Tabula Rasa

— «Бог дает человеку богатство и имущество и славу, и нет для души его недостатка ни в чем, чего ни пожелал бы он; но не дает ему Бог пользоваться этим, и пользуется тем чужой человек: это — суета и тяжкий недуг!», — читаю я, лежа на ковре и болтая в воздухе ногами. — Жалеешь, что не стал королем? — Дэвид отвлекается от книги и бросает мне конфету, — лови! Я подхватываю сладость на лету. — Иногда жалею. Но, говорят, Эдуард неплохо справляется, — я разворачиваю красивую бумажку и засовываю конфету в рот, — вкусная. Откуда? — Из Рьяна. — Специально зашел в лавочку, чтобы купить мне конфет? — Проходил мимо и подумал о тебе. — Спасибо, дорогой. Ты щедр. Короля видел? — Видел. Он повзрослел. Думаю, он станет достойным монархом. — Дай Бог. — Ты беспокоишься о нем как о брате или как о короле? — Я в первую очередь беспокоюсь об Альгерте. — Вот как? — Дэвид удивленно поднимает брови. — Именно. Надеюсь, мне не придется жалеть об утерянном престоле, понимая, что я правил бы лучше. — Желаешь править? — Я чувствую, что мог бы. Гордыня, Вашество? — Иногда ты кажешься чересчур высокомерным, иногда милым и ласковым. В тебе много гордыни, Гленн, и это тревожит меня. Но я знаю, что ты славный и добрый мальчик. — Вовсе я не добрый. — Со стороны виднее, дорогой. — Нет, Дэвид. Я не готов, как ты, любить всех без разбора и радеть о нуждах каждого. В этом нет смысла. Не все люди хороши, и ты прекрасно это знаешь. Утверждать, что любой из них достоин любви — лицемерие. — Как ты собираешься править Альгертой с подобными представлениями о добре? — Покойный Отец Себастьян говорил, что с такими мыслями нельзя закончить даже семинарию. Но, посуди сам, монарх должен определять основные линии развития государства. Если он начнет глубоко вникать в судьбу каждого нищего, у него не останется времени на правление. Излишняя мягкость — следствие христианского милосердия и любви к ближнему — погубит страну, ибо не позволит карать виновных и вести политику, отметающую разногласия. Стоит королю забыть о народе в целом и рассматривать pro et contra каждой личности в отдельности, государство неминуемо скатится в пучину анархии и гражданской войны. — Ты говоришь, как взрослый, Гленн. Жестокий взрослый. — Ты видишь во мне только ребенка. — Возможно, оттого, что я люблю тебя и хочу баловать. Пятнадцать лет — не так много, как тебе кажется. — Поэтому ты не спишь со мной? — Тебе так важно, чтобы я с тобой спал? Уже несколько ночей я остаюсь у Дэвида. Он берет меня к себе в постель, нежно обнимает и целует перед сном, но не делает ни малейших попыток взять больше. Днем я часто занимаюсь в его кабинете, лежа, как сейчас, на ковре перед камином. Порой, устав от чтения, я ненадолго засыпаю тут же, и епископ мягко будит меня, чтобы взбодрить чашкой тинко. Наши отношения со стороны выглядят любовными, если бы не одна деталь. Я все чаще задаюсь вопросом: как молодой, здоровый, любящий мужчина может каждую ночь ложиться в постель с обнаженным юношей и не желать его? — У меня никого до тебя не было, ты это знаешь. Я не смею утверждать, что важно, а что нет. Но, Дэвид, иногда мне кажется, что я недостаточно хорош для тебя. — Почему, дорогой? — Потому что в противном случае ты хотел бы меня. Дэвид садится на ковер рядом, гладит меня по голове. — Пойми, Гленн, телесная близость — еще не вся любовь. Было бы лицемерием сказать, что ты не волнуешь меня как мужчину… Всему свое время, милый. — Оно вообще настанет? — Прошу, не дави на меня. Я не готов. Долгое время я не позволял себе даже мысли о плотских утехах. — Долгое время или никогда? Неужели ты девственник? — Прекрати немедленно! Я ни разу не видел, чтобы он злился, и не хочу знать, как выглядит его гнев. Лучше быть рядом, подавляя желание, чем нарваться на грубость. Я примирительно кладу голову епископу на колени. — Когда ты станешь кардиналом, Дэвид? — Остались формальности. Думаю, к лету вопрос будет решен. — Почему так долго? — Пока гонец с бумагами доберется до Рима, пока вернется обратно. Обычная волокита. — Возьмешь меня с собой в Рьян? — Конечно, дорогой. — В качестве кого? — В качестве моего любимого мальчика. Тебе нужно закончить обучение, но это можно сделать в семинарии Рьяна. — А потом? — Подыщем тебе лучший приход в столице. Будешь жить рядом. Мы сможем быть вместе. — Как «приход»? — я резко сажусь, — в каком смысле «приход»? — Что тебя смутило, дорогой? — Я не собираюсь служить в приходе! — Чего же ты хочешь? — Тебе отлично известно, чего я хочу! — Не кричи, Гленн. — Прости. Твои планы вывели меня из равновесия. Дэвид, я хочу быть твоим учеником. Ради этого я учу гадкую латынь и богословие, и строю из себя рубаху-парня, лучшего друга всех учителей и семинаристов. — Со мной ты тоже по этой причине? — в вопросе настоятеля слышится столько тревоги, что я замолкаю на полуслове и обнимаю его колени. — Ты знаешь, что это не так. — Надеюсь, дорогой. — Я виновен в чем угодно, но не в этом, Дэвид. Я люблю тебя. Нельзя лгать в сердце своем. — Зачем тебе это? — Я мечтаю быть рядом с тобой не как приходской священник, но как преемник. — Ты не понимаешь, чего хочешь, Гленн. — Отец Марк намекал на ужасы, связанные с процессом обучения. — Что успел тебе рассказать старый пройдоха? — Ничего. Лишь то, что участь ученика незавидна. — Это правда, Гленн. — Тем не менее, все хотят занять это место. Не знаю, через что нужно пройти, но это в любом случае не смертельно. — Ты так думаешь? — Я не слышал об искалеченных или сумасшедших кардиналах. Все чудесным образом выжили. — Не все, Гленн, — Дэвид сидит, обхватив руками колени и задумчиво поглаживая крест на груди, — выжили сильнейшие. Они получили сан. Что до других… Некоторые лишились рассудка. У кого-то остановилось сердце. — Потенциальных преемников убивают? — Это не убийство. Инквизиторы, как правило, умеют вовремя остановиться, и большинство выживает, но известны случаи, когда было слишком поздно. — Зачем ты придумываешь страшные сказки? Ищешь предлог для отказа? — Я не хочу, чтобы ты становился моим учеником, Гленн. — Что во мне не так? Я глуп? Жесток? Самонадеян? Безобразен? Не способен учиться? Отчего ты был готов взять Джозефа, а мне отказываешь? — Джозеф способный молодой человек, но я не привязан к нему так сильно, как к тебе. Я не люблю его, Гленн. — То есть ты готов отдать лучшее тому, кто не вызывает в тебе чувство привязанности, а любимому готовишь жалкую роль приходского священника? — Ты не понимаешь. — Так объясни мне! — Ученичество подразумевает полное, безоговорочное и абсолютное подчинение воле учителя. — Дэвид, я часто говорю дерзости. Дурная привычка. Но, в целом, я преклоняюсь перед твоими знаниями и опытом и готов следовать всему, что ты от меня потребуешь. Я не буду переживать из-за необходимости слушаться тебя. — Никаких «Дэвид». Никаких «ты». Тебе придется держать дистанцию. Всегда. — Не страшно. Я не перестану любить оттого, что стану называть тебя на «вы». Моя нежность не растает, если я обращусь к тебе «Ваше Высокопреосвященство», а не «дорогой». Для меня это не важно. — Это важно для меня, Гленн. Долгие годы я мечтал о человеке, которого смогу полюбить. Мне хочется заботиться о тебе. Покупать подарки и сладости. Я смог бы оградить тебя от неприятностей и заставить забыть все ужасы, которые тебе довелось пережить. Я хочу любить тебя, мой мальчик. У нас был бы дом, где все дышит теплом и уютом. — «Его вообще не будет на земле». — Что? — Так. Вспомнил. Разве ученик и учитель не могут жить вместе в уютном доме? — Любовник и ученик — не одно и то же. Я не сказал тебе всего. Путь ученика лежит через унижение и боль. — Что за дикость? — Преемник должен отречься от себя, своих стремлений и желаний. Дух его фактически уничтожают и создают заново. Это нелегко пережить. — Мне уже доводилось уничтожать себя. — Придется пройти через пытки. Настоящие, из тех, что применяют к еретикам в подвалах инквизиции. — Для чего? Кто это придумал? — Такова традиция. Пережив их, ты, будучи священнослужителем, не станешь посылать людей на муки в угоду своей прихоти. Почувствовав на своей шкуре удары плети и прикосновение раскаленного железа, ты поймешь, какую боль испытывают заблудшие грешники и сто раз подумаешь, прежде чем отдавать приказ о проведении допросов с пристрастием. — Рядовые инквизиторы отдают такие приказы направо и налево. — Кардинал стоит несоизмеримо выше любого инквизитора. На нем лежит ответственность за все, что происходит в стране. Это больно, Гленн. На телах учеников остаются глубокие шрамы, напоминающие им о перенесенных страданиях. — Позволить инквизитору надругаться над телом во имя будущей власти над душами людей? — Власти? Нет никакой власти, Гленн. Суть именно в том, чтобы ученик понял, что он ничтожнейший из смертных. Душами людей дано владеть лишь Господу, а кардинал — смиренный слуга Его. — Ты сам познал смирение в полной мере? — Увы, дорогой. Человек несовершенен. Изо дня в день я стараюсь искоренить в себе гордыню. — По-моему, смирение — удел ленивых и слабых. — Или сильных, Гленн. — Гораздо проще сутками простаивать на коленях, склонив голову, чем идти к цели, невзирая на препятствия. — Гораздо сложнее обратиться в прах под ногой Его, чем бездумно убивать ближних, вооружившись огнем и мечом. — Папа Римский получил сан благодаря крестовым походам. — Папа безгрешен a priori. Действия его не подлежат обсуждению. — Иными словами, если Папа решит поджечь Ватикан, а следом за ним спалит половину мира, добрые католики благословят его действия и с радостью бросятся в огонь? — Не говори глупости, Гленн. Истинный католик не допустит даже мысли об этом. Мудрость Папы безгранична, ибо он есть наместник Бога на земле. — Ученик должен слепо подчиняться словам учителя в той же мере, в какой ты следуешь велениям Папы? — Да, Гленн. — Никогда нельзя спорить? — Дискуссия с учителем допустима, но далеко не сразу. — Почему? — Преемник должен научиться смирению. Я не позволяю младшим семинаристам уезжать домой в первый год обучения. Многие считают это жестоким. Однако, стоит им оказаться дома, где царит атмосфера вседозволенности, они начисто забывают правила, и по возвращении вновь чувствуют себя несчастными. Детский ум, равно как ум ученика, должен свыкнуться с понятием жесткой дисциплины. — Ужасно. — Тебе будет значительно сложнее привыкнуть к ограничениям, чем всем остальным. — Отчего ты так решил? — В твоих жилах течет кровь Альгеров. Для вас нет наказания хуже, чем лишение свободы. Ты хорошо знаешь историю. Что случилось с Олафом, пятым по счету королем Альгерты? — Он пошел войной на Францию, проиграл битву, был пленен и вскоре сошел с ума. — Почему он лишился рассудка? — Не задумывался об этом. Возможно, не смог пережить поражение. — Это была не первая проигранная им битва, но он оставался в здравом уме. Олаф не мог жить без простора и бьющего в лицо ветра. Стены темницы буквально раздавили его. В книгах говорится, что он в кровь раздирал горло и кричал, что ему нечем дышать. — Мне было семь, когда учитель испанского запер меня в комнате за небольшую провинность. Я очень испугался тогда. Мне чудилось, что потолок опускается на пол, а стены сближаются. Кажется, я кричал, а после меня нашли без сознания. Учителя я больше никогда не видел. Матушка выгнала его в тот же день. — Теперь представь, что тебя заперли в подвале. Вокруг темнота и крысы. — Мне уже не семь лет, Вашество. — Ты уверен, что отнесешься к заточению спокойно? — Я уверен, что человек может пережить многое во имя поставленной цели. — Человек — возможно. А Альгер? — Ты удивишься, но у нас много общего с людьми. — Опять дерзишь. — Mea culpa, mea maxima culpa. — По крайней мере, с латынью дела налаживаются. — Переживший латынь переживет подвалы. — Речь идет о твоей жизни, а ты хихикаешь. — Смех перед лицом адских мук достоин Альгера. — Когда же ты станешь серьезным? — Как только займу место ученика. — Ты заботишься лишь о своих желаниях. — Не понимаю, чем мои желания оскорбительны для тебя. Дэвид поднимается, мерит шагами лабиринты ковра. — Я боюсь потерять тебя, Гленн. — Не доводи дело до смерти. — Я не об этом. Ты возненавидишь меня. — Если боль заставит меня возненавидеть, это не любовь. Тебе не о чем будет жалеть. — Каждая капля крови, потерянная тобой, исторгнется из моего сердца. — Тебе не обязательно наблюдать за процессом. Доверь меня опытному инквизитору. — От этого мне не станет легче. — Дэвид, — я обнимаю епископа, заставляя его замолкнуть, — это просто надо пережить. Мы справимся. Ты будешь гордиться мной. Ничто не в силах помешать нам быть вместе. — Хватит, Гленн. Ты выпил меня до дна. Мне нужно побыть одному и подумать. — Прогоняешь? — Нет, дорогой. Переночуй сегодня с Солли, а утром я позову тебя. Я вздыхаю. — Слушаюсь, Вашество. # — Подумать ему надо, — ворчу я себе под нос, бесцельно шатаясь по монастырю, — о чем тут думать? Дураку понятно, что два Альгера у власти — это хорошо. Вечно он думает. «Я не готов, я не хочу». Эдак помрешь девственником в занюханном приходе. Продолжая вполголоса возмущаться, я представляю себя дряхлым немощным кардиналом с трясущейся головой, разговаривающим сам с собой. Мне становится смешно. Разворчался, как старый пень. Еще посмотрим, чья возьмет. Тропинка выводит меня к кузнице, окна которой ярко освещены горящим внутри огнем. Я останавливаюсь на пороге. Джозеф, обнаженный по пояс, стоит у наковальни с тяжелым молотом в руках. — Привет, Великий. Можно к тебе? — Заходи, Гленн, — Джозеф ударяет по раскаленному докрасна куску металла. — Над чем трудишься? — Кинжал кую. — На кого войной собрался? — На чертова пирата. Замучил меня до смерти своим испанским, — Джозеф обрушивает молот на наковальню всей силой своих огромных мускулов, — что невеселый? С Вашеством поругался? — Кто я такой, чтобы с ним ругаться? — Ясно. Значит, поругался. Устраивайся на мешках, если не брезгуешь. Пиво слева от тебя в бочонке. Пей, сколько влезет. — Спасибо. Знаешь, как утешить. Джозеф молча ударяет по металлу. — Перестань стучать хоть на минуту! У меня в ушах звенит! — Извини, неженка, тороплюсь. — Куда спешишь? — Домой еду на каникулы. Лошадей уже прислали, ждут. Хочу отцу подарок на Рождество доделать. — Счастливый. Джозеф все-таки прерывает работу, садится рядом, отхлебывает пиво из кружки. — Поедем со мной, Гленн. Тебе у нас будут рады. Хочешь, я подойду к Вашеству, упрошу, чтобы отпустил? Он не откажет. Отдохнете друг от друга, развеетесь. В разлуке ссоры быстро забываются. Вернешься — все будет, как раньше. — В том-то и дело, Джозеф, что я не хочу, как раньше. — В каком смысле? — Я просил его сделать меня преемником. — Дерзко. Я бы не решился. — Он сам тебе предлагал. — То он, а сам я бы не посмел. И что Вашество? — Сказал, что предпочитает видеть меня в качестве любовника. — Это признание, Гленн. Он любит тебя. — Я тоже его люблю, но он прочит мне тихое уютное место в столичном приходе. — Ты против? — Что, если бы тебе предложили то же самое? — Я бы отказался. — Вот видишь. — Но крепко подумал, если бы к приходу прилагалась любовь дорогого мне человека. — Я не выбираю между Дэвидом и местом преемника. Моя любовь не зависит от статуса. — Мы всегда теряем что-то, когда что-то получаем, Гленн. Став учеником, ты не будешь уже принадлежать ему целиком. Часть тебя отойдет Альгерте. — Он ревнует меня к Альгерте? — На его месте я бы ревновал. — Какие страсти бушуют в душе Великого Инквизитора! — Получишь. — Не получу, и ты прекрасно это знаешь. Через десятки лет мы будем править вместе, Джозеф, и я благословлю день, когда встретил тебя. Как думаешь, Вашество согласится? — Не торопи его, Гленн, это очень серьезно. Ты сам хорошо подумал? — Не вижу альтернативы. — Он рассказал тебе, как проходит процесс обучения? — Рассказал. Наговорил ужасов. Запугал до смерти. — Уверен, он говорил правду. Я бы на дыбу добровольно не пошел. — Дыба не вечна. Боль пройдет, а Альгерта останется. — Ты и впрямь в нее влюблен. У вас, Альгеров, голова иначе устроена. Обычным людям не понять. Извини, Гленн, надо работать. Заждались меня. Поедем вместе, поживешь неделю как человек. Отоспишься, поохотимся. Будем фехтовать, ездить верхом. У нас хорошие лошади, тебе понравятся. Здесь этого нет. Представляю, как ты соскучился по мирской жизни. — Очень соскучился, Джозеф. Мне становится грустно. Старшие мальчики разъезжаются по домам, где их ждут родные, друзья, подарки. В семинарии остаются лишь сироты и нищие, которым некуда и не на что ехать. Сами по себе они неплохи. Стараются сделать вид, что им весело, но вокруг ощущается безнадежная тоска. Нас никто не ждет. Яблочный пирог и пара конфет — акт чужой благотворительности, не настоящий подарок. Джозеф трогает меня за плечо. — Я что-то не так сказал, Гленн? Обидел тебя? — Нет, Джозеф. Вспомнил о доме. — Не жалей. У тебя будет другой дом. Давай я быстро добегу до Вашества, отпрошу тебя и поедем. Собираться нам недолго. Захватишь плащ, а остальное там купим. — Спасибо, Джозеф. Я не могу. — Почему? — Не хочу оставлять Вашество. Вдруг он примет решение, а меня не будет рядом? — Если он примет решение, ты узнаешь о нем через неделю. За семь дней ничего не изменится. — Мне иногда кажется, что стоит мне на день исчезнуть, и он меня забудет. — Глупости. Вернувшись недавно из Рьяна, он первым делом послал за тобой. Не можешь оторваться от него? — Не могу. Спасибо тебе большое. Меня никто еще не приглашал к себе. — Не поедешь? — Не поеду. — Жаль. Но раз любовь у тебя… Увидимся через неделю. — Я буду скучать по тебе. — Если что понадобится, к брату моему викингу смело обращайся. Он тоже остается. — Разве он брат тебе? — Мы давно друг друга так называем. Вместе живем, вместе в семинарию поступили. Он первый предложил дружить, остальные брезговали со мной водиться. — Дураки. Ты лучший, Джозеф. — Поначалу я переживал, потом мускулы подкачал, жизнь наладилась. — Он настоящий викинг? — Настоящий. Из северных земель. Отец его — тамошний князь. — Они же язычники. — Он и был язычником, пока заезжий купец не показал ему Библию. Викинг ей так проникся, что бросил семью, дом, княжеские богатства, сбежал в Альгерту и поступил в семинарию. — Я думал, так только в книжках бывает. — В жизни разное случается. — Почему его все называют «викинг», даже преподаватели? — Его имя совершенно непроизносимо. После пострига он примет другое, более привычное для нашего слуха. Да он и не обижается. Викинг и викинг. Ты ему очень нравишься, так что заходи, не стесняйся. Хватит болтать, Гленн. По твоей милости я тут заночую. Вали к себе. — До свидания, Джозеф, — я нехотя сползаю с мешков. — Эй! — окликает меня будущий Великий Инквизитор, — иди прямо в келью. Ульрих гуляет перед отъездом со своими прихвостнями. Весело у них, вино рекой льется. Не попадись под руку. # В полутемном коридоре семинарии тихо и пусто. Часть мальчиков разъехалась, оставшиеся пакуют вещи. Неудачники, вроде меня, сидят по кельям, развлекаясь игрой в карты или страшными сказками, после которых сладко бояться ночью под одеялом. Чем мне заняться? Если комната пуста, лягу спать пораньше. Или поболтаю с Солли, он в последнее время торчит дома за неимением любовников. Завтра рано утром пойду к Вашеству. Заберусь в теплую постель, обниму его нежно. Я не стану говорить с ним об учениках, кардиналах, политике и Альгерте. Джозеф прав. Я поторопился. Нельзя было настаивать на своем, тем более так резко. На все нужно время. Рано или поздно Дэвид примет решение, и я не в силах ускорить процесс. Вдруг он выберет другого? Это возможно, хотя пока я не вижу, чтобы он отдавал кому-либо предпочтение. Путь кардинала долог и труден. Любой выбор влечет за собой цепь событий, меняющих судьбу государства. Готов ли я отказаться от места преемника ради тихой спокойной любви длиною в жизнь? Мне страшно признаться в этом даже себе. В глубине души все люди хотят быть хорошими. Пусть моя расчетливость не холодна и цинична, а жажда власти сильна, но не застилает разум, я твердо знаю, что не смогу быть счастливым, оставаясь лишь милым любимым мальчиком. Мало. Мне всегда мало. К несчастью, Вашество слишком умен, чтобы не понять этого. С другой стороны, он мог предположить возможный ход событий, полюбив Альгера. Я никогда не строил из себя бедную овечку, лишенную амбиций. Утро вечера мудренее. Когда Дэвид проснется, я сбегаю на кухню и принесу ему теплых булочек. Мы не торопясь позавтракаем в постели, предаваясь утренней лени, а потом, если он не будет занят, я уговорю его съездить в соседний городишко посмотреть на рождественскую ярмарку. Время праздника даровано всем. Мы слишком много сказали друг другу сегодня и заслужили небольшую передышку. Дэвид хочет нежности. Он ее получит. — Не ожидал тебя встретить, — я задумался так глубоко, что замечаю Солли, лишь столкнувшись с ним нос к носу, — почему один? — Вашество занят нынче, не хочу ему мешать. — У вас все в порядке? — Джозеф задал мне тот же вопрос. Все в порядке. Мы не поругались. Почему все так о нас беспокоятся? — Незачем сердиться. Всем любопытно, что происходит в постели епископа. Чем тут развлекаться, кроме сплетен? Куда идешь? — К себе. — Разворачивайся и пойдем со мной. Поклянчим вкусного на кухне и устроим праздник. Не все же нам помирать от тоски. — Не хочу я ничего клянчить. — Гленн, сегодня обязательно нужно проявить милосердие к ближнему. С тобой нам больше дадут. Будь другом, пойдем! — Черт с тобой, обжора. — Это я-то обжора? Посмотри, кожа да кости. Потрогай, нет, ты потрогай, как у меня ребра выпирают! Солли прижимается ко мне, кладет мои руки себе на талию и обнимает за шею. — Не приставай, Солли! — Лижетесь, малыши? — из полумрака коридора выходит Ульрих. За его спиной стоят трое крепких, разгоряченных вином семнадцатилетних парней. Верные псы своего хозяина. Я отталкиваю от себя Солли. — Беги! — Куда?! — Ульрих пытается удержать Солли за руку, но тот, верткий и гибкий, выскальзывает и со всех ног несется прочь. — Ладно, — вздыхает Ульрих, — на что он нам сдался? Маленькая шлюха и так всем дает без разбора. Пойдем, Альгер, выпьем. — С чего мне с тобой пить? — Невежливо отказываться, когда тебя приглашают. Тон Ульриха не предвещает ничего хорошего. Я оглядываюсь в поисках пути к отступлению. Поздно. Парни окружают меня кольцом. — Пойдем по-хорошему, Альгер, пока я не передумал. «Не провоцируй его». Легко давать советы, сидя в уютной келье за стаканом вина. Я бы не провоцировал, будь у меня такая возможность, и с радостью дал бы деру, наплевав на гордость, если бы смог пробиться через стену сильных тел. — Может, не надо, Ульрих, — осторожно говорит один из придворных (самый трезвый, должно быть), — не стоит с ним связываться. — Заткнись, Майк! — Еще увидит кто. — Преподы сюда не сунутся, они у себя развлекаются. Кто нас увидит? — Он любовник Вашества, Ульрих. Если с ним что случится, по головке нас не погладят. — Имел я Вашество, и преподов, и тебя, Майк, поимею, если рот не закроешь. Смело, однако. Нужно быть совсем безголовым, чтобы отважиться сказать такое про епископа. Ульрих входит в раж. — Выпьем, Альгер. Или брезгуешь пить с сыном лавочника? Сделай милость, снизойди до нас, грешных. Кольцо сжимается. Еще минута, и они изобьют меня до смерти. — Я выпью с тобой, Ульрих. Похоже, этого они не ждали. Я спокойно разворачиваюсь и иду к келье, дверь которой никто по доброй воле не открывает. Команда Ульриха не отступает, но, по крайней мере, ко мне не прикасается. Комната ничем не отличается от обычной, разве что стол уставлен бутылками. Среди старших мальчиков не принято столь откровенно нарушать режим, но Юпитер, очевидно, полагает, что ему позволено больше, чем любому из семинарских быков. — Садись, Альгер, — Ульрих указывает на кровать. Я продолжаю стоять. Смотреть на него снизу вверх — невыигрышная позиция. Я и так значительно ниже ростом. Нельзя позволить Ульриху воспользоваться своим преимуществом. Двое юношей заходят мне за спину. — Не хочешь? — Ульрих усмехается как истинный хозяин положения, — хорошо. Стой и рассказывай, что вы с Вашеством поделываете по ночам. Расскажи, Гленн, нам всем интересно. — Тебя это не касается. — Отчего же? Мы давно мечтаем выяснить, чем ты его взял. Говори, Альгер! — Ты собирался выпить со мной. — Ах, да. Королевское Высочество желает вина. Налей ему, Майк! Майк наполняет стакан и передает его Ульриху. Плохо. Я надеялся разбить его о стену и полоснуть Ульриха осколком стекла по шее. В свое время Ветер дал мне хороший совет. Жаль, не пригодился. — Твое здоровье, ублюдок! Ульрих поднимает стакан и выплескивает его содержимое мне в лицо. Вино щиплет глаза, стекает по одежде. Парни в один голос хохочут. Даже благоразумный Майк бьет себя по коленям и смеется. — Хочешь еще, Альгер? — Ульрих подходит вплотную и проводит рукой по моей груди, — испачкался, бедняжка. Одним движением он разрывает на мне сутану, — давай посмотрим, что так пленило Вашество. Несколько рук одновременно раздевают меня. Я пытаюсь вырваться, и тут же получаю удар в лицо. Разбитый нос мгновенно перестает дышать. Кровь смешивается с остатками вина. От нехватки воздуха меня захлестывает паника. Я продолжаю бессмысленно биться в чужих руках, удары сыплются со всех сторон, превращая лицо в кровавое месиво, раскрашивая тело узорами кровоподтеков. — Хватит! — командует Ульрих, — мне другое нужно. Полностью обнаженный, оглушенный побоями, я едва держусь на ногах и медленно соображаю, что избиение — условная необходимость, прелюдия вечера. Ульрих обходит вокруг, поглаживая мои бедра, заходит сзади и резко засовывает палец между ягодиц, заставляя меня содрогнуться всем телом. — Узенький, — удивленно произносит мучитель, — что ж Вашество тебя не растянул как следует? Он возвращается и вновь оказывается передо мной. — Хочешь жить, Альгер? Я не отвечаю, но он расценивает молчание, как согласие. — Сейчас ты встанешь на колени и отсосешь у меня. Потом мы возьмем тебя по очереди. Будешь хорошо себя вести — останешься жив. До конца моей учебы станешь приходить сюда по вечерам и обслуживать нас. Проболтаешься Вашеству — тебе конец. Понял? Я киваю. — Дай мне отдышаться, Ульрих. — Дыши. Можешь выпить, если хочешь. Только сперва скажи, что согласен. — Согласен. Свита тихо перешептывается за моей спиной. Не каждый день видишь сына короля, преклонившего колени перед лавочником. Ульрих подносит к моим губам горлышко, не позволяя взять бутылку в руки, и я делаю несколько больших глотков. Паника отступает. Слепая ярость королей Альгерты — не мой удел. Мне не дано нестись с поднятым забралом навстречу топорам и вилам. Я Альгер лишь на половину и помню об этом. — Напился? К делу. Ульрих нарочито медленно расстегивает штаны, доставая, нет, не лучшего друга всех мужчин — орудие убийства. Несчастные мальчики, изнасилованные им! Как им удалось выжить? Он должен был разорвать их пополам. Ни одна девушка не выдержит брачной ночи с этим чудовищем. Ей Богу, будь у меня такой, я не знал бы, гордиться или плакать. Отверстия человеческого тела не предназначены для такой огромной штуки. Я задохнусь, если он засунет член мне в рот! Надо попытаться дышать, Гленн, если хочешь жить. В истории не известны случаи удушения в ходе оральных ласк. Один из стоящих сзади юношей кладет мне руки на плечи, принуждая опуститься на пол. — Не трогать! — ревет Ульрих, — он сам! Бедный глупый лавочник. Тебе важно, чтобы я унижался по собственной воле. Ты свято веришь в торжество звериной силы. Не понять тебе разницу между гордым лесным зверем и животным со скотного двора. Я опускаюсь на колени. Резкий тошнотворный запах бьет в нос. Слава Богу, что я чувствую его лишь наполовину, и кровь не дает мне нормально дышать. Набухшая красная плоть вздымается перед глазами. Как вообще это делается? Долго гадать не приходится. Ульрих хватает меня за волосы, прижимая к себе. — Открой рот, Альгер! Ощущение большого инородного предмета, проникающего в горло, в первый момент ошеломляет меня. Тело бунтует, требует немедленного освобождения. Непроизвольные спазмы грозят утопить меня в потоке рвоты, и я огромным усилием воли стараюсь подавить их. Лишь когда Ульрих начинает двигаться, у меня появляется возможность вздохнуть. Понемногу, секунда за секундой, я приспосабливаюсь к ритму толчков и собственных коротких вздохов. Сознание, балансирующее на грани безумия, проясняется. Плавное покачивание успокаивает. Вперед, назад, вдох, выдох. Краем глаза я кошусь на спутников Ульриха. Они отошли и расположились на кроватях, увлеченные зрелищем, в ожидании удовольствия. Спешить некуда, я в их полном распоряжении. Ульрих выжмет меня до капли, а после бросит им, как кость голодным псам. И так каждый день, до конца учебы. План на ближайшие полгода. Ульрих раскачивается быстрее. Рука, держащая меня за волосы, слабеет и движется беспорядочно. Сверху раздаются прерывистые стоны и всхлипывания. — Еще, Альгер! Ульрих закатывает глаза в преддверии оргазма и с силой притягивает меня к себе. До свидания, дорогой. С первой каплей исторгнутой спермы мои зубы сжимают основание члена. Прежде чем снять мальчика на ночь, стоит уточнить его цену. Сын короля непомерно дорог и деньги ему ни к чему. Плати и убирайся, Ульрих. Мы в расчете. Бывалые охотники не брезгуют куском сырого мяса только что убитой жертвы и ее теплой кровью. Мне доводилось пробовать и то, и другое. Зубы впиваются глубже. Живая плоть значительно мягче, чем принято считать. Эластичная кожа поддается легко. Разрываются ткани. Лопаются сосуды. Кровь вперемешку со спермой бьют в горло. Я глотаю их без отвращения, наполняясь с каждым глотком ликующей первобытной радостью. Ульрих кричит. Матушка тоже орала благим матом под своими любовниками. В детстве я пугался. Думал, что ей больно, и она может умереть. Раз за разом она оставалась в живых, и страх превратился в раздражение. Незачем оповещать всех о полученном удовольствии. Парни на кроватях одобрительно хлопают, уверенные, что процесс счастливо завершился и скоро наступит их очередь. Мои зубы методично перетирают остатки плоти. Крик Ульриха переходит в визг. — Уберите его от меня! Он что есть силы молотит меня по голове, дергается и воет, потому что каждое движение огромного тела расширяет рану. — А!.. Уберите!!! Свита в испуге вскакивает. До них доходит, что что-то не так, но что с этим делать, они не представляют. Злые цепные псы, некогда слабые щенки, избитые, изнасилованные Ульрихом, воспитанные в его вере, не спешат на помощь предводителю. Секунда — и они бросаются наутек, оставляя нас вдвоем. — Гле-е-енн! — кричит Ульрих. «Для тебя — вэл Альгер», — хочется ответить мне, но дело не закончено, и я не могу разжать зубы. — Отпусти… Гигантская туша медленно валится назад, навсегда отделяя от себя кусок плоти. Залитый кровью, своей и чужой, я поднимаюсь с колен. В коридоре слышатся топот и крики. В тот момент, когда дверь распахивается, я с силой выплевываю на пол то, что некогда называлось мужским достоинством Ульриха.