Tabula Rasa

— Кости раздроблены, — констатирует Отец Марк, — глаза на месте. Зубы, вроде, целы, но глубоко в рот не полезу, опасаюсь за пальцы. Мозги, судя по взгляду… Лекарь показывает палец. — Сколько пальцев, Гленн? — Четыре. — Молодец… Плавают в крови. — Выживет? — напряженно спрашивает настоятель. — Гленн, ты выживешь? — подмигивает Отец Марк. — Выживу. — Выживет, — удовлетворенно кивает лекарь. — Перестаньте паясничать оба, — епископ показывает нам кулак. — Гленну можно, у него каша в голове, а я за чудо Господне ответственности не несу. Отец Марк стирает остатки крови с моего лица влажной тканью и устраивается в кресле. — Что с Ульрихом? — не унимается Дэвид. — Жив. Лежит тихо, как девочка, — лекарь безуспешно прячет улыбку. — Пришить не удалось? — Что там пришивать? Фарш сплошной. Да и надо ли? Была у меня когда-то кошка. — Зебра? — не могу удержаться от комментария я. — Сам ты зебра. Не перебивай старших, Гленн, — грозно прикрикивает полководец. — Сейчас он расскажет про весь свой зверинец, — обреченно вздыхает епископ. — Не подавайте мальчишке дурной пример, Вашество. Я, с вашего позволения, продолжу. Была у меня кошка. На людях я ее Медузой звал за красивые глаза, посмотрит — душу вынет, а про себя — Гадиной. Умная была, но вредная. Чужим в руки не давалась и меня недолюбливала. Бывало, проходишь мимо, так и норовит лапой ударить. На колени заберется — когти выпускает. Я ее ругал, шлепал по заднице — никакого толку. Одним словом, Гадина. Как-то раз я сильно на нее наорал за очередную выходку, она обиделась не на шутку и сбежала. Искал я ее пару дней, зима все-таки, замерзнет, а когда нашел — не обрадовался. Попала она под колесо, то ли телеги, то ли кареты, не разберешь. Пузо разворочено, кровищи море, кишки наружу. Помирает, короче. Я домой ее принес, что, думаю, делать? Посмотрел, прикинул шансы и решил оперировать. — Вы и кошек умеете оперировать, Отец Марк? — До тех пор ни разу не пробовал, Гленн. Терять мне было нечего. Все равно умерла бы. Я подумал, все твари Божьи внутри похожи друг на друга. Справлюсь, если повезет. — Получилось? — Не совсем. Кишки я ей вправил, а матку сохранить не сумел. Решил, черт с ней, лучше пусть без котят, зато живая. — Выжила? — Отлежалась, пришла в себя. Выжила. Но я это не к тому рассказываю. Чудесные перемены с кошкой произошли после операции. Ласковая стала, хоть отгоняй. Из постели моей не вылезала. Свернется клубочком и спит всю ночь. Ни на шаг не отходила. Я на кухню — она за мной, в комнату возвращаюсь — следом идет. Ни разу с тех пор когти не выпустила, и урчать тихонечко научилась. Жили мы с ней потом много лет в мире и согласии. — Она за спасение жизни вас благодарила. — Не думаю. Кошки — твари неблагодарные. Сколько хорошего для них не делай, они все считают само собой разумеющимся. Такова их природа. Уверен, у нее от операции характер улучшился. — Надеюсь, Ульрих не станет приходить ко мне по ночам и мурлыкать в постели. — Этого я тебе обещать не могу, Гленн. Дэвид натянуто улыбается. Я вижу его нечетко из-за двоения в глазах, но могу почувствовать напряженность. Оба они ведут себя странно. Смеются, рассказывают глупости, хотя всем понятно, что в семинарии произошло из ряда вон выходящее событие и надо срочно решать, что делать дальше. Дэвид ни о чем меня не спрашивает, а ведь на правах настоятеля и возлюбленного он может задавать любые вопросы. Что, если эта история оттолкнет его от меня? Я защищался, но как он видит ситуацию? И стоит ли мне пускаться в объяснения первым? — Мне бы посекретничать с Гленном, Вашество. Как лекарю. Не оставите нас ненадолго? Отец Марк выжидающе смотрит на епископа. — Как священнослужитель, я могу остаться. — Дело не в сане, Дэвид, — лекарь старается говорить мягко, — мы все знаем, что ты — лицо заинтересованное. Пожалуйста, дай мне спокойно осмотреть мальчика. Позже ты получишь полный отчет. Под твоим грозным взглядом я ощущаю себя алхимиком — недоучкой, у меня от волнения руки трясутся. Позволь мне заниматься своим делом. Обещаю, верну тебе его в целости и сохранности, приставать и жестоко избивать не буду. Не мешай мне работать. Епископ нехотя встает. — Не представляю, что за секреты у вас могут быть. — Я потом тебе расскажу. — Ладно. Пойду взгляну, что творится в лазарете. — Иди, полюбопытствуй. Под повязку Ульриху не заглядывай — там уже нет ничего интересного. — Мне кажется, это не повод для шуток, Отец Марк! — Как сказать. Была у меня как-то лошадь… Дэвид со стуком захлопывает за собой дверь. — И не одна. Голова сильно болит, Гленн? — лекарь сразу становится серьезным. — Не очень. Больше кружится, и вижу нечетко. — Это пройдет. Если в ближайшие сутки ничего не случится. Нужно полежать несколько дней по-честному, не вставая. Тогда, возможно, все обойдется. Ты очень быстро восстанавливаешься. Надеюсь, и на этот раз Господь тебя не оставит. Мне случалось вскрывать черепа, но лишний раз лезть в голову я не хочу. — Может, не надо? — Пока не надо. Скажи мне, пожалуйста… он тебя изнасиловал? — Нет. Я ждал этого вопроса. От Дэвида или от Марка. Солли не бросил меня в беде и побежал звать на помощь. Лекарь оказался первым, кого он встретил по пути, и долго объяснять, что случилось, моему другу не пришлось. По дороге они захватили с собой пару крепких монахов, но когда ворвались в келью, все уже произошло. Отец Марк видел меня обнаженным, залитым спермой и кровью, у него вряд ли возникли иллюзии, что меня просто избили, а член Ульриха самопроизвольно отвалился. Именно лекарь завернул меня в одеяло и отнес на чужую кровать, прежде чем заняться остановкой кровотечения у лежащего без сознания Ульриха. Трое подельников, воспользовавшись суматохой, благополучно сбежали. Если меня не спросят, я не стану называть их имена. Без своего предводителя они совершенно не опасны. Дальше я ничего не помню, а в себя пришел на диване в гостиной епископа. — Что бы ты ни ответил, Дэвид ни о чем не узнает. — В любом случае скажете, что все в порядке? — В любом. Это останется между нами. — Почему? — Во-первых, не хочу причинять ему боль. Он любит тебя. Во-вторых, ученик кардинала обязательно должен быть девственником. — Всегда? — По крайней мере, до инициации. — Что такое инициация? — Выживешь — узнаешь. — Вы думаете, он сделает меня преемником? — Это очевидно для всех, кроме Дэвида. Он этого не желает, но жизнь такова, какова она есть. У тебя нет конкурентов. Только не вздумай задаваться. Послушай, Гленн, я не собираюсь тебя осматривать… там, мне достаточно твоего слова. Если Ульрих взял тебя, я представляю, как это больно, и могу помочь. «Откуда он знает, как это больно?». — Он собирался, Отец Марк, но не успел. А потом было уже нечем. — Рад за тебя, малыш, — лекарь облегченно вздыхает. — Дэвид знает, что произошло? — В общих чертах. Я сказал ему, что Ульрих напал на тебя, и в ходе потасовки ты повредил ему естество, не уточняя, каким именно образом. Но Дэвид знает о склонности Ульриха к насилию и очень переживает, что он над тобой надругался. Я его успокою. — Вдруг Ульрих расскажет, как было дело? — Сегодня он ничего не скажет, а завтра я его припугну. — Каким образом? — Скажу, что отрежу ему яйца, и он станет жирным кастратом с тоненьким голосом, если будет болтать. — А отцу его что скажете? — Что в настоящее время Ульрих болен весьма заразной болезнью, наподобие чумы, и пролежит каникулы в лазарете. К лету он закончит семинарию и пусть катится на все четыре стороны, чтобы духу его здесь не было. — Он отомстит мне. — Один он ничего не стоит, а друзей у него больше не будет. Слухи быстро разносятся, над ним уже смеются. Мне, как священнику, следует пресекать глумление над кем бы то ни было, но, как человек, я рад. Поделом ему. Сколько жизней сломал, мерзавец. — Вы считаете, что я поступил правильно? — Безусловно. Но вот тебе совет: не говори Вашеству о том, что побывало у тебя во рту, и с каким удовольствием ты это выплюнул. Я видел твои глаза, Гленн. Ты ликовал, и я тебя прекрасно понимаю. Наври что-нибудь. Про разбитый стакан, про осколок бутылки, что угодно. Дэвид великий гуманист. Он не осудит тебя, но в глубине души сочтет, что ты поступил излишне жестоко. Не разочаровывай его в своей ангелоподобности. — Вы меня ангелом не считаете? — Нет, Гленн. Я старый безбожник, и уверен, что Богу — Богово, а кесарю — кесарево. Нельзя научиться править, не испачкавшись кровью. Что-то мне подсказывает, что она для тебя не первая, но меня это не касается. — Вы что-то про меня знаете? — Я же сказал, это не мое дело. Теперь изволь притвориться смущенным и натяни одеяло до подбородка. Дэвид идет. Епископ открывает дверь и останавливается на пороге, устремив тревожный вопросительный взгляд на Отца Марка. — Успокойтесь, Вашество. Не трогал никто вашего мальчика. Кому он нужен? Широкая улыбка расцветает на лице епископа, и он порывисто делает шаг ко мне. — Не задуши его в объятьях, — ворчит лекарь, — лежать, лежать и лежать. Не вставать ни по какому поводу. Есть лежа, понемногу и желательно сладкое. Не читать, не думать, не волноваться. Черт возьми, везет же некоторым щенкам. Мне бы такую жизнь. — Можно отнести его в спальню, Марк? — Один раз и больше не трогать. Будешь приставать или толкать его ночью — отлучу от тела. Монаха позвать? — Я сам его донесу. — Неси. Если спина заболит, не жалуйся, что это от долгих молитв. — Не ворчи, дорогой. — Как же. Думал, все разъедутся, отдохну немного, а тут не семинария, а рождественский балаган. Пойду. Мне еще к Ульриху заглянуть нужно. Сильные руки Дэвида легко поднимают меня. Шаги его осторожны и плавны. Ни один толчок не сотрясает мою гудящую голову. — Мальчик мой любимый… Завтра мы снова проснемся вместе. # Я привык к странным снам и не удивляюсь, оказавшись на берегу реки. Воздух наполнен сыростью. Скоро весна. Тонкий лед выглядит ненадежно. Мало кто отважится ступить на него. Ветер бьет в лицо. Каждый порыв как пощечина. «Это срастаются кости, — думаю я во сне, — оттого мне больно». Ульрих изрядно потрудился, но я превзошел его. Пройдет время, и мое лицо будет выглядеть, как прежде. Кто-то должен прийти сюда. Надеюсь, что Ветер. Я соскучился по нему. Или Стефан. Хотя Стефану нет дела ни до кого, кроме возлюбленного Отца Себастьяна. Стоять на берегу одному холодно и тоскливо. Не люблю раннюю весну. Вода, грязь, промозглая сырость. Не вернуться ли в монастырь? — Не сейчас. Успеешь погреться. Надо мной возникает парящее в воздухе лицо смеющейся синеглазой девочки лет двенадцати. Белокурые волосы выбиваются из-под теплой шапочки, опушенной белым заячьим мехом. Нежный румянец играет на щеках с хорошенькими ямочками. Прелестна, как ангел, если бы не зубы, мелкие и острые, как у ласки. Девочка, продолжая смеяться, проводит по ним язычком. Мне кажется, что сейчас они вопьются в нежную мякоть, и кровь брызнет во все стороны. — Ничего страшного. Однажды я прикусила язык, когда плакала во время чумы. Было больно, но быстро зажило. — Кто ты? Девочка опускается ниже. Ее фигура обретает очертания и, коснувшись земли, становится настоящей. — Не признал? Ей идет мужской костюм с высокими, до колен, белыми ботфортами и кинжалом на поясе, но пушистая короткая шубка выглядит по-детски трогательно. Воротник заколот большой, слишком большой для хрупкой девочки, брошью с гербом Альгеров. — Мы знакомы? — Давно. Я — Альгерта. Держава в детском облике. — Я представлял тебя иначе. — Как толстую солидную даму с гордой осанкой и старческой одышкой? — Без одышки, но постарше. — Быть взрослой скучно, Гленн. — Почему ты выглядишь, как человек? — Я открыла для себя, что человеческое тело способно вместить что угодно, даже целую страну. Это очень податливый и пластичный материал. Оно позволяет мне следить за модой, собирать цветы и разговаривать с красивыми юношами. Кроме того, страны похожи на людей. Мы расцветаем, болеем, иногда умираем. Поболтай со мной, Гленн. — С радостью. О чем ты хочешь поболтать? — О любви. Я хочу, чтобы ты немедленно признался мне в любви. — Как к державе или как к девочке? — Как к державе. Я предпочла бы стать твоей женой и видеть тебя в качестве короля, но люди меняют мои планы. Придется уживаться с Эдуардом и хранить целомудрие в отношении тебя. — Я люблю тебя, Альгерта. — Ты понимаешь, что всю жизнь будешь любить только меня? — А Дэвид? — У тебя будут возлюбленные и любовники, если ты способен понять разницу между ними… Они придут и уйдут, разбередят душу и забудутся. Я останусь в твоем сердце навсегда. Кто-то сочтет тебя холодным и неверным. Многие обвинят тебя в жестокости. Когда ты будешь править, Гленн, я возьму тебя целиком. Альгерта показывает в улыбке острые опасные зубы. — Отчего ты скалишься? — Оттого, что я не хорошая девочка, а ты не хороший юноша. Я люблю кровь и сырое мясо, розы и незабудки, пожары и наводнения, Пасху и Рождество. Ты нужен мне, Гленн. — Дэвиду ты тоже являлась? — Ох, нет. Он видит спокойные сны. Дэвид мудр и добр. Он поведет меня, как поводырь слепую, твердо и нежно, в нужном направлении. Время Дэвида станет мирным и благостным, и я возрадуюсь, как положено любой приличной стране, и немного заскучаю. А вот с тобой мы повеселимся, Гленн. Я только хочу выяснить, хорош ли ты. — Для чего? — Для игр со мной. Нужно быть очень легким, чтобы составить мне компанию, и отвечать за каждый шаг. Сумеешь? — Попробую. — Дай руку. Я протягиваю девочке руку. Альгерта снимает перстень Альгеров с моего пальца. — Я брошу его на середину реки. Сумеешь достать — он твой. — С ума сошла! Лед вот-вот пойдет трещинами. Что, если я провалюсь? — Утонешь. — Во сне? — По-настоящему. Отец Марк не хотел тебя огорчать. Нельзя безнаказанно стоять под молотом. Бывает, что человек, которого сильно ударили по голове, несколько минут или часов чувствует себя нормально, а потом вдруг умирает. Тебе здорово досталось, Гленн, всякое может случиться. — Хочешь жертв? — Можешь не ходить. — Чем мне это грозит? — Ничем. Проживешь тихую спокойную жизнь. — А ты? — Найду другого. Буду с ним играть. — Бросай. Альгерта размахивается, отправляя кольцо на далекую льдину. Я успеваю проследить, куда оно упало. Дойду, если получится. — Можно мне пойти босиком? — Снимай, что хочешь, только штаны оставь. Я еще маленькая. Стесняюсь. — Молись за меня, девочка. — Еще чего, — фыркает Альгерта, — это ты будешь молиться за меня, если не утонешь. Первые шаги даются легко. Босые ступни мерзнут, но острее ощущают малейшие колебания льда. Я стараюсь ступать как можно легче, на ощупь, не отрывая взгляда от льдины с перстнем. Не предполагал, что путь кардинала ведет на середину реки. Каждое принятое решение — шаг по тонкому льду. Ни оглянуться — потеряешь цель, ни остановиться — пойдешь на дно. Черная бездна под прозрачной пленкой. Звон льдинок в тишине. Пройдя треть пути, я проваливаюсь по колено одной ногой. Выдергиваю ее, обжегшись ледяной водой, устремляюсь дальше. Как говорил Отец Марк? Тело подскажет, что делать. Я больше не размышляю, полностью отдавшись инстинкту, толкающему меня вперед. Трещины раскрываются за спиной, но каждый новый шаг выносит меня на чистую ровную поверхность. Доверяй себе, Гленн. Середина реки. Не останавливаясь, я подхватываю перстень и надеваю его на палец. — Иди вперед, — смеющееся лицо Альгерты тает в воздухе над головой, — пути обратно нет. И, будто колокольчик в небе: — Я приду поиграть с тобой. Дэвид читает при свете единственной свечи, сидя в кресле рядом с кроватью. Едва я открываю глаза — он мгновенно откладывает книгу. — Как ты, малыш? — Который час, дорогой? — Три ночи. — Почему ты не спишь? — Смотрю на тебя. — Ложись, Дэвид, — я сворачиваюсь в клубочек под одеялом, — все прошло. Я не умру сегодня. — Ты что-то видел? — Да. Видение. Согрей меня, пожалуйста. Ледяной перстень Альгеров плотно охватывает средний палец моей правой руки. # — Вернусь к вечеру. Жаль, что ты не можешь поехать со мной, милый, — Дэвид натягивает толстые зимние перчатки, — что тебе привезти? — Сколько ты готов потратить? — Сколько угодно. — Тогда привези мне шелковую белую рубашку с кружевами и какие-нибудь приличные штаны. — Хорошо, дорогой. — Можно мне принимать гостей в твоей спальне? — Можно, Гленн. Солли давно к тебе рвется, но я не хотел тебя будить. Обещай не вставать. — Нас считают любовниками, Дэвид. — Я знаю. — Твоя репутация не пострадает? — Мнение других зачастую не самое важное в жизни. Почему ты спрашиваешь? Беспокоишься за свою? — Моей репутации это только на пользу. Не всякий семинарист может позволить себе встречать друзей в постели епископа. — Тщеславный мальчишка. — Мне нравится тебя дразнить, дорогой. Мы с Отцом Марком единственные, кто относится к тебе как к человеку, а не к ангелу, сошедшему по неосторожности на землю. Если ты хорошо подумаешь, то поймешь, что наша великая миссия состоит в избавлении тебя от греха гордыни и… — Тебе велели поменьше разговаривать. — Мне велели поменьше думать, а для того, чтобы говорить, думать не обязательно. — Что ты видел ночью? — Не помню, — легко вру я, — проснулся — и сразу забыл. Думаю, ничего серьезного, а то бы запомнил. — Лучше тебе? — Намного. То есть, нет! Мне плохо, очень-очень плохо! Лишь пакетик соленого миндаля может помочь. — И пара розог. Пора, дорогой, чем быстрее я уеду, тем быстрей вернусь. — Люблю тебя. — И я тебя, малыш. Не скучай. # — Ты не представляешь, что творится в семинарии, — захлебываясь, рассказывает Солли, — все считают тебя героем, решили даже скинуться на бутылку для тебя. — Передай им спасибо. Скажи, поправлюсь — выпьем вместе. — Одной бутылки на всех не хватит. Оставь себе. Вечерком разопьем на двоих. — Нельзя быть таким жадным, Солли. — Поживешь с мое, отучишься от аристократических замашек. — Ты не старше меня! — В семинарии год идет за три, так что поживешь с мое… — Я столько не протяну. — Победитель Ульриха будет жить вечно. — Не забудь лавровый венок в следующий раз захватить. Что еще говорят? — Говорят, регент будет в восторге. Ему как раз не хватало альта. — Ты растрепал, что Ульрих кастрат? — Обижаешь. Послушники из лазарета. — Солли, я тебя очень прошу, не говори никому о том, что ты видел. — Что в этом такого? — Боюсь, Дэвид может не так понять. — Эк у вас все сложно, Гленн. Так понять, не так понять. — Соланж! — Эй, мне велели тебя не беспокоить. Не переживай, не скажу. Хотя на твоем месте я бы всю жизнь этим гордился. — Чем гордиться? Я стоял перед ним на коленях. — Гордость твоя Альгерова… Подумаешь, на коленях. Победителей не судят. Да, совсем забыл, Майк ко мне подходил. — Что ему нужно? — Просил уговорить тебя с ним встретиться. Я ему, конечно, объяснил, куда ему следует пойти и в какое место свою просьбу засунуть. — Зря ты. — Королевскому милосердию не обучен, — Солли надувает губы. Несправедливо. Нигде мне нет места. Небожители не простят мне родства с ними, смертные — косвенной причастности к великим мира сего. Лучший друг открыто демонстрирует наше неравенство. В чем моя вина? Я не просил называть себя королевским сыном, но и забыть об этом не могу. — Если бы я знал, что каждый начнет тыкать меня носом в мое сомнительное происхождение, я бы сто раз подумал, прежде чем родиться. — Опять я тебя огорчил, — слава Богу, Солли не умеет ни дуться, ни обижаться долго, — мозги мои куриные! Не держи зла, Гленн, прости! — Ты ни в чем не виноват. Можешь сделать для меня одну вещь, Солли? — Все, что угодно. — Позови, пожалуйста, Майка. Скажи, я готов с ним встретиться. — Зачем? — Хочу выяснить, что ему нужно. — Это глупо, Гленн! Мало ли что у него на уме! — Вряд ли он придет меня убивать. — А все-таки. Можно, я хотя бы останусь с тобой? — Да что ты всполошился? Ничего он мне не сделает. Позовешь? — Позову. «Придурок, мало ему по башке надавали», — шепчет Солли по дороге к дверям. — За придурка ответишь! — Закрой уши! Не с тобой разговариваю! Я бросаю в него попавшимся под руку яблоком и зажмуриваюсь от разноцветного взрыва в голове. Послал же Господь друга! Какой он славный, Солли. # — Возьми, Гленн, — Майк стоит у постели, переминаясь с ноги на ногу, и протягивает мне золотую цепочку. — Убери. — Возьми, — просит он, — она моя, не краденая. — Убери. Трофеи не собираю. — Гленн… — Садись, Майк, — я указываю на кресло, — о чем ты хотел со мной поговорить? Майк садится на краешек, продолжая тискать цепочку в руках. Что бы он ни сделал, вид его унижения не доставляет мне удовольствия. Должно быть, не просто ему прийти сюда после случившегося. — У меня трое сестер, — с трудом говорит Майк, — младших. — Повезло тебе. — Смеешься? — Почему? Хорошо расти с кем-то вместе. Я всегда был один. — Мы бедные. На приданое не хватает. — Тем более нечего драгоценностями разбрасываться. Спрячь в карман, порвешь. — Гленн, — Майк убирает цепочку, руки его дрожат, — если меня выгонят, они не выйдут замуж. — Почему тебя должны выгнать? — Если ты расскажешь, что мы были там… с Ульрихом, нас выставят. По лицу Майка текут слезы. — Ребята передают, что готовы служить тебе. — Как Ульриху? — Как ты сочтешь нужным. Мелкие платят дань, мы все будем отдавать тебе, только не рассказывай. — Дань?! Черт, Майк, Ульрих — тупая скотина, но ты-то как ввязался в это дерьмо? Обирать мелких подло! У них самих ничего нет. Майк плачет, не таясь. — Он имел меня… каждую ночь… потом предложил служить. Ты не понимаешь. Девчонки мои… так радуются, когда я им гостинцы привожу… — Иди сюда, Майк. Он садится на кровать рядом и вздрагивает, ожидая удара, когда я протягиваю руку к его лицу. Я вытираю ему слезы. «С истинно кардинальским великодушием, — язвит лохматый чертенок в голове, — возложи руки, Гленн, благослови заблудшую душу. Не забудь царственно кивнуть, дескать, прощаю тебя, сын мой». К счастью, Майк чертенка не слышит и воспринимает происходящее серьезно. Даже слишком. Будто приговоренный к смерти. — Я никому не расскажу. — Что ты хочешь за это? — Майк поднимает заплаканные глаза. — У меня есть условия. Можешь ли ты поручиться за всех троих? — Мы в одной лодке, Гленн. Говори. — Вы оставите мелких в покое. («Боже, оцени мое милосердие!»). — Хорошо, Гленн. Обещаю. Мы бы не стали их обирать, если бы Ульрих не приказал. — Вы никогда никому, даже на исповеди, не расскажете о том, что произошло. — Об этом мы тебя и просим. — Ты возьмешь все сладости со стола и отвезешь их своим девочкам. — Там целый мешок! — Так и сестер у тебя немало. — Не могу, Гленн. — Почему? — Не могу я ничего у тебя взять. — Можешь, если хочешь, чтобы я молчал. — Вашество тебя заругает. Он для тебя покупал. — Вашеству я скажу, что угостил друзей, которые пришли меня навестить. Поверь, он не считает конфеты. Это все условия, Майк. Годится? — Ребята говорили, ты не согласишься. — Я хочу забыть об этом. И вам советую. — Ты ничего от нас не требуешь? — Майк прижимает мою руку к губам, — после всего, что мы натворили? — Вы ни при чем, — я отнимаю руку (не слишком поспешно), — не служи никому, Майк. Оно того не стоит. Передавай привет сестренкам. — Я велю им молиться за тебя. — Оставь их в покое. Не порти им праздник. Когда уезжаешь? — Завтра. — Удачи тебе. — Спасибо, Гленн. Майк, неловко улыбаясь, подтыкает мне одеяло, рассовывает по карманам конфеты и уходит. Тошнота накрывает меня. Наигрался в милосердие, Альгер? Епископ поступил бы так же. Только он сделал бы это с искренним благородством, и лохматый чертик не комментировал бы его действия злым дерзким язычком. Тяжкий крест — видеть себя со стороны. Просчитывать варианты. Делать то, что от тебя ждут. Знать цену своим поступкам. Всегда лгать. Недосказанность — тоже ложь. Как бы я ни любил Дэвида, я никогда не смогу рассказать ему про демона, мертвых мальчиков, Альгерту, вкус крови во рту. Я буду лгать во спасение его спокойствия и нашей любви. Не все тайное становится явным, если у хранящего тайну достанет сил и воли молчать. Голова становится тяжелой, падает на подушку. Колокола, ненавидимые Ветром, глухо отдаются в ушах. — Почему мне так плохо? — произношу я вслух, сам того не замечая. — Потому что тебя сильно стукнули по голове, — говорит входящий Отец Марк. — Нет. Не так. Не поэтому! — с горечью восклицаю я. Ничего он не понимает. Никто меня не слышит. Жесткая ладонь ложится на лоб. — Случается, дети взрослеют слишком быстро, — объясняет старый полководец, — у них возникают боли, иногда жестокие. Чаще в животе, бывает — в сердце. Порой их тошнит дни напролет. Родители прибегают к лекарю, спрашивают, что делать. Мы осматриваем детишек, и не находим причин недомогания. Старшим невдомек, что взрослеть очень больно, Гленн.