безмятежных месяца не по-Альгертски жаркого лета. Три месяца Ветра. Три месяца ожиданий, встреч, долгих прогулок и легких бесед без намека на богословие. Лошади, белая — Ветра и вороная — моя, несутся вперед, ноздря в ноздрю. — Сегодня поедем далеко, — кричит демон, — хочу кое-что тебе показать. — В семинарии не хватятся? — Монахи только рады будут, что дети не путаются под ногами. Про вас давно забыли. Можешь не появляться неделю, если пожелаешь. Вашество уехал в далекий Рим. Занятия закончились. Август радует ровным мягким теплом, даже по ночам первые коварные заморозки не касаются зеленой травы. Кажется, природа и вовсе забыла о существовании осени. Старшие ученики сдали экзамены и разъехались, только Джозеф отчего-то остается в семинарии. Говорит, Вашество велел ему дождаться своего приезда, дабы потом вместе отправиться в столицу. Хочется верить, что я не имею к этому отношения, и Великого не обязали приглядывать за мной в отсутствие Дэвида. Лишь некоторые выпускники, по большей части, тупицы или неудачники, пытаются пересдать проваленные экзамены. Им дается последняя попытка (не удивлюсь, если их родители отвалили за это монастырю немалую сумму). Ульрих, конечно, в числе отстающих, но ведет себя тихо. Я почти не вижу его, да и что он мне сделает в присутствии Ветра? Младшие семинаристы, оставшиеся на лето в обители, предоставлены сами себе. Иногда нас пытаются привлечь к общественным работам, но за пару монет от монахов можно откупиться, а деньги, благодаря демону, у меня теперь водятся. Ветер то появляется, то исчезает, никогда не предупреждая заранее о своих планах. Я не задаю вопросов, твердо решив не показывать ему излишнюю заинтересованность, но каждый раз воспринимаю его визит как праздник. В полдень мы устраиваем привал на опушке дубовой рощи. Солнечный свет, проникающий сквозь листья, кажется изумрудно-зеленым. Невидимые кузнечики стрекочут в мягкой траве. Наверху, в широких кронах деревьев, им вторят птицы. — Хорошо, — вздыхает Ветер, — обожаю яркие краски, но что-то устал я от моря и зноя. — Перебирайтесь в Альгерту. — Не хочу. — Почему? Тебе же здесь нравится. — Не хочу быть с тобой и Ангелом одновременно. Вы разные, Гленн. Мне придется лавировать между вами, подстраиваясь то под одного, то под другого. Это нелегко даже для демона. Порой и нам хочется обычного счастья. Без усилий и ревности. Я думал раньше, что в случае успеха смогу уживаться с вами обоими, но, кажется, ошибся. Ангел уже не ребенок. На свою голову я превратил его в юношу. У него появился характер и собственное мнение. Боюсь, он не сможет лежать, уютно свернувшись клубочком, у наших ног, пока я буду целовать тебя. — Ты сделал выбор? Предпочел Ангела? — Выбор я сделал давно. Но не в пользу Ангела. — Отчего ты с ним? — Он дает мне то, что ты дать пока не хочешь. Мы идеальная пара. Между нами царит полное взаимопонимание и нежность. — Если бы я полюбил тебя всем сердцем, ты бы бросил его? — Да, — просто отвечает демон. — Он этого не заслуживает. — Он найдет себе другого, как свойственно людям, а я — нет. — Что, если я никогда не отвечу тебе? — Останусь с Ангелом. Или буду спать с кем попало, ежечасно произнося твое имя так, как ты произносишь мое. Пока развлекусь твоими страданиями на скорбном ложе ученичества, если тебе удастся дожать епископа. — Джозеф считает, что я слишком сильно на него давлю. — Так и есть. Но в борьбе за власть хороши все средства, а излишняя деликатность — плохой помощник. Тем, кто идет напролом, достается лучшее. Их считают выскочками, ненавидят и презирают, обвиняют в беспринципности и эгоистичности, но они добиваются своего, а хорошие и порядочные — нет. — Мне важно остаться хорошим и порядочным в глазах Дэвида. Я люблю его. — Опять ты со своей любовью! Сделай одолжение, заткнись и не порти мне утро!— Ветер яростно швыряет бутылку с водой в ствол дерева, и она вдребезги разбивается. — Прости. — По твоей милости нам нечего пить! — Есть вино. — Очень хорошо! Разговаривать с тобой на трезвую голову не по силам и святому. Дай сюда бутылку. Я буду пить, а ты подумай о своем отвратительном поведении. — Это я буду пить, а ты подумай, стоит ли транжирить воду в пути. — Гаденыш! — Сволочь! Руки Ветра смыкаются на моем горле, перекрывая доступ воздуха, но вместо страха я испытываю удовольствие. В глазах темнеет. Тишина звенит в ушах. Я невольно делаю движение вперед, усиливая хватку сжатых рук. Звездная пыль вихрем кружится в голове. — Тебя приятно убивать, — демон отпускает горло, и я захлебываюсь в кашле, пытаясь восстановить дыхание. — Мне тоже понравилось. — Мы созданы друг для друга, Гленн, — он помогает мне сесть и протягивает открытую бутылку. — Ты обещал не канючить. — Все время забываю об этом. Подняться в седло сможешь? — Вполне. Отдышусь только. — Отдышись и поедем. — Куда мы направляемся? — В одно очень красивое место. Дорога взбирается вверх по холму. С обеих сторон, в лощине, темнеют сосны. Из леса тянет прохладой. — Хороший лес, — кивает Ветер, — грибов видимо-невидимо, за час наберешь мешок. — Почему их никто не собирает? Не вижу ни души. — Боятся. Здешние места считаются проклятыми. — Опять сказки о лесных духах? — Местные разбойники оставляют здесь своих жертв. — Тут есть разбойники? — Как в любой стране. Лихие люди везде водятся. — Чем им приглянулся этот лес? — Чуть дальше начинаются непроходимые дебри и черные озера. Небольшие, на вид безопасные, но бездонные. Скроют тело — не сыщешь. Что-то вроде братской могилы для нескольких десятков человек. А посмотришь — красота и благодать. Колокольчики по берегам, лисички рыженькие. Знаешь такие грибы? По ведьминым кругам растут. — Я хочу посмотреть. — Успеется. Насмотришься. Тебе, как неисправимому романтику, должно понравиться. Но сегодня мне хотелось бы приобщить тебя к цивилизации и показать создание рукотворное. Смотри! Впереди, на высоком холме, стоит дворец. Не замок, а именно дворец. Прежде мне таких видеть не доводилось. Белоснежное здание будто парит над землей. Стройные высокие колонны, увенчанные ажурными пилястрами, рвутся вверх, придавая дворцу необычайную легкость. Большие, от пола до потолка, окна бельэтажа сияют в солнечных лучах. Круглая башенка в центре с венчающим ее золотым шпилем кажется игрушечной. Семь белых мраморных ступеней ведут к широким двухстворчатым дверям центрального входа. По сторонам от песчаной подъездной аллеи зеленеет коротко подстриженная лужайка, на которой я различаю круглый стол и пару мягких кресел. — Как красиво, Ветер! — Подъедем ближе. — Стоит ли? Это, наверняка, еще один несуществующий дом, вроде твоего лесного приюта. — Всю жизнь будешь мне его припоминать? — Согласись, трудно забыть. — Не беспокойся. Дворец настоящий и принадлежит реальному человеку из плоти и крови. — Кому? — Вэлу Гентеру. — Фамилия, известная в Альгерте. — Одна из богатейших и самых знатных. — Почему он живет в глуши? — Он живет в Рьяне. Это загородная резиденция, куда он наведывается время от времени. Летом — для охоты, зимой — покататься с ледяных гор. Сам король Эдуард любит развлекаться здесь со свитой и порой остается на несколько дней. Сейчас Гентер в отъезде, но к вечеру вернется. Давай прогуляемся, пока его нет. — Слуги нас заметят. — Не заметят. Отвод глаз — простейшая демоническая практика. Мы въезжаем в открытые ворота. Ветер спешивается, беспечно оставляя коня на лужайке, и мне ничего не остается, как последовать его примеру. — За домом есть прелестный садик. Пойдем, — демон тянет меня за руку. Мы огибаем дворец и оказываемся во внутреннем дворике. Сюда выходят несколько окон. Судя по легким пастельным портьерам, за ними расположены спальни, приватная часть дворца. Сад полон роз. У меня разбегаются глаза от их многоцветья. Темно-красные, почти черные, белые, чайные, нежно-розовые, ярко-желтые. Бутоны и раскрытые роскошные цветы. Земля вокруг усеяна нежными лепестками. Помимо роз я замечаю несколько грядок с душистыми травами. — Странно видеть огород в дворцовом саду. — Ничего удивительного, — Ветер устраивается в кресле на террасе, указывая на такое же рядом, — присядь, Гленн. Гентер — натура тонкая. Ему нравится запах пряностей. Вкупе с розами получается удивительный букет. Вдохни, ты почувствуешь. Я втягиваю носом воздух. Запах действительно потрясающий. — Хороший у Гентера вкус. — Буквально во всем. — А что он сам такое? — Об этом я и хотел поговорить. Не исключено, что вы скоро встретитесь, и он сыграет определенную роль в твоей судьбе. Сам не знаю, зачем я рассказываю тебе о нем. Возможно, хочу тебя предостеречь. Понятия не имею, как ты распорядишься информацией и нужна ли она тебе. — Ты беспокоишься? — Очень. Пути твоей судьбы опять расходятся, и я не представляю, куда они тебя заведут. Мне трудно читать тебя, Гленн. То ли холод виной тому, то ли моя страстная влюбленность. Одно я чувствую ясно — смерть кружит рядом. — Мне надоело умирать. — Надо думать. Кому нравится ходить по краю? — Ты понимаешь, откуда исходит опасность? — Увы. Допускаю, что от Гентера. Или от кого-то другого. Не знаю. Меня терзает предчувствие, что ты можешь умереть внезапно, и я не успею подхватить тебя. Стыдно признаться, мне страшно, дорогой. — Демоны не знают страха. — Я совершил непростительную ошибку, полюбив тебя, и расплачиваюсь за нее. Существо, угодившее в сети любви, обречено бояться за того, кого любит. — Тебя, как всегда, не окажется рядом, если что-то случится? — Как всегда. — Не могу этого понять. — И не надо. Наслаждайся безопасностью, а я расскажу тебе о Гентере. Он — главный мерзавец Рьяна. Так его за глаза именуют в столице. — Чем он заслужил почетное звание? — Ему нравится делать людям больно. — Глядя на красоту вокруг, трудно представить, что ее хозяин жесток. — Он большой ценитель прекрасного. Образован, начитан, обладает великолепной коллекцией картин и достойной библиотекой. Ему равно нравится приобретать и уничтожать красивое. И, поскольку на холст великого мастера у него рука не поднимется, он практикуется на людях. — Он убивает людей? — Убивает. Изощренно над ними издевается. Развлекается, как может. Ему хватает цинизма открыто заявлять, что земля в саду удобрена телами юных дев. Оттого его розы — прекраснейшие в Альгерте. — Тогда мне ничто не угрожает. Я не девушка. — Не поручусь, что в его коллекции нет мальчиков. Нравы в Рьяне отличаются вольностью. Сам король заглядывается на юношей, ты не знал? — Нет. Должно быть, это семейное. — При дворе модно иметь фаворитов. Девушки остаются не у дел и готовы клюнуть на кого угодно. Гентеру есть где порезвиться, хотя он достаточно умен для того, чтобы не убивать знатных. Чаще его жертвами становятся девственницы, впервые вышедшие на улицу. Он проделывает с ними такое, что даже мне любопытно наблюдать. Выжить после его экспериментов воистину невозможно. — Король знает? — Король им очарован. — Он с ним спит? — Возможно. Гентера нельзя назвать королевским фаворитом. При всей выгодности этой роли он на нее никогда не подпишется. Слишком горд. Известно, однако, что он задерживается в спальне Его Величества глубоко за полночь. — Ужасно. — Почему? Королю полезно иметь при себе умного человека с хорошим вкусом. — Вдруг Гентер навредит ему? — Нет, Гленн. Этого не случится. Гентер предан короне и Альгерте. Мне кажется, он и тебе понравится. У вас много общего, а его необычные привычки придадут общению пикантный вкус. Я только хочу предупредить: если судьба сведет вас, помни, что имеешь дело с гремучей змеей и будь осторожен. — Зачем ему меня убивать? — Из прихоти. Он всегда руководствуется собственной прихотью. Если он узнает, что ты Альгер, то устранит тебя как помеху для королевской власти. Гентер целиком на стороне Эдуарда. Он может убить тебя, Гленн, но не факт, что убьёт. — Кто еще посягает на мою жизнь? — Не знаю. Мои предчувствия могут оказаться бессмысленными страхами несчастного влюбленного. Во всяком случае, оглянись еще раз вокруг. Если вам случится встретиться, лицо Гентера ты не узнаешь, но дворец вспомнишь. — Гентеру много лет? — Восемнадцать. — Хорошо, что он молод. Всю жизнь опасался старых маразматиков. — Я тоже их недолюбливаю. Мне нужно нарвать роз, Гленн. — Зачем? — Для Ангела. Ему будет приятно. — Они завянут. Ты ведь не собираешься улетать прямо сейчас? — Не прямо сейчас. Сначала соберу букет. — Как я доберусь до семинарии один? — Лошадь знает дорогу. — А разбойники? — Никто тебя не тронет. Ты останешься невидимым до ворот монастыря. — Куда денется твой конь? — Исчезнет. Красота роз и запах душистых трав больше не радуют меня. Солнце клонится к западу. Закатные лучи зловеще отблескивают красным. — Ты предрек мне скорую смерть, а теперь бросаешь одного и смеешь после этого говорить о любви? Кто так любит? — Я люблю как умею, Гленн. — Убирайся к Ангелу! Ты мне не нужен! — А ты мне нужен. Очень нужен, — Ветер срывает золотисто-пурпурную розу и кладет мне на колени, — это «Amour Dei», прекрасный и редкий сорт. Пойми, дорогой, не все в моей власти. Порой демоны вынуждены повиноваться судьбе. Я прилечу, как только смогу. Позови меня, если попадешь в беду. Не тяни, как в прошлый раз. — В прошлый раз я справился без тебя. — В этот раз может не получиться. Позови меня раньше, чем остановится сердце, Гленн. — Помолись за меня, — резко бросаю я, стряхивая розу с колен. — Я не умею, — тихо отвечает демон, поднимая цветок и пряча его на груди. Вопреки всему мне становится жаль его. Как ни старался он избавить меня от чувства вины, оно появилось вместе с тревогой и грустью. Мы делаем шаг навстречу друг другу, одновременно раскрывая объятья. Легкие волосы Ветра щекочут мое лицо, горячие губы прижимаются к уху. — Люблю. — Не уходи. — Позови меня. — Не могу. — Тогда ступайте, милорд. Демон мягко целует меня в уголок глаза. — Прощай, Ветер. — До свидания, Гленн. Я ухожу, не оглядываясь. Направляю вороную навстречу алым лучам заката. # Возвращаюсь затемно, никого не встретив по дороге, открываю ворота конюшни и завожу лошадь в стойло. Надо дать ей воды и идти спать. Утро вечера мудренее. Завтра тоска рассеется. Станет легче. Ветер вернется. До приезда Вашества у нас много чудесных дней, верховых прогулок, вечеров в уютных кабачках. Ничего дурного не случится. Огромная ладонь зажимает мне рот. — Поздравь меня, Альгер, — тихо, но отчетливо произносит Ульрих. Он обрюзг и располнел, но силы в нем не убавилось. Мне не вырваться из его рук. — Мне отказали. Сказали, в священники я не годен. Указали на все четыре стороны. Давай это отпразднуем. Большой кухонный нож для разделки мяса по рукоятку входит мне в грудь.