Tabula Rasa

Ульрих не появляется на занятиях уже два месяца. В его отсутствие жизнь в семинарии налаживается. Удивительно, как один человек способен испортить жизнь многим. И то правда — если все тебя не любят, может быть, ты на самом деле плох? Малыши безбоязненно играют во дворе и строятся перед входом в трапезную. Никто не хватает их за шкирку и не вытряхивает из карманов последние монетки. Поначалу они старались всучить мне гостинчики в качестве благодарности, пока я не припугнул их, сделав страшное лицо, и не заявил, что утоплю в колодце любого, кто осмелится принести хоть одну маленькую конфетку. Не думаю, что они всерьез испугались, но заглядывать на этаж к старшим перестали. Нечего им здесь делать, все-таки у нас не приют для малолетних. Взрослые семинаристы приняли меня как равного, и я провожу много времени в их компании. Я все чаще замечаю, что большинство из них чем-то обеспокоено, и, оставшись как-то наедине с Джозефом, решаюсь спросить: — Неужели выпускные экзамены так страшны, что вы почти за полгода трясетесь от страха? Джозеф отрывается от учебника. Я частенько не даю ему заниматься, болтая о том о сем, но, что поделать, он единственный, с кем мне легко разговаривать. С Дэвидом все иначе: несмотря на его нежность и подчеркнутую заботу, между нами существует невидимая граница, переступить которую он мне не позволяет. Епископ приветлив, ласков и добр. Наедине я называю его на «ты», и мы оба к этому привыкли, но думается мне, ни один человек не в состоянии преодолеть дистанцию, отделяющую настоятеля от всего сущего. Невидимый покров тонкого льда оберегает его сердце. Возможно, это удел великих, кто знает? — Не даю тебе читать, Джозеф? — Как обычно, — мягкая улыбка лучше слов говорит о том, что Великий не раздражен и позволяет продолжать задавать глупые вопросы. — Ты же умный, тебе-то чего бояться? — Экзамены — дело серьезное, но не самое важное. — Что важнее? — Разрешение принять постриг. — Разве это так сложно? — А ты думал, раз — и готово? — Признаться, да. Мне всегда казалось, что на свете не так много ненормальных, готовых посвятить себя служению Церкви, и она приветствует любое желание стать монахом. — Не все так просто. Семинарское образование вкупе с монашеским саном дает определенную власть. — Тоже мне, власть! Провести жизнь в каком-нибудь Богом забытом приходе, вдалбливая Писание в головы глуповатых прихожан! — Любишь ты покрасоваться своим превосходством над другими, Гленн. — Неправда. В мире полно талантливых и одаренных людей, у которых я всю жизнь буду учиться, понимая, что никогда не дотянусь до их уровня. Но если дурака назвать дураком, это не грех, Джозеф. — Любой дурак в чем-то умен, просто ты не хочешь рассмотреть его достоинства. — Зачем тратить время на дураков, выискивая их положительные качества, когда на свете столько умных? — Ты не добр, Гленн. — Почему я должен быть добрым, Джозеф? Что за глупость — демонстрировать доброе отношение ко всем, в том числе к негодяям и тупицам? Это не доброта, а лицемерие! — Лицемерие. Если ты не действуешь искренне. — Когда будущий Великий Инквизитор рассказывает о доброте и милосердии, мне становится не по себе. — Ты слишком молод, чтобы понять милосердие инквизиторов. — Зато ты мудр и стар. Посмотри, как тут пыльно, Джозеф. Сколько песка из тебя высыпалось! Учебник летит через келью, но я вовремя уворачиваюсь, и он шлепается на пол. — И подслеповат к тому же, — я поднимаю книгу и возвращаю ее Джозефу, — в чем же, по-твоему, власть? — В том, что любое твое слово будет услышано. Ты одновременно обращаешься к большому количеству людей, и у них нет права отмахнуться от тебя. Ты — посредник между ними и Богом. Поскольку монашеское звание дает нам право на приход, не говоря уже о большем, каждая кандидатура рассматривается отдельно и требует одобрения высших инстанций. — Бывало, что семинаристу не позволяли стать монахом? — Бывало. — И что в этом случае? — Ты получаешь хорошее образование и грамоту о том, что окончил семинарию, но священником тебе не быть. — Какой тогда смысл тратить столько лет? — Вот именно. Есть люди, обожающие учиться ради самого процесса, но у них, как правило, полно денег, и они в состоянии нанять учителей и жить в собственном доме, без навязанных послушаний и телесных наказаний. Конечно, знания, полученные здесь, позволят тебе стать учителем языков или естественных наук, но лично я не слишком люблю детей и не готов проводить с ними большую часть своего времени ради нескольких жалких монет. — Никто не заставляет тебя становиться учителем. Все знают, что ты лучший. Кто откажет тебе? — Лучший или нет — не нам решать. У Святых Отцов свои резоны. Дело не во власти, не в деньгах, Гленн. Я живу этим, понимаешь? Любая крохотная возможность отказа повергает меня в ужас. — Вашество этого не допустит. — Одна надежда. — От него ведь многое зависит? — Полагаю, его мнение будет решающим. Я этой кухни не знаю, но он наверняка дает семинаристам рекомендации. — Он хотел видеть тебя своим преемником, неужели откажет тебе в постриге? — Я отверг его предложение стать учеником. Вдруг он затаил обиду? — Как ты можешь подозревать его в мелочности? — Я не подозреваю… Он лучше многих, Гленн. И все же… — Он всего лишь человек? — Канонизировать кого бы то ни было при жизни — серьезная ошибка. Чем больше ты веришь в человека, тем больнее оказывается разочарование. — Ты все мрачнее и мрачнее. — Боюсь, как и все. Чем ближе к делу, тем страшнее. Иногда мне снятся выпускные экзамены, и хоть бы раз это был не кошмар. Выхожу к Святым Отцам и даже Аве не помню. — Успокойся, ради Бога! Хочешь, займемся испанским? Других проблем у тебя, кажется, нет. — Тащи свой ненавистный испанский. Флибустьер говорит, что мы ни черта не знаем, и он ни за что не ручается. Короче, снимает с себя всякую ответственность. — У него с мальчиками ничего не выходит, оттого он и злится. — Да уж, пробавляться стишками — невеликое удовольствие. Жаль его. С такой внешностью мог бы гарем себе создать, если бы силы были. Он даже перестал к себе юношей приглашать. Знает, что за его спиной все хихикают. По мне так это подло. Что смешного, если с человеком беда случилась? Интересно, почему Джозеф жалеет испанца, ненавидя его предмет? Чувствует себя убогим из-за коротких ног и воспринимает других увечных и болезных как братьев по несчастью? — Тебе никогда не хотелось податься в госпитальеры, Джозеф? У тебя же есть титул, они с радостью тебя примут. — Ты к тому, что я урод? Как же глубоко засело в нем сознание собственной неполноценности! Ничем его не вытравишь. Никакие успехи не позволят Великому забыть о своей внешности. — Я к тому, что ты способен на жалость к другим. — Жалеть людей и заниматься врачеванием — не одно и то же. — В чем разница? — Разница в том, что если на древе человеческого рода обнаруживается сухая или зараженная ветвь, грозящая гибелью всему, ее следует отсечь, а не носиться с ней, прикладывая бесполезные припарки. — Ты предлагаешь сразу уничтожать больных, не тратя время на лечение? — Я буду инквизитором, а не лекарем, Гленн. Это мое призвание. Лечить людей благородно, когда речь не идет о больных чумой, проказой и прочими заразными хворями. Но ересь вылечить невозможно. Если она пустила корни, человек никогда не выбросит ее из головы. Это как плотское желание. Стоит попробовать один раз и достичь пика удовольствия, ты будешь вспоминать об этом всю жизнь, даже если никогда больше не притронешься ни к мужчине, ни к женщине. — А покаяние? Епитимья? — Хороши, если человеку заморочили голову, и он натворил глупостей, толком не осознавая, что делает. В этом случае искреннее раскаяние приведет к исцелению. — Можно ли отличить истинную ересь от дурного влияния? — Этому я и собираюсь учиться, Гленн. На душе становится смутно и нехорошо. Джозеф, сам того не понимая, вводит меня во грех. — Ты такой целеустремленный. — Порой недостаточно. А ты что помрачнел, Альгер? Опять я лишнего наговорил? — Вы, инквизиторы, только и думаете, как бы лишнего не сболтнуть! Не дай Бог кого-то к себе близко подпустите! — Что кричишь? — Да то… — я отворачиваюсь. Не хочу, чтобы Джозеф видел мое лицо, но он разворачивает меня к себе, — я завидую тебе. — Ты завидуешь мне? — от изумления Джозеф отпускает меня, — ты не в себе, Альгер! — Я-то в себе. Ты такой умный, столько всего знаешь, думаешь о сложных вещах, понимаешь, чего хочешь. А что я? Возомнил себя будущим кардиналом. С какой стати? Что у меня есть, кроме непомерной гордыни, ни на чем не основанной, и почетного звания бастарда? — Не говори так. Ты умный, Гленн. Умный и красивый. — Ага, красивый. Регент меня в первых рядах держит, потому что, по его словам, я похож на ангела. — Потому что ты поешь, как ангел. — Вашество забавляется со мной, как с ребенком. Сладости покупает, черт бы их побрал, в постель кладет, как любимую зверюшку. — Он любит тебя. — Еще бы. Гленн — лапочка, щеночек славненький. Епископ достаточно проницателен, чтобы не воспринимать меня всерьез. Я для него прекрасное украшение интерьера, не более того. — Ерунда! Он тянет время, потому что не хочет подвергать тебя страданиям. — Нет! Он отлично понимает, что я не достоин звания преемника! — Ты же мечтаешь об этом. Почему теперь пошел на попятный? — Джозеф, — я сжимаю кулаки, чтобы сохранить самообладание, — иногда мне кажется, что я не верю в Бога. — Ничего страшного. Я смотрю на него, вытаращив глаза. Или мне послышалось? — Ничего страшного? Это ты говоришь? — Мы все периодически в Него не верим. И я, и Вашество, и, думаю, сам Папа. Лишь немногие имеют смелость в этом признаться. — Как можно служить, испытывая сомнения в Его существовании? — Как все, дорогой. Можно тебя спросить? Я в инквизиторы готовлюсь, учусь задавать правильные вопросы. Потренируюсь на тебе. Можно? — Спрашивай. — Кому ты мечтаешь служить? Богу или Альгерте? Он будет Великим Инквизитором. Человек, умеющий в семнадцать лет препарировать чужую душу, обречен стать великим. Представляю, какой ужас вселяет инквизиция в сердца людей, если от вопроса, заданного простым семинаристом, другом, готовым защищать меня в любых обстоятельствах, по коже бегут мурашки. Не дай Бог предстать перед Священным Судом! — Мне можешь не отвечать, — Джозеф трактует мое молчание как замешательство, — ответь прежде всего себе. — Я давно знаю ответ, Джозеф. Я буду служить Альгерте. Под чьим знаменем — не важно. — Тогда оставь пустые размышления о божественном и делай то, что должен, Гленн. — В настоящий момент я должен подтянуть твой испанский. — Этот человек помогает в учебе старшему семинаристу и жалуется на недостаток ума, — усмехается Джозеф, — давай, Альгер, постарайся вбить в мою тупую голову хоть что-нибудь. Если получится — налью тебе стаканчик. Если нет — напьемся с горя. Великий Инквизитор морщит лоб и склоняется над книгой. # — Как великий Цезарь поступил с пиратами, похитившими его? — Насколько я помню, вернулся после того, как его отпустили, и велел всех казнить. — Чему учит нас эта история? — Тому, что все великие вероломны. — Что закон един для всех, бестолочь, — Дэвид легонько щелкает меня по лбу. — Убивать людей, деливших с тобой хлеб — свинство, даже если перед этим они тебя похитили. — Разбой всегда наказуем. — Человек слаб и… умоляю, выпусти меня отсюда! Сил нет сидеть в душной комнате. Знаю я все про Цезаря, просто мы с историком не сошлись во мнении, и он по этому поводу всполошился. Дэвид, посмотри, какое солнце! Теплый воздух, врывающийся в открытое окно, пахнет барбарисом. Не время для красных ягод, но леденцовая весна устанавливает свои законы. Монастырские клумбы желтеют десятками нарциссов. Яркое небо синеет высоко. Сколько не лети вверх, конца ему не будет. Как драгоценный подарок за долгое ожидание, весна наступила сразу, без долгих колебаний, смыв снег несколькими мощными ливнями и высушив дороги шквалистым ветром, от которого ломались ветки деревьев. Ураган загнал в кельи старых монахов и до смерти перепугал маленького Винни Винки. Так бы он и сидел на кухне, съежившись в углу, если бы Вашество не сжалился и не уложил его на диване в гостиной, с головой накрыв одеялом. За это поваренок с утра бухнул нам в тинко столько сахара, что пришлось срочно запивать его водой, дабы внутренности не склеились. — Хорошо, что он не готовил нам омлет, — смеялся епископ, — если сразу проглотить изрядное количество соли, можно умереть, а малый приправы не жалеет. — Это он от любви к тебе. — Погибнуть от любви — достойная участь. Вслед за ураганом приходит почти летнее тепло. Зеленая дымка, за ночь окутавшая деревья, на глазах разворачивается клейкими молодыми листьями, и мне даже жаль, что все происходит так быстро. Погода усугубляет страдания семинаристов, изнывающих в жарких классах. Только старшие ничего не замечают, уткнувшись в книги и думая лишь о предстоящих выпускных экзаменах. Проходя по саду, я вижу под деревом викинга в меховом плаще, читающего учебник богословия. — Эй, — окликаю я его несколько раз, прежде чем он поднимает голову. — Привет, — его покрасневшие глаза смотрят сквозь меня. Он едва ли понимает, кто перед ним. — Заболел? — Кто? — бессмысленно спрашивает викинг, плотнее запахивая плащ. — Ты! — Почему? Как с ним разговаривать? Мне следует пройти мимо и не мешать заниматься, но я всерьез беспокоюсь о его здоровье. Слыханное ли дело — сидеть в мехах в такую жару! Еще упадет в горячке к вечеру и тогда точно не сумеет подготовиться. — Викинг, — я трясу его за плечо, — посмотри на меня! — Ну? — во взгляде появляется понимание, — отстань, Гленн, надо закончить главу до вечера. — Сними плащ! — Зачем? — Жарища на улице! Он обводит глазами зеленеющие деревья и золотистые нарциссы в траве. Поднимает лицо к небу. Лоб его мгновенно покрывается испариной. — Черт, и правда. Вчера снег лежал. — Снег две недели как сошел. — Серьезно? — Лето наступило. — А весна была? — Нет, сразу лето. Ты ураган помнишь? — Какой ураган? Господи, неужели и я, готовясь к выпускным экзаменам, буду сутками читать, не видя ничего вокруг? Я помогаю викингу снять плащ, расстегиваю ему воротник. Кожа у него горячая и влажная, но он только сейчас начинает что-то чувствовать. — Надо Джозефу сказать. Про лето. — Джозеф в курсе. Ему уже сообщили. Ты ел что-нибудь? — Кажется, да. — Когда? — Не помню. Вчера. Делать нечего. Я иду на кухню к Вашеству, и сердобольный Винки выдает мне краюху хлеба, сыр и крохотный бочонок пива. Возвращаясь к викингу, я кормлю его с рук небольшими кусочками, потому что он опять отрешился от реальности и целиком ушел в книгу. Он машинально жует, не озадачиваясь, кто и что засовывает ему в рот. Ей Богу, старшие семинаристы — как дети малые. Пока не покормишь, крошки сами не возьмут. Преподаватели ничем не лучше. Жара действует на них по-разному. Одни, вроде нового латинянина, тучного краснощекого человека, избирают блаженный путь сна. — Повтори урок, Гленн, а мы послушаем, — говорит он, закрывая глаза. После первых латинских фраз в классе раздается его негромкий, но отчетливый храп. — В мрачном черном замке на краю леса жил молодой граф, — не повышая голоса, монотонно говорю я, сочиняя историю на ходу. Десять пар глаз смотрят на меня. На лицах учеников появляются улыбки, — был он нелюдим и невероятно жесток. Любимым его развлечением была охота, но убивать он предпочитал не животных, а людей. Дурная слава ходила о нем в окрестностях. Редкий смельчак решался подойти к замку, а большинство объезжало его за много миль, да и то до наступления сумерек. Свора огромных черных псов сопровождала графа повсюду, и псы эти знали вкус человеческой плоти. Бывало, неосторожный путешественник, ничего не знавший об истории этих мест, выбирал короткий путь через лес. Беззаботно шагал он по тропинке, пока не замечал вдруг, что молчаливые тени окружают его со всех сторон. Ибо графские собаки не издавали ни звука. Никто не слышал их рычания или лая. Путник поворачивался то в одну, то в другую сторону, не помня себя от страха, но кольцо теней становилось все уже и уже. И вот, когда рассудок бедолаги мутился от ужаса, вдали появлялся просвет. Псы расступались на минуту, открывая путь к спасению. Путешественник бросался вперед, ноги несли его все глубже и глубже в лес, а свора, отставшая поначалу, молча настигала его, едва касаясь лапами земли. Долго длилась погоня, пока путник не начинал задыхаться от усталости и не падал в изнеможении у ног вороного коня. «Что с вами? — спрашивал граф, неторопливо спешиваясь, — от чего вы бежите? Что напугало вас?» Голос его был участлив и нежен, а прекрасные черты лица вызывали доверие. Выслушав сбивчивый рассказ, он отвечал невозмутимо: «Полно. Вы наткнулись на местное привидение. Оно часто пугает людей, но никому не причиняет зла. Отдышитесь, успокойтесь. Позвольте, я обниму вас, вы так дрожите». Он обнимал жертву одной рукой, а другой перерезал ей горло маленьким кинжалом, спрятанным в рукаве. Когда появлялась кровь, граф припадал к ране губами и с наслаждением пил из нее, а после бросал тело голодным псам на растерзание. — Вампир? — едва слышным шепотом спрашивает кто-то из семинаристов. — Нет. Граф был обычным человеком, но вкус крови с детства приводил его в восторг. В своих чудовищных фантазиях он воображал себя Князем Тьмы, повелителем мира и душ, его населяющих. Так длилось несколько лет, пока однажды ночью к ногам коня не упала юная девушка с волосами, сиявшими, словно золотые монеты. Была она столь хороша собой, что граф залюбовался ею, и кинжал впервые не блеснул в его руке. Вместо этого граф поднял девушку в седло и повез в свой замок. Она не сопротивлялась. Обняла его за шею нежными руками и заглянула в глаза. Лишь только взгляды их встретились, граф позабыл обо всем: об охоте, черной своре и вкусе крови. Сердце его пронзила любовь. Он едва ли помнил, как доехал до замка и поднялся в свои покои с драгоценной ношей на руках. «Милый, — шепнула девушка, — я искала тебя долгие годы и теперь не расстанусь с тобой никогда. Сними одежду и подожди меня. Я вернусь через минуту». И она выскользнула за дверь. Прошла минута, потом еще одна, и еще. Девушка не появлялась, и граф заволновался. Не одеваясь, обнаженный, как был, он обошел покои замка, но никого не нашел и в отчаянии выглянул во двор. Девушка стояла на коленях в окружении черных псов и гладила их головы, тихонько что-то рассказывая. Увидав графа, она улыбнулась: «Иди сюда, дорогой. Какие чудные собачки!» В ужасе спустился он во двор и, не дойдя до девушки, остановился как вкопанный. Псы, словно по команде, подняли зловещие морды и впервые глухо зарычали на хозяина, показывая острые клыки. «В этих краях обитает привидение. Оно часто пугает людей, но не причиняет им зла», — сказала девушка, поднимаясь с колен и выпрямляясь во весь рост. Только теперь граф заметил, что от ее красного платья исходит алое свечение, подобное отблескам адского пламени. «Беги», — шепнула девушка, и граф побежал, а свора понеслась за ним. Больше их никто не видел, ни хозяина замка, ни девушку. Говорят, в окрестных лесах появляются порой смутные тени, очертаниями напоминающие собак. Правда это или нет — неизвестно, потому что до сих пор мало кто осмеливается гулять в тех краях. Я замолкаю и учитель, почувствовав сквозь сон тишину, просыпается. — Отлично, Гленн. Ты делаешь большие успехи. Все слышали, как следует читать на латыни? Многозначительные кивки служат ему ответом. Другие учителя, проводя время в душных комнатах, не в силах скрыть раздражения. Вот и добрейший историк, с которым мы премило беседовали о нашествии варваров, ругается не по делу и грозит доложить Вашеству о моем полном непонимании мотивов поступков Цезаря. Надо бы промолчать, но я возмущен необоснованностью обвинений и заявляю под дружный хохот класса, что не далее как вчера вечером беседовал с Юлием, и он полностью подтвердил правильность моей версии. Историк идет к епископу с жалобой. В итоге мы сидим в кабинете, разбирая события давно минувших дней, а за окном светит солнце. — Отпусти, — повторяю я. — Есть желание сбежать с уроков? — Считаю это своей священной обязанностью. — Переодевайся. — В рубаху висельника? — Если ты находишь ее подходящей для верховой езды. — Поедем верхом? Посреди учебного дня? — А что у тебя дальше? — Латынь и греческий. — Греческий ты знаешь. Что касается латыни, очередную страшную историю выдумаешь в другой раз. — Откуда ты знаешь? — Преподаватель рассказывал вчера за ужином. Вчера настоятель почтил своим присутствием трапезную и беседовал с учителем латыни. Оба улыбались и выглядели весьма довольными. — Он спал! — Во все времена дети думают, что учителя — ротозеи, которых легко облапошить. Как они ошибаются! — Почему он позволил? — Ему было интересно послушать. Вы клевали носом и ничего бы не усвоили из учебника. Кроме того, тебе полезно учиться выступать публично. — Ты сердишься? — Не слишком. В следующий раз займись на занятии латынью, пожалуйста. — Обязательно, — честно отвечаю я, проникаясь к латинянину глубоким уважением. Это ж надо так ловко всех надуть! — Переоденься и приходи к конюшне. — Там одни монастырские клячи! — Подберем тебе плохонькую лошаденку, достойную Альгера. Если сдохнет по дороге, обратно вернешься пешком. Погода хорошая, не грех прогуляться. — Может, лучше сразу пешком? — Гленн! — грозно восклицает епископ, и я от греха подальше ретируюсь переодеваться. # Дэвид на серой в яблоках лошади ждет меня у ворот конюшни. Светский темно-синий костюм для верховой езды очень идет ему. В который раз я поражаюсь, с какой тщательностью он выбирает одежду. Короткий бархатный с белой атласной подкладкой плащ расшит понизу серебром. Такая же отделка украшает воротник камзола и подобранные в тон перчатки. Отвороты ботфортов пенятся белоснежным кружевом. Не одна фламандская кружевница потеряла зрение за работой прежде, чем белые нитки превратились в тончайшие переплетения снежинок и инея. Пышное светлое перо, заколотое серебряной брошью, мягко ложится на синий фетр шляпы. Я смотрю на Дэвида снизу вверх, любуясь каждой деталью туалета блистательного всадника. Непривычная роскошь после бесконечных сутан радует глаз. — Гленн, мальчик мой, — окликает епископ, а стоящая рядом тонконогая вороная лошадка презрительно фыркает, — что так поразило твое воображение? — Ты, — просто отвечаю я, — ты очень красив, Дэвид. — Если бы ты видел себя со стороны, то счел бы меня вполне заурядным. Смешно, право. Что во мне красивого? Кости лица, уничтоженного кулаками Ульриха, к счастью, срослись быстро и правильно, так что внешне я каким был, таким и остался. Одежда, выбранная для меня настоятелем, кажется слишком простой. Он все покупает сам, редко интересуясь моими пожеланиями. Кто платит, тот и решает, на что потратить деньги. У меня нет ничего своего. Я с огорчением оглядываю себя. Черный бархатный камзол с кожаными, как у путешественников, вставками плотно облегает талию. Ни единого стежка вышивки, ни одного крохотного алмазика. Черный плащ заколот агатовой застежкой. Ненавижу матовые камни. Мне нравятся драгоценные, манящие бесконечной глубиной, вспыхивающие на солнце зеленым и алым. На вороной лошади я кажусь себе размытым черным пятном среди сочных весенних красок. Унылым путником, едущим из ниоткуда в никуда. — Не нравится конь? — Дэвид замечает мое угрюмое состояние. — Нравится. Я сам себе не нравлюсь. — Глупыш, твоя красота и юность не нуждаются в дополнениях. — В таком виде только на похороны. — Мужчинам не принято говорить об их красоте, — Дэвид трогает поводья, и мы выезжаем за ворота монастыря, — но ты воистину прекрасен. Иногда мне страшно представлять тебя священником. Ты будешь вводить во искушение и мужчин, и женщин. — Вот еще. — Поверь, это так. — Меня тошнит от собственной скромности. Ты сочтешь меня неблагодарным, Дэвид, но я чувствую себя писцом из провинциальной лавки. — Хорошо. Привезу тебе из Рима алый плащ, если тебя это утешит. — Из Рима? Лошади шагом идут по зеленым полям. Первая весенняя бабочка опускается на рукав и расправляет крылья. Я осторожно дую на нее, и она легко вспархивает, продолжая виться вокруг. — Рим принял окончательное решение, Гленн. Я еду в Ватикан. — Дэвид, — от внезапного счастья я забываю про черный камзол, алый плащ и драгоценные камни, — Господи, Дэвид, как же я рад за тебя! Ты вернешься в Альгерту кардиналом? — Да, дорогой. В алой сутане. — Поздравляю от всего сердца! — Спасибо, милый. По возвращении я надеюсь передать дела новому настоятелю, проститься с мальчиками и перебраться в Рьян. — А выпускной? А постриг? Они очень переживают из-за этого. — В момент экзаменов и пострига меня здесь не будет. Не я принимаю решение, так что большой необходимости в моем присутствии нет. — Иными словами, ты делаешь вид, что не имеешь к этому отношения, и твои рекомендации ни при чем. Все решено заранее, не так ли? Если кому-то не повезет, ему останется пенять на волю высокой комиссии и Господа? — Существуют негласные правила игры. — Ох уж эти иезуитские игры! — Орден иезуитов является самым могущественным в Альгерте на сегодняшний день. Я бы не советовал отзываться о нем пренебрежительно. Я скоро уеду, Гленн, и вернусь уже осенью. Давай не будем тратить время на глупые препирательства. — Только осенью? Почему так долго? — Путь до Рима не близок, дорогой. К тому же, в Ватикане придется задержаться. У Его Святейшества много дел, вряд ли он примет меня сразу же по приезде. — Ты поедешь один? — С приличествующей свитой, разумеется. — Можно с тобой? Занятия почти закончились. — Там не будет светских лиц, Гленн. Только монахи. — Я мог бы поехать в качестве твоего преемника, если бы ты, наконец, что-то решил. Мы давно не возвращались к этой теме. Я изо всех сил старался молчать и ждать, сколько потребуется, но пришло время вернуться к разговору. — Во мне много плохого, Дэвид. Если ты считаешь, что я не достоин чести называться твоим учеником, скажи мне об этом, я пойму. Но дай мне ответ. Просто «да» или «нет». Мы несколько месяцев ходим вокруг да около. Я думаю об этом. Ты знаешь, что я об этом думаю. Сколько можно томить меня и делать вид, что ничего не происходит? — Я надеялся, ты одумаешься. — Ты правда в это веришь? — Хотел верить. Я старался заботиться о тебе. Думал, ты к этому привыкнешь, успокоишься и не захочешь менять тихую приятную жизнь на что-то другое. — Я очень ценю твою заботу. Не думай, что я воспринимаю ее как нечто само собой разумеющееся. — Что бы я ни делал, кровь Альгеров оказывается сильней. — Я люблю тебя больше всех на свете. — Нет, Гленн. Больше всех на свете ты любишь Альгерту. Я не смею ревновать, но мне горько осознавать, что ты не принадлежишь мне целиком. — Если ты знаешь об этом, отчего не даешь мне возможность служить ей? — Я до последнего надеялся, что сумею удержать тебя. — Что теперь? — Вижу, что не могу. — Ты больше не любишь меня? — Бестолочь, — епископ грустно качает головой, — я буду любить тебя до самой смерти. — Тогда ответь, наконец. — Отвечу. Когда вернусь, — Дэвид разворачивает коня и пускает его галопом в обратный путь. # Незнакомец в красной испанской куртке с черным позументом и пыльных замшевых ботфортах бесцеремонно валяется на моей кровати, повернувшись лицом к стене. Гости Солли окончательно потеряли страх и совесть. Мог бы хоть обувь снять, если уж занял чужую постель без спроса. — Что вам угодно? — как можно более резко спрашиваю я. — Бедный епископ, — говорит, оборачиваясь, Ветер, зевая во весь рот, — если бы мне изменяли так откровенно, я оторвал бы этому человеку голову и выставил ее на воротах монастыря, чтобы другим неповадно было. Здравствуй, Гленн. Ты неплохо устроился, как я погляжу. Ангел передает тебе привет и надеется, что ты не успел окончательно отупеть от латыни.