Tabula Rasa

Занятия отменены. Благодаря этому у меня есть возможность остаться в келье и подумать. В последние пару лет все, что связано с ветром, приобретает для меня двоякий мистический смысл. Не удивлюсь, если падение распятия — проделки демона. Не верю я в промысел Господень. С какой стати Ему принимать участие в моей судьбе? Ветер — иное дело. С него станется пошалить и подать Дэвиду знак. Что за этим стоит, и какие цели преследует демон, мне неведомо. Допускаю, что он падок до эффектных трюков. Посмотрим, как истолкует знамение настоятель. — Выставил он тебя? — заглядывает в келью Соланж. — Отчего же? — Почему ты не с ним? — Ему надо помолиться. Он ждет меня вечером. — Напрасно ты, Гленн, надеешься. — Зависть — смертный грех, Солли. — Ты же говорил, что не можешь их выучить! — Все не могу, а про зависть помню. Зачем ты злорадствуешь? Я ничего дурного тебе не сделал. — Вовсе я не злорадствую, — Солли входит в комнату, садится на мою постель и берет меня за руку, — ты мне очень нравишься. Если бы не твоя холодность, я с радостью приударил бы за тобой. — Только этого не хватало! — Ты не понял. Это не то, что со всеми. Ты особенный, Гленн. Я бы не посмотрел ни на кого, если бы ты согласился. Он говорит серьезно и не отпускает мою руку. Все вокруг считают Солли маленькой забавной обезьянкой, с легкостью перескакивающей из одной постели в другую. Глядя ему в глаза, я начинаю понимать, что они ошибаются. Рядом со мной сидит одинокий мальчик, не помнящий родителей. Что у него есть? Ни дома, ни семьи, ни настоящего друга, поскольку никто не воспринимает его всерьез. Он нуждается в любви. Ищет ее где угодно. Ради нее готов прослыть местной шлюхой. Он благодарен любому, кто приласкает его. — Солли, — я притягиваю его к себе, — ты замечательный. — Правда? — неуверенно спрашивает он. — Правда. Можно, я буду твоим другом? — Не нравлюсь тебе… — Очень нравишься. Но ты же знаешь, я ни с кем не был. — Бережешь себя для Вашества? Послушай, Гленн, это бесполезно. Я много лет здесь, и у него ни разу не было мальчика из семинаристов. — Может, в городе? — Сомневаюсь. Он единственный, для кого целибат — не пустое слово. Ты напрасно тратишь время. — Все может измениться. — Влюбился в него, что ли? Втюрился в настоятеля? — Солли! — А еще дружбу предлагал. Друзья все друг другу рассказывают. Я вздыхаю. За свои слова надо отвечать. — Втюрился, Соланж. По уши. — Вот черт! Не повезло тебе. — Он всего лишь человек. — Ты думаешь? — Если у него бывают сопли и кашель, значит — точно человек. — В Писании не сказано, что у ангелов и праведников бывают сопли. И все же Вашество многие здесь считают святым. Посуди сам, вокруг десятки прекрасных юношей. Любой из них почтет за счастье приблизиться к настоятелю, и он это знает. Отчего он не пользуется такой возможностью? — Может, ждет единственного? — Сорок лет? — Некоторые ждут всю жизнь. — Всю жизнь ждут неудачники или спесивцы, для которых все недостаточно хороши. Вашество не похож ни на того, ни на другого. — Так бывает, Солли. — И ты думаешь, что окажешься именно тем, кого он ждет? — Я это допускаю. — Ну ты даешь, Альгер! — Чем я хуже других? — Ты не хуже. Черт, Гленн, если у тебя получится, я тебя канонизирую! — Едва ли у тебя есть на это полномочия. — Скажи мне честно, как друг, — голова Солли уютно лежит на моем плече. Темные блестящие волосы пахнут ванилью, — он правда ждет тебя сегодня вечером? — Если твоя дружба вынудит меня всегда говорить правду, Солли, из меня получится плохой священник. — Значит, неправда? — Нет. Но я все равно пойду к нему. — Тебя не пустят. — Что-нибудь придумаю. — Не боишься показаться навязчивым? — Боюсь. Но как он узнает меня, если я буду отсиживаться в келье и прятать глаза? — Бог тебе судья. Если ничего не выйдет, не расстраивайся. Я тебя всегда жду, Гленн. Я целую его в макушку. — Беги, Солли. Наслаждайся свободой, а я займусь богословием. # По случаю смерти Отца Себастьяна все сбились с ног. В монастыре царит неразбериха. Мне это на руку. В приемной настоятеля одиноко скучает знакомый мне уже брат Ансельм. Я уверенным шагом подхожу к нему. — Его Преосвященство ожидает меня. — Вот как? Он не отдавал распоряжений. — Он пригласил меня вчера. Разве вам не передали? — Не слышал об этом. — Господи, — я сокрушенно качаю головой, — сегодня все с ног на голову. Как же так? Брат Ансельм, может, зайдете к нему, скажете, что вас забыли предупредить? — Нехорошо напоминать настоятелю о забывчивости братьев. Еще разгневается. — Еще больше он разгневается, когда я сообщу ему, что вы меня не пустили. — Он точно тебя приглашал? — Да разве я посмел бы хоть на шаг подойти к покоям настоятеля без его приглашения? — И то правда. Ладно, Гленн, проходи. Не говори ему, что мне ничего не передали. — Что вы! Конечно, не скажу. Я быстро миную монаха, коротко стучу и, не дожидаясь ответа, вхожу в гостиную. Дэвид сидит, поджав ноги, на диване, прислонившись щекой к мягкой спинке. Я не сразу узнаю настоятеля, так как до этого ни разу не видел его в светском. На нем темно-серая бархатная домашняя куртка с затейливыми металлическими застежками-крючками и удобные мягкие штаны такого же цвета. Без сутаны епископ выглядит моложе и мягче. Мне вновь вспоминается Сочельник, конфеты и яблоки, волшебный блеск морозных узоров на стеклах. Я подарил бы ему охапку алых роз из оранжереи… — Ты пришел, Гленн, — говорит настоятель без удивления. Не спрашивает, а констатирует факт. — Пришлось обмануть вашу доблестную охрану. Не сердитесь на них. — Я не сержусь. Не ожидал увидеть тебя сегодня. — Не ждали от меня такой наглости? Мне не хочется просить прощения. Если он полюбит меня, уверен, мне не придется тратить время на бессмысленные извинения и прочие глупые условности. Дэвид видит вещи такими, каковы они есть на самом деле. — Я не о наглости. Мне нечем тебя угостить. Повара я на сегодня отпустил. — Позвольте, я вам что-нибудь приготовлю. — Ты умеешь? — Я не так искусен, как знатные девицы, обучающиеся домоводству в монастырях, но могу попробовать. — Что это тебе взбрело в голову? — Мне очень хочется позаботиться о вас, Вашество, — отвечаю я честно. — Тогда ступай на кухню, мой мальчик. В углу полутемной кухни у большого котла кто-то копошится. От неожиданности мне на ум приходят страшные сказки про гигантских крыс и кошек-оборотней, ворующих по ночам еду, кур, а иногда и младенцев. — Кто здесь? — я отступаю на шаг в коридор. — Это я, господин семинарист, Винни Винки, — голос оборотня по-детски тонок. — Что ты здесь делаешь? — Котел чищу. Вам если стащить чего надобно, господин семинарист, заходите, не стесняйтесь. Я не разболтаю, что вас видел. Я вхожу в кухню и зажигаю пару свечей, оставленных на буфете. От котла отделяется маленькая фигурка и подходит ближе. Тощий светло-рыжий мальчишка лет пяти-шести с синими, под белесыми ресницами, глазами, приветливо улыбается мне. Поварской передник, несколько раз обернутый вокруг талии и подвязанный веревочкой, велик ему и доходит до пола. На взъерошенных волосах красуется белый колпак, высотой превосходящий хозяина. — Ты настоящий? — уточняю я на всякий случай. Бог свидетель, устал я в последнее время от мертвых мальчиков. — Как есть настоящий, — подтверждает Винки и протягивает чумазую руку, — хотите потрогать? — Сколько тебе лет? — Семь, господин семинарист, — с гордостью отвечает Винки. — Ты здесь работаешь? — спрашиваю я с сомнением. Трудно представить, что в монастыре заставляют трудиться маленьких детей. Тем более на кухне настоятеля, славящегося своей добротой. — Работаю. — Что же ты умеешь делать? — Много чего. Котлы почистить, овощи помыть, воды принести. Если повезет, морковку порезать могу и тесто замесить, только мне это редко доверяют. Мал еще, говорят. — Ты сын повара? — догадываюсь я. — Поварты все монахи, им детей иметь не положено. Я ничей сын. — Повара, — поправляю я. — Чего? — Не поварты, а повара. — Спасибо за науку, господин семинарист, — Винки кланяется, отчего его передник складками ложится на пол. — Что ты все, господин да господин. Зови меня Гленн, и давай перейдем на «ты», пожалуйста. — Гленн? Королевский сын? — Он самый, но здесь я обычный семинарист. — Понятно. Через несколько лет, когда король тебя позовет, встретимся в Рьяне. — Собираешься в Рьян? Зачем? — Учиться поеду. На поварта, ой, то есть, на повара. Я обязательно стану знаменитым поваром, Гленн. Самым лучшим в Альгерте. — Ничего себе. А сейчас где живешь? Откуда ты? — Ниоткуда. Сам себе живу. Ночую с овцами. У них тепло и спать мягко. Днем на кухне обретаюсь. Помогаю и учусь заодно. Нелегкое дело — научиться готовить. Сноровка нужна и много еще чего. — Сирота? — Он самый, — кивает Винки. — А Вашество о твоем существовании знает? — Знает. Он-то и велел, чтобы меня отсюдова не прогоняли. — Что ж он тебя в монастырь жить не возьмет? — Он предлагал, да я отказался. — Нравится с овцами спать? — Монахом становиться не хочу. Я поваром буду. — Не обязательно принимать постриг. В монастыре полно послушников. — То послушники. Им что велят, то они и делают. К примеру, пошлют их на все лето овец пасти или крыши красить, они и рады. А мне баловаться некогда. Мне на кухне учиться надо. Целеустремленность Винки внушает уважение. Похоже, малыш далеко пойдет. — Ты, Гленн, зачем зашел? Проголодался? С ним не забалуешь. Будущий великий повар оберегает своё царство. Изволь объяснить, зачем, да почему. — Я собирался ужин для Вашества приготовить. — Ух ты! Хочешь, помогу? — Хочу, Винки. Я по части готовки не очень силен. Ты случайно не знаешь, что он любит? — Знаю. Хороший кусок мяса с красным вином. — А в пост? — Ему лекарь прописал. Даже в пост. И обязательно с кровью. — Хороший лекарь у настоятеля. — Хороший. Правильное лечение прописывает. Я когда простудился, он мне меду выписал. Ох и вкусный! Ты побудь тут, я за мясом сбегаю. Винки возвращается через пару минут. Острым длинным ножом отрезает от большого куска мяса пару ломтиков поменьше. — А себе? — Мне нельзя, Гленн, оно дорогое. — Отрежь себе. Если что, свалишь на меня. — Щедрый ты. Прямо как король. — За чужой счет щедрым быть не трудно. Что дальше делать? — Видишь молоток? — Инквизиторский? Чтобы кости дробить? — Все бы тебе кости дробить. Возьми его и стукни по мясу несколько раз. Я ударяю молотком и тут же чертыхаюсь, попав по пальцам. — Больно? — с сочувствием спрашивает Винки. — Еще бы. — Дай, я сам. — Нет уж. Я обещал приготовить ужин. Буду учиться. Процесс продолжается. — Еще пару раз, — командует Винки, сидя за столом рядом со мной, — хватит. Теперь разведи огонь, ставь на него сковороду и, когда раскалится, кидай мясо. Пальцы береги! — Черт! — горячий край сковородки касается моей руки, и я чуть не роняю мясо на пол. — Не королевское это дело, — вздыхает Винки, — дай, говорю. — Нет! — Тогда считай. На одной стороне жаришь шесть раз по десять. Потом переворачиваешь. Смотри, — он загибает один палец и считает до десяти. Потом загибает второй и снова считает. — Не проще ли сосчитать до шестидесяти? — Этого я не умею, — снова вздыхает Винки, и мне становится стыдно. Нашел, перед кем выпендриваться. — Ты здорово считаешь, малыш. — Не так, как ты. — Я несколько лет учился. Зато ты умеешь жарить мясо. — Готово! — провозглашает будущий знаменитый повар, — клади его на тарелки, а я принесу вино. — Тебе ключ от винного погреба доверяют? — Он за печкой висит, — шепотом говорит Винки, на всякий случай оглядываясь, — только не говори никому. — Как ты поймешь, какое вино нужно принести? — Я приметил, с какой полки для Вашества доставали. Побегу, еще мясо остынет. Сервированный поднос выглядит великолепно. Запах мяса щекочет ноздри. Темная бутылка, с которой мы с трудом стерли пыль, обещает много приятных минут. Винки, жуя свой кусок, машет мне на прощание. — Заходи еще, Гленн. Оголодаешь — для тебя всегда что-нибудь найдется. — Спасибо, Винки. Зайду, если повезет. — Справился? Спасибо, Гленн, — Дэвид устраивается за низким столом. Я расправляю для него салфетку и разливаю вино. — Мне помогли, Вашество. — Винки? — епископ пробует мясо и одобрительно кивает головой, — очень вкусно, мой мальчик. — Мы познакомились. — Толковый малыш. Обязательно возьму его с собой в Рьян. Пусть учится. «Возьми меня, дорогой. Пожалуйста, не оставляй меня здесь!». — Вы намерены взять кого-нибудь еще? — Джозефа. Если к тому времени он успеет закончить семинарию. Если нет, он приедет позже. Из него выйдет прекрасный инквизитор. — Он грезит о посте Великого. — Я знаю. Когда-нибудь он им станет. — А ученика вы выбрали? — Пока нет. Значит, меня он в расчет не берет. — Ты замечательно готовишь, Гленн, — настоятель запивает мясо вином и без паузы спрашивает, — часто у тебя бывают видения? — Не часто, Ваше Преосвященство. — Что еще ты видел? — Ничего особенного. Эльфов. Пару раз. Я знаю, что эльфы не были видением. И Ветер не был, хотя, если бы я хотел рассказать о нем Вашеству, то представил бы его именно в таком свете. Никому я не стану рассказывать о Ветре. Как бы я ни любил Дэвида, демон принадлежит мне одному. Я не хочу, чтобы о его существовании догадались. Мой лучший враг. Мой. Только мой. — Вашество, — спрашиваю я, — может ли человек, любящий другого всем сердцем, хранить от него тайну во имя собственных убеждений? — Во имя веры, ты хочешь сказать? — Что-то вроде. — Думаю может, дорогой. — Это не будет предательством? — Видишь ли, — настоятель задумывается, — известно, что первые христиане были готовы пожертвовать своими семьями во имя Христа. По сей день и во веки веков святы, совершающие подвиги во славу Господа, не считаясь с земными потерями. Ибо воздастся им. — Вы считаете это правильным? — Да, дорогой. — Потому что вы никого не любите, — с горечью вырывается у меня. — Отчего ты решил? — Все говорят. То есть, вы любите всех, и никого конкретно. — Как и пристало настоятелю. — Неужели вы никогда никого не любили? — Гленн, — епископ ставит бокал на стол, — не кажется ли тебе, что ты задаешь слишком личные вопросы? — Простите, Вашество. — Я не намерен это обсуждать с кем бы то ни было. — Простите. — Хорошо. Нет у него ни любви, ни сердца, ни привязанностей. Лишь бесконечное добро, сострадание и милосердие. Стефан всех мерит по себе. Ему кажется, что если его любили безумно за внешней суровостью, то все священники таковы. Отчего он не допускает мысли, что есть иные — холодные, бесстрастные, посвятившие себя Служению? Я не замерз по дороге в монастырь, так замерзну здесь, рядом с безупречным божественным Дэвидом. — Гленн, — прерывает молчание епископ, — что с тобой? Ты все время думаешь о чем-то. Или о ком-то? Что тревожит тебя? Кто-то в твоем сердце не дает тебе покоя? — Я не намерен это обсуждать с кем бы то ни было, — зло бросаю я в лицо настоятелю его же слова. — Не сердись. Разница в том, что говоря это, я не страдаю, а ты изводишь себя. — «Блаженны милостивые», — язвлю я. — Могу я помочь тебе? — Можете. Но не поможете. — Почему? Вместо ответа я залпом допиваю вино, тянусь за бутылкой, наполняю до краев бокал и снова пью. Дэвид не останавливает меня. — Вином боль не зальешь. — Что вы знаете о боли? — О твоей — почти ничего. Расскажи мне. — Не хочу. Я сжимаю зубы слишком сильно. Тонкий край бокала отламывается. Острые осколки впиваются в губы, на которых мгновенно выступает кровь. — Гленн! — Вашество подхватывает меня, тащит в кресло, устраивает у себя на коленях и промокает мои губы салфеткой. Алые пятна покрывают белоснежную ткань, — мальчик мой, зачем? — Я нечаянно, — несмотря на пустяковые порезы, я дрожу, и епископ обнимает меня. — Тише, дорогой. Дыши глубоко. Сейчас пройдет. Салфетка промокает насквозь. Дэвид бросает ее на пол и достает из кармана куртки платок. Горький запах полыни окутывает меня. — Дэвид, — со стоном шепчу я, продолжая трястись, как в лихорадке, — Дэвид, что мне сделать, чтобы ты любил меня? — Не нужно ничего делать, дорогой. Я и так тебя люблю. — Как всех. — Нет. Не как всех. Смысл его слов медленно доходит до меня. Любит? Меня? Не как всех? Епископ осторожно поднимается, оставляя меня в кресле. — Не уходи! — Подожди. Сейчас. Он возвращается с бутылкой и единственным уцелевшим бокалом, ставит все на столик около кресла и снова берет меня на руки. — Выпей, Гленн. Бокал касается моих окровавленных губ. Он только что пил из него. Как поцелуй… Я послушно делаю глоток, стараясь подольше не отрываться от стекла, хранящего тепло прикосновения епископа. — Когда, Дэвид? — Что «когда», дорогой? — Когда ты полюбил меня? Вашество тихонько укачивает меня. — Давно. Летом. Ты пришел на мессу в день Рождества Святого Иоанна и заснул крепко-крепко. — Прости меня. — Я старался говорить тише, чтобы тебя не разбудить. А после хотел подойти, познакомиться с тобой, но ты сбежал с каким-то юношей. — Он мой друг. — Я так и понял. Потом я встретил тебя у ворот монастыря, замерзшего до полусмерти. Я узнал тебя сразу и молился, чтобы ты выжил. — Не дал Отцу Марку оттяпать мне руки и ноги. — Больше всего на свете я хотел, чтобы ты остался здесь. Когда он сказал, что это необходимо… Гленн, отпусти мне грех, я на секунду подумал, что так даже лучше. Ты всегда будешь со мной. — Это неправда. — Правда, милый. — Ты этого не сделал. — Я представил, на какую жизнь обрекаю тебя, и ужаснулся своим мыслям. — Ты поверил в чудо? — Я положился на Господа. Он не мог отнять у меня самое дорогое. — Ты так веришь в Него? — Верю, Гленн. Дэвид снова касается платком моих губ. — Кровь почти остановилась. Тебе лучше? Я прижимаюсь щекой к темно-серому бархату и закрываю глаза. Полынь и ладан. Сколько глупостей я передумал за последнее время. Как обвинял его в холодности. Бестолковый мальчишка. Епископ поднимается, не отпуская меня, и несет прочь из комнаты. Полет, о котором я всегда мечтал. Ветер отказал мне. Он носит только мертвых. Дэвид в силах удержать живого. — Это ты взял меня на руки у ворот? — не открывая глаз, спрашиваю я. — Да, дорогой. — Тебе не тяжело? — Ты легкий, как пушинка. Кто-то открывает перед нами двери спальни. Кому-то Дэвид говорит: «Оставьте нас». Он сам раздевает меня и укладывает в постель. Мысли исчезают. Я не гадаю о том, что он сделает или не сделает, чем закончится ночь, будет она первой или последней. Я лежу под одеялом и смотрю, как он гасит свечи и снимает с себя одежду. Темный высокий силуэт на фоне окна. Дэвид ложится на спину рядом, и я обнимаю его за шею. — Спи, дорогой мой мальчик. — Поцелуй меня. — Тебе будет больно. — Все равно поцелуй. Он коротко целует меня в уголок губ, не касаясь порезов. — Теперь спи. Завтра рано вставать. # Ни за что не стану тайком пробираться засветло в свою келью. От меня этого и не требуют. — Гленн, — зовет Дэвид. Я открываю глаза. Всю ночь мы так и пролежали, он на спине, я — обнимая его за шею. Не приснилось. Не почудилось. Не выгонят. Епископ улыбается. — Обычно по утрам я пью тинко, но тебе, наверное, будет больно от горячего. — У меня ничего не болит. — Покажи, — он приподнимает мою голову и пальцами касается губ, — ни следа пореза. Ты не перестаешь удивлять меня, дорогой. — Чудо Господне. — Вот что, чудо, быстро одеваемся, завтракаем, и ты отправляешься на занятия. Кстати, я дал тебе книгу. Она еще жива? — Тихо агонирует в келье. — Ничего, конечно, не выучил? — Выучил. Могу рассказать. — Вечером. — Ты позовешь меня? — Приходи сам, когда освободишься. Я велю, чтобы тебя впускали в любое время. — Дэвид… — я крепко прижимаюсь к нему всем телом, — ты меня любишь? — Люблю, — он мягко отстраняет меня, — пора собираться, Гленн. Моя одежда, брошенная вчера на пол и испачканная кровью, висит на вешалке, чистая и выглаженная. Дэвид одевается не спеша, будто он в спальне один. Я хочу взглянуть на него, но стесняюсь. Все-таки мы не были близки. Я краснею. Епископ словно не замечает этого. — Пойду распоряжусь насчет завтрака. Одевайся, дорогой. Он выходит из комнаты, и я перевожу дух. Хорошо, что он не собирается меня разглядывать. Урок еще не начался. Рекреационный зал полон галдящих семинаристов. При моем появлении воцаряется тишина. Я стою, переводя взгляд с одного лица на другое. Что случилось? Странно они смотрят. Кто-то с восхищением. В чьих-то глазах читается плохо скрытая зависть. Ульрих глядит на меня из угла с такой ненавистью, что мороз продирает по коже. — С добрым утром, — говорю я как можно спокойнее, — отчего замолчали? Привидений никогда не видели? Общий выдох. Мальчики выходят из оцепенения и делают вид, что продолжают разговаривать друг с другом, хотя то и дело бросают в мою сторону любопытные взгляды. Я глазами нахожу в толпе Солли. — Соланж! Иди сюда! Он подходит опасливо и как-то боком. — Солли, ты что, белены объелся? Какого черта тут происходит? — Они знают, Гленн. — Что знают? — Про вас с настоятелем. — Брат Ансельм растрепал? — Он самый. — Вот болтун! И что наплел? — Что вы любовники. — Не совсем так, Солли. — Как это «не совсем»? Ты с ним спал? — Именно спал. — А говоришь. — Солли, мы не… — Хочешь сказать, что до дела не дошло? — Не дошло и не знаю, дойдет ли. Солли, что ты от меня шарахаешься? Мы же друзья. — Ты теперь зазнаешься. Любой на твоем месте зазнался бы. Никто не мог приблизиться к нему, а ты… — Я люблю его, Солли, и не собираюсь кичиться этим. Пожалуйста, не смотри на меня так. Ничего не изменилось. — Будешь знаться с монастырской шлюхой? — С кем ты спишь — меня не касается. Знаться буду. С тобой и со всеми, как раньше. Разве что с Ульрихом… — Он сказал, что убьет тебя. — За что? — Сам знаешь. Завидует. — Джозеф обещал его поколотить, если сунется. — Это хорошо, но все равно держись от него подальше. Дверь класса открывается. Начинается урок богословия. Учитель, как обычно, устраивает поголовный опрос. Несмотря на ненависть к экзекуции, мы почти свыклись с ней. Главное — пережить первые пятнадцать минут, зато оставшееся время можно спокойно спать под пространные рассуждения преподавателя. — Следующий! Плохо, Альберт, останетесь после занятий. Следующий! Он доходит до моего имени и пропускает его. — Святой Отец! Вы забыли меня спросить. — Гленн? Я полагаю, у тебя была уважительная причина не подготовиться к уроку. По классу проносится шепот. — Отнюдь, Святой Отец, я готов. — Тогда, прошу. Расскажи нам, пожалуйста. Значит, до преподавателей тоже дошло. В который раз я оказываюсь на особом положении. Постараюсь не злоупотреблять им и не перессориться с ребятами. Дальше будет видно. Что скажет Дэвид?