Tabula Rasa

Вересковые пустоши Альгерты тянутся на мили и мили, сколько хватает глаз. Сиренево-зеленое пространство продолжается до горизонта. Мне казалось, сейчас зима, и вереск погребен под высокими снежными сугробами. Но по-летнему жаркое солнце невыносимо палит, а запах вереска, хвои далеких лесов и песка извилистых дорожек возвращает меня в зенит полуденного зноя. Я бреду по поросшим цветами холмам. Белокрылые бабочки-капустницы вспархивают из-под ног, испуганные звуком моих шагов. На вершине горы светится алый огонек. Любой, видевший когда-нибудь пожар, вздрогнул бы, заметив красную искру среди высушенных солнцем низких кустов. «Быть беде», — подсказывает сердце. Сейчас заросли вереска вспыхнут и почернеют в вихре пламени. Я поднимаюсь выше. Быстрее. Надо успеть. У меня нет с собой ни капли воды, но зарождающийся огонь можно затоптать. Я должен спасти Альгерту от ритуального сожжения. Задыхаясь, я взбираюсь на гору. Камешки узкой дорожки осыпаются под ногами. Огонь приближается, растет и постепенно превращается в копну сияющих алых волос сидящего юноши. — Привет, Альгер, — говорит Стефан. На вид ему не больше семнадцати, как в день аутодафе, — отчего ты так тяжело дышишь? — Торопился. Думал, пожар. — Костер давно догорел. Тебе не стоило спешить. — Жарко, — я шумно выдыхаю, стараясь освободить легкие от обжигающего воздуха. — Неподалеку есть ручей, — Стефан указывает мне направление. Его вытянутая рука на глазах ломается в локтевом суставе и повисает под прямым углом. — Что с тобой? — я с ужасом смотрю на странно согнутую руку. — Кости подводят. Ничего. Скоро срастутся. — Больно? — Что ты! Уже нет, — он смеется, блестя белоснежными зубами, — иди-иди, а то умрешь от жажды. Очень хочется пить, но я боюсь оставить Стефана одного. — Ты не уйдешь? — Глупый. Куда мне идти? Я жду. — Кого? — Напейся и возвращайся, Гленн. Ты увидишь. Широкий ручей звенит над камнями. Я ложусь на живот и окунаю голову в прохладную воду. Как хорошо. Холодные капли стекают за шиворот. Мокрые волосы прилипают к шее. На дне ручья резвятся золотые юркие рыбки. Я вижу их сквозь толщу воды. Глубина ручья пылает алыми отблесками плавников. Все, что связано со Стефаном, напоминает пламя костра. — Топиться собрался? — участливо спрашивает звонкий голос за спиной. Я вынимаю голову из воды и оборачиваюсь. Позади стоит худенький мальчик в шутовском костюме. Он держит в руке разноцветную шапочку с бубенчиками и слегка потряхивает ею, сопровождая слова мелодичным звоном. — Нашел место. Кто же топится в ручье? За холмами течет река, часа три пути отсюда. Ступай туда и камень потяжелее с собой прихвати. Пока дойдешь, умирать и раздумаешь. Вообще-то здесь никто не умирает, но если тебе очень хочется… Его зеленые глаза насмешливо блестят из-под светлой челки. — Я не собирался топиться. Напиться хотел. Ты кто? — спрашиваю я, заранее зная ответ. — Не признал? Лучший сказочник всех времен и народов. Бликса, иными словами. — А здесь как очутился? — Понятное дело, как. С каната сорвался. Не успел оглянуться — хрясь! — мозги на песке. С тех пор плохо соображаю, но Стефан говорит, ничего, скоро поправлюсь. — Вы вдвоем здесь? — Пока вдвоем. Ненадолго. От меня ему радости, конечно, много, но одними сказками сыт не будешь. — Кого он ждет, Бликса? — Видно не один я головой стукнулся. Разве не знаешь? Любовь у них. — Ты про латинянина? — Это он для тебя латинянин, а для Стефана — возлюбленный Отец Себастьян. — Но он вроде здравствует. — Здравствует, нечего сказать. С одной рукой да среди неучей. По-твоему, здоровый человек так выглядит? — Я имею в виду… — Бестолковый ты, Гленн. Найти дорогу — секундное дело, если знаешь, к кому идти. Сам все увидишь, если раньше не проснешься. Отползай от ручья и пойдем к Стефану. Как бы он не заскучал без нас. — Что это за место, Бликса? — допытываюсь я по пути обратно, — рай или ад? — Где ты, Гленн, ереси набрался? — Там же, где и все. В церкви. — Не зря я ее стороной обходил. Сдается мне, истории про рай и ад — людские выдумки. Святые Отцы, потратившие много лет на обучение в семинариях, могли бы изобрести сказку поинтереснее. Я не видел здесь ни огненных рек, ни кипящих котлов, полных грешников, ни лохматых чертей. Ангелы сюда тоже не заглядывают. Я не прочь полетать среди облаков и потрогать, мягкие ли они, но мы выглядим и ведем себя как обычные люди, и крыльями не обзавелись. Ты думаешь, облака на ощупь пушистые? — Думаю, нет. — Жаль. Хотелось бы мне на них поваляться. — А других людей, кроме Стефана, ты не встречал? — С тобой остаются лишь те, кого ты любишь. — Значит, это сказки, что после смерти мы встречаемся с умершими родственниками? — Со всеми? Боже упаси! Это был бы сущий ад! Представь, идем мы по белому песочку, солнышко пригревает, птички поют. Красота. Вдруг навстречу папаня мой выходит. Сам пьяный, глаза безумные, ручищи — во! — как грабли, и говорит: «Где моя деньга, гаденыш?» Мне что, и после смерти от него по полям прикажешь бегать? Не улыбайся, тебе тоже досталось бы заодно. Он, когда допивался до чертиков, все на своем пути крушил. А тебя, Гленн, ты уж извини, он бы мизинцем переломил. — Спасибо, порадовал. Я боялся, что придется когда-нибудь встретиться с матушкой. Не хотелось бы. — Мы в жизни разных людей встречаем. Тащить с собой всю толпу — безумие. Не протолкнешься. Где ж столько земли взять? Не знаю, как это место называется, но устроено тут все по уму. Никого лишнего. — Что я делаю в мире мертвых? — Ты спишь, Гленн. Занесло тебя сюда потому, что накануне тебе довелось услышать больше других. Хочешь не хочешь, ты часть этой истории. Мне кажется, Стефан считает, что тебе стоит дослушать ее до конца. Иначе ты всю жизнь будешь грустить и верить в несправедливость мира. — Стефан считает… Он меня не знает. — Тебя лично — нет, но ему известна каждая мысль Отца Себастьяна, а тот думал о тебе немало. Особенно нынче ночью. — Мертвые могут читать мысли живых? — Не очень-то вежливо с твоей стороны называть нас мертвыми. Недолго и по уху схлопотать. — Прости, пожалуйста. — Чего уж. Хоть горшком назови, только в печку не ставь. Гораздо хуже, если бы мы действительно упокоились с миром. Валялись бы на травке, пованивали потихонечку и шли червям на праздничный обед. А так мы, глянь, держимся молодцом. — У Стефана рука сломана… — Поначалу у него не только рука, но и спина, и пальцы, и ноги были сломаны. Теперь лучше — он встает и понемножку учится ходить. Спешить ему некуда — целая вечность впереди. На середине пути Бликса устает и опускается на траву. — Давай посидим немного. Вам, большим, хорошо, каждый шаг — миля, а у меня ножки маленькие. Он ловит в траве лягушонка и осторожно держит его в ладонях. «Лягушонок тоже умер когда-то, — думаю я, — а теперь прыгает и нипочем ему». — Ну и жара, — Бликса обмахивается шутовским колпаком, — надо было воды в шапку набрать. Не догадался. — Здесь всегда жарко? — Летом. — А лето у вас часто случается? — Лето у нас случается раз в год, — спокойно неторопливо объясняет Бликса. Так говорят с детьми или умалишенными, — раз в год — весна, раз — зима, раз — осень. Всего четыре времени года. — Откуда мне знать, как тут все устроено? — Ты бы поменьше глупых книжек читал и страшных историй придумывал. — С ума от таких снов сойдешь. — Ты его сперва наберись, а потом сходить с него будешь. — По-твоему, я дурак? — Не сердись, Гленнушка, — Бликса примирительно гладит меня по плечу, — конечно, не дурак. Вечно ты что-то сочиняешь вместо того, чтобы оглядеться вокруг. Думаешь про себя разные разности, споришь с собой. Мир значительно проще. Вот — вереск, вот — солнце, вот — Бликса. Все так, как есть. Не больно. Не страшно. Не нужно ничего решать. Сколько бы ты ни думал, жизнь все повернет по-своему. Сиди. Отдыхай. Хочешь лягушонка подержать? Он щекотный. — Отпустил бы ты его. Напугаешь. — Это люди всего пугаются. Видишь, я сомкнул ладони, он думает, что сейчас ночь. Разомкну — он решит, что настало утро, потянется, улыбнется и поскачет дальше. — А вы со Стефаном бродите по вересковым пустошам, подобно библейским лилиям или этому лягушонку? Ни забот, ни хлопот? Все у вас просто и не о чем беспокоиться? — Ты сердишься. Напрасно. Я не говорил, что наша жизнь беззаботна. Когда я тут появился, Стефан очень грустил. Лежал целыми днями. Смотрел в одну точку. Ничего не хотел. Думаю, у него все болело, но я мог об этом только догадываться, потому что он не разговаривал. Стоило усилий его расшевелить. Он и сейчас иногда устает ждать, печалится или гневается, то сидит, задумчивый, то ругается последними словами. С ним не всегда просто. — Ты никого не любил, кроме него? — Никого. Никто другой не считал меня человеком. Странно жить среди людей и быть для них то ли говорящей зверушкой, то ли заводной куклой. — Что, если он дождется священника? Ты, кстати, правда считаешь, что он его любит? — Если дождется — я буду рад. Глупо ревновать к большим. Я не такой, как вы. В смысле, не могу делать некоторые вещи, которые вы связываете с понятием любви. Я чувствую иначе. Когда они будут вместе, я им не помешаю. А насчет того, что любит… Конечно, любит. — Ты почем знаешь? — Знаю. — Что же они друг другу голову при жизни морочили? — Люди всегда совершают ошибки, когда живут в первый раз. Нужно очень много времени, чтобы разобраться в себе, в людях, в любви. Больше, чем человеческая жизнь. Особенно если она такая короткая, как у Стефана. — Кто определяет, кого мы любили по-настоящему? С кем нам провести вечность? — Не знаю, Гленн. Бог, должно быть. То, что называют Богом. Судьба. Кто бы он ни был, он никогда не ошибается. Засиделись мы с тобой. Пойдем. Стефан встречает нас хмуро. За то время, пока нас не было, его настроение изменилось к худшему. Видимо, он и правда заскучал. — Я хочу домой, Бликса. Мне надоело сидеть на солнце и ждать. — Ты же сам говорил, что на солнце твои кости быстрее срастаются. — К черту кости. Отведи меня домой. — Разнылся. Как маленький, — Бликса укоризненно качает головой, — столько ждал, а теперь все, надоело. Говорю тебе, он скоро придет. — Когда? — Сегодня. Посиди с Гленном. Поболтайте. Я пока пойду постельку разберу. — На кой мне постелька? — Тебе, может, и не на кой, а человек придет уставший, отдохнуть захочет. Неужели нельзя раз в жизни сделать все по-человечески? — Ах, иди уже отсюда! Бликса показывает нам язык и со всех ног несется прочь. — У вас есть дом? — спрашиваю я Стефана. — Да. Там, — он кивает в сторону, — стараниями малыша в нем довольно уютно. — Знаю я эти уютные дома, — при воспоминании о доме на опушке во мне закипает злость, — сначала в них тепло и мило, рай земной, а потом — раз, и будто его вообще не было. — То, что творит Ветер, и то, что происходит здесь — не одно и то же, Гленн. — Ты знаком с Ветром? — Нет. Но ты все время о нем думаешь. Можно сказать, у тебя один Ветер в голове. А между тем рядом с тобой живет живой человек, из плоти и крови, гораздо более достойный любви. — Ты про Вашество? — Про него. — Он совершенно недосягаем. — Почему? — Он епископ. — Ну и что? Когда ты станешь кардиналом, нимб над твоей головой не засияет, и юные мальчики твое сердце пленять не перестанут. — Вы все разное говорите. То меня убьют, то я стану кардиналом, то белую лошадь заведу. — До этого еще далеко. А влюбился ты, кажется, сейчас. — По-твоему, это не безнадежно? — Не повторяй моих ошибок, дорогой. Иначе будешь сидеть годами и ждать. Ты дождешься, но стоит ли терять время? — Стефан, — я чувствую, что должен это спросить, — зачем было нужно играть в еретика и доводить дело до костра? — До костра меня довел Рим. Что касается остального… Я приплыл в Белфаст в марте, и как только спустился по сходням, увидел в порту священника. Ты говоришь о недосягаемости Дэвида. Я почувствовал то же самое. Среди матросов, попрошаек и шлюх, неизменно встречающих корабли, он казался молодым богом. Изможденным. Грозным. Прекрасным. Он был очень красив, Гленн. Хоть сам, наверное, не знал об этом. Я был настолько потрясен его видом, что на секунду закрыл глаза и едва не упал, поскользнувшись. Хорошо, никто не заметил. Тогда мне было очень важно, как я выгляжу в чужих глазах. Его лицо… Если я и представлял лик Создателя, то именно так. Впалые щеки. Огромные глаза. Совершенные черты. Нечеловечески совершенные, понимаешь? Как у ангелов или римских статуй. Я не думал о любви, у меня вообще не осталось ни одной мысли. Кожа, с головы до ног, покрылась мурашками. Когда мы поравнялись, сердце мое ухнуло в бездну. Конечно, я сказал дерзость. Мне, как и тебе, на ум в первую очередь приходят дерзости. Он ничего не ответил. Я счел это высокомерием небожителя. — Но разве ты не заметил потом, что он не сводит с тебя глаз? — Заметил. Его проповеди были суровы. Он во всем видел грех… — Откуда ты знаешь? Ты же не ходил на проповеди. — Он был очень популярен, как среди простолюдинов, так и в свете. Слова, произнесенные им, запоминались и повторялись многократно. В желающих рассказать о службе недостатка не было. — Почему ты сам не пошел? — Я раз собрался. Не ради службы как таковой, святошей я никогда не был, ради Себастьяна. Мне так хотелось произвести на него впечатление, что я час выбирал камзол, плащ, решал, надеть ли драгоценности, и в итоге изрядно подзадержался. Когда я доехал до церкви, служба уже началась. Голос Отца Себастьяна был слышен даже на улице, так глубоко и отчетливо он произносил слова. Я остановился, не решаясь войти. Он клеймил позором грешников, обещая им геенну огненную. Очень убедительно, надо сказать. Когда любишь, принимаешь на свой счет любое слово, сказанное любимым. А я, к тому же, отличался крайней мнительностью. Мне казалось, он гневается на меня лично. Обвинения, бросаемые им в толпу, относились только ко мне. «Он прав, — подумалось мне тогда, — я грешник. Не чту, не служу, не молюсь. Разыгрывать из себя праведника ради него бессмысленно. Вскоре или мне осточертеет игра, или он догадается, что я лгу. Как привлечь его внимание? Возможно, продолжать в том же духе. Получать удовольствие. Жить, как живется. Рано или поздно ему надоест терпеть в городе великого развратника. Он придет увещевать меня и тогда… Знаю, до такого можно было додуматься лишь в семнадцать лет, но я влюбился впервые. — Будучи при этом далеко не девственником. — Обойдемся без чтения морали, Гленн, ты еще не священник. — А потом? — Я грешил и грешил, а он все не шел и не шел. Никто не любит ждать. Я мечтал о нем. Боготворил его. Желал его. Называл случайных любовников его именем. Они обижались и даже не догадывались, насколько мне на них наплевать. — Отчего ты не подошел к нему, если так любил? — Отчего ты нынче вечером не напросился к Дэвиду в постель, если так этого хотел? — Я не посмел. — Представь, я тоже не смел. — Ты был опытнее и старше меня. — Всего на два года, а опыт со шлюхами — вещь чисто практическая, не имеющая отношения к миру чувств. Попробуй при случае. Убедишься. Короче, мне надоело ждать, и я стал его провоцировать едва ли не каждый день. — Твои провокации обернулись для него смертными муками. — Как я мог узнать об этом? Мне казалось, он просто сердится. — А в тот день, когда ты подвернул ногу, и вы остались наедине? — Я струсил, Гленн. Не решился броситься ему на шею. Ждал, что он сделает это первым. Мы все время чего-то ждали друг от друга. Ходили кругами. Никто не делал первый шаг. — Как же? Он пришел к тебе ночью. — По иронии судьбы в самый неподходящий момент. Мне хотелось на пару часов отвлечься от мыслей о Себастьяне, и я выбрал мальчика. Даже имени его не спросил. Кинул монетку, сказал: «Иди за мной». Он пошел. Почему нет? Нас ничто не связывало, мы не видели друг друга раньше. Не собирались продолжать отношения. Мое понятие о верности было несколько размыто. Я не думал, что поступаю дурно. И тут, в разгаре ночи, появился Себастьян. — Что ты почувствовал? — Панику. Будто воруешь булочку в лавке, уверенный, что тебя не видят, и вдруг кондитер хватает тебя за руку и поднимает крик. — Столь знатный господин, как ты, воровал булочки? — Пусть это будет самым большим моим прегрешением. — Ты мог догнать его. — Я считал, что догонять кого бы то ни было — ниже моего достоинства. — Гордец! — На себя посмотри! Мы улыбаемся, глядя друг другу в глаза. — Я не мог предположить, что он сотворит с собой такое, — лицо Стефана вновь омрачается. Оно часто меняет выражение. Похоже на небо, где облака то набегают на солнце, то уносятся прочь. — Никто не мог. В голове не укладывается. Я бы убил себя, но кастрировать не стал. — Любишь называть вещи своими именами, Альгер? Я тоже. Но при Себастьяне не смей, он очень ранимый и нежный. — Какое там «нежный»! Семинаристов лупит почем зря. — Рыжих? — Всяких. — Тогда не интересно. Ты не думал о том, что именно самые нежные люди превращаются в чудовищ, если их довести? — Думал. Я сам потихоньку превращаюсь в чудовище. — Это хорошо, Гленн. Так легче жить. К несчастью, до полного превращения тебе еще очень далеко. Тебя он бил? — Нет, я под особым покровительством Вашества. — Вот как… Выходит, епископ уже обратил на тебя внимание. — Только из-за родства с королем! — Я вижу это иначе. Не жди манны небесной, Гленн, делай что-нибудь. Пусть твои поступки окажутся глупыми, дерзкими, дурными, не важно. Начни с чего-то. Если что, переиграешь, у тебя есть время. Он должен понять, что никто в целом свете не любит его, как ты. Не сиди, сложа руки. Позовет — иди к нему. Не позовет — все равно иди. — По-твоему, семинарист может вломиться к епископу без приглашения? — Когда первые Альгеры пришли в эти земли, их тоже никто не ждал. Не встречал с почестями. Они брали то, что принадлежало им по праву, а не переминались с ноги на ногу, мучаясь вопросом «можно или нельзя?» Происхождение должно подтверждаться делом, Гленн, иначе грош ему цена. — Легко быть умным после смерти. — Ты находишь? Присоединяйся! — Спасибо. Пока погожу. — То-то же. Не обижайся. Я не слишком умен сейчас, а тогда и вовсе был глуп. После бегства Себастьяна я пошел к нему на следующий день. Не представлял заранее, что скажу, но все равно пошел. Мне ответили, что он болен и не велел никого пускать. И так несколько недель подряд. — Пока ты не пробрался к нему ночью. — Он и это тебе рассказал? — Он мне все рассказал. — Черт, Гленн, быть тебе кардиналом Альгерты. Я сходил с ума от беспокойства. Винил себя в его болезни. Мне нужно было убедиться, что он, по крайней мере, жив. А когда я его увидел, не смог сдержаться. Он совсем исхудал и был бледен, как смерть. Мне хотелось согреть его. Я коснулся его кожи — и пропал. Сейчас ты спросишь, отчего я сказал ему то, что сказал? — Это очень личный вопрос, Стефан. — Ты вторгся так далеко, что нет смысла останавливаться. В тот момент небо рухнуло мне на голову. Разочарование. Боль. Крушение всех надежд. — Разве нельзя любить человека без телесной близости? — Не все священники это могут, что говорить о простых смертных? Дело не в этом. Я решил, что он предал меня во имя веры. А потом меня арестовали… — Он не думал… — Мы оба слишком мало думали, — Стефан вырывает из земли клок травы и швыряет его прочь, — как долго срастаются кости. До сих пор ноют. Что со мной вытворяли — жутко вспомнить. Я надеялся, что умру, но они не позволяли. И продолжали. Снова и снова. — Ты помнишь костер? — Помню… Вопреки ожиданиям, костер не был самым страшным из всего, что мне довелось пережить. В каком-то смысле, мне оказали услугу. Если бы меня не сожгли, то обрекли бы на вечные муки. Тело мое было изуродовано. Я никогда не смог бы двигаться. Кому нужна такая жизнь? Я вспоминаю момент, когда сам стоял перед выбором. Жить, прикованным к постели, жестоко и стыдно. — Когда меня привязали на вершине костра, я почувствовал огромное облегчение. Это трудно понять, но я был счастлив оказаться один. В подвалах инквизиции меня не оставляли ни на минуту. Рядом всегда кто-то был. Если меня не пытали, то изводили бесконечными вопросами, смысла которых я не понимал. Свет не гас ни днем, ни ночью. Я хотел одного — чтобы все поскорее закончилось. Я рассмеялся бы от счастья, если б смог, осознав себя на костре, а всех остальных — далеко внизу. — Каково это — гореть? Адская боль? — Не знаю, Гленн. Я не помню боли от огня. Должно быть, на тот момент я изрядно наглотался дыма, и уже ничего не чувствовал. Потом — провал и вереск, куда ни глянь. — Стефан… Ты простил его? — Я никогда его не осуждал. Когда любишь, можно сердиться, кричать, ударить, но не осуждать. Любимый совершенен в наших глазах, даже если умом мы понимаем его недостатки. Я жду его, Гленн. — Он сильно изменился с тех пор. Что, если некоторые части… как бы это сказать… не восстановятся? — Не важно. Я жду его любым. Только бы он пришел. Солнце клонится к горизонту. Воздух становится прохладнее. Кусты вереска темнеют. — Сегодня он вряд ли придет. Довести тебя до дома, Стефан? — Подожди еще немного. Побудь здесь. Я чувствую, он близко. — От сырости у тебя разболятся кости. Он сам найдет дорогу к дому. — Я должен встретить его, Гленн. Еще несколько минут. Туман заполняет низины между холмами. Летние сумерки мягко ложатся на землю. Я начинаю дремать, когда Стефан крепко сжимает мне руку. С ближайшего холма вниз движется одинокая фигура в черной сутане. Человек идет неуверенно, временами останавливаясь и оглядываясь по сторонам. Он растерян и не знает дорогу. — Я здесь, Себастьян, — шепот Стефана слышен в каждой точке мертвой Альгерты, — иди ко мне. Человек замирает. Поворачивает голову в нашу сторону и, стремительно ускоряя шаг, переходя на бег, бросается к Стефану. Смерть меняет людей. Морщинки исчезли с лица латинянина, вернув ему прежний двадцатисемилетний облик. Пропала восковая бледность втянутых щек. Он выглядит хрупким, но не болезненно изможденным. Обе руки одновременно движутся в такт бега. Не смею судить, но полагаю, все остальное у Отца Себастьяна тоже в порядке. Прав был Стефан. В молодости он был очень красив. Я отворачиваюсь и закрываю руками уши, не смея видеть их первое, после многих лет, объятие и слышать то, что они говорят друг другу. Мир принадлежит им двоим. Лишь когда тяжелые четки, брошенные меткой рукой, врезаются мне в спину, я решаюсь повернуть голову. Себастьян сидит на траве, держа Стефана на руках. Счастливые улыбки освещают лица обоих. — Не прячь глаза, Гленн, — подмигивает Стефан, — я позвал тебя именно для того, чтобы ты нас увидел. — Почему вы удостоили меня? — Когда вырастешь, поостерегись сжигать тех, кто утверждает, что видит мертвых. В ряде случаев они говорят правду. И запомни: мы всегда получаем то, что желаем, и всегда вовремя. Теперь иди. Стефан поворачивается к Себастьяну. — Отнесите меня домой, Святой Отец. Ваши прегрешения заслуживают наказания. Вам часто придется носить меня на руках. — Мальчик мой… — священник легко поднимает возлюбленного и выпрямляется во весь рост. Больше я им не нужен. Они идут домой. # — Просыпайся, Гленн! — трясет меня за плечо Солли. — Отстань, я не пойду на завтрак. — Завтрак давно закончился. Вставай, надо быть в церкви через пять минут. — Зачем? — Латинянин умер! — Я знаю, Солли. — Гленн? — голос Солли звучит подозрительно, — откуда ты знаешь? Еще не хватало, чтобы меня обвинили в убийстве. Я тру руками глаза. — Видел во сне. — У тебя бывают вещие сны? — Иногда, — я встаю и потягиваюсь, — пошли, раз надо. — Ты так спокоен? — А ты скорбишь? — Радуюсь, как и все. Мне казалось, он тебе нравился. — Очень нравился, Солли, и я знаю, что теперь он счастлив. — Странный ты, — Солли пожимает плечами. — Отчего он умер? Неужели убил себя? — Нет. Просто умер. Вроде удар у него случился. Служка пришел будить его утром, а дверь никто не открывает. Он стучал, стучал, перепугался, побежал звать на помощь. Дверь взломали, а латинянин там — того… Ты во сне не это видел? — Не совсем. Я мало что видел. Как-то сам по себе понял, что он умер. Десятки свечей качают огненными головками. Вместо пропойцы-священника (протрезвел ли?) молитву читает епископ. «Упокой, Господи…» Дэвид единственный, кто искренне скорбит этим утром. На притворно вытянутых лицах семинаристов проскальзывают улыбки. Все они надеются, что новый латинян окажется добрее прежнего. К тому же, нового до Рождества найти не успеют, так что их ожидает счастливая передышка. Я вспоминаю Себастьяна, держащего на руках Стефана, и тоже улыбаюсь. Что они теперь делают? Заснули, устав от переживаний или не могут оторваться друг от друга? Маленький Бликса принесет им в постель горячий тинко для укрепления сил. Я не спросил, нуждаются ли они в пище, но раз у них есть дом, там наверняка найдутся припасы и кухонька. От мыслей о влюбленных на душе становится спокойно и хорошо, будто и в самом деле наступил Сочельник. — Смотри, — шепчет Солли, — Вашество чуть не плачет. Жалко его. — Они дружили? — Не припомню, чтобы они ссорились. Еще бы. Латинянин епископа по пальцам розгами не бил. — Ладно тебе. Не следует дурно говорить о покойниках. — Сам вон лыбишься. Сегодня вечером пирушка намечается. Придешь? — Нет, я с Вашеством ужинаю. — С чего бы? — Он меня вчера пригласил. — То вчера. Сегодня, боюсь, ему будет не до ужина. — Я все равно пойду. — Наглый. Если выставит — мы тебя ждем. Я киваю: «Спасибо». Долго гадать относительно планов настоятеля не приходится. После службы он подходит ко мне. — Нам надо поговорить, Гленн. — Вы приглашали меня вечером. — Нет. Сейчас. — Как же занятия? — жесткий тон его голоса мне не нравится, и я подсознательно пытаюсь отсрочить разговор. — Занятия сегодня отменены. Иди за мной. В гостиной по-прежнему горит камин, но обстановка кажется менее уютной. Ни тинко, ни сладостей. Дэвид жестом указывает мне на кресло. Осунувшееся лицо епископа не предвещает ничего хорошего. — Мне стало известно, что вы проговорили полночи. Я хочу знать, что между вами произошло. — Что между нами могло произойти, Вашество, тем более в церкви? — Он умер после разговора с тобой. Ты как-то причастен к его смерти? — Я его не убивал. — Знаю, что не убивал, — Дэвид говорит мягче, — я пытаюсь понять, что послужило причиной внезапной смерти молодого еще человека. Ты, Гленн, последний, кто говорил с ним. О чем? — Едва ли я имею право… — Ты не священник, и тайну исповеди хранить не обязан. — Тем не менее, он исповедался. — Тебе? — Так вышло. Он не понял, что я не монах, а я не посмел отказаться выслушать его. — Звучит странно, Гленн. — Вы не знали, что в его жизни произошла трагедия? — Я догадывался об этом, но он был очень скрытным. Ни с кем не делился. — Он рассказал все. Когда-то он очень любил одного юношу и после его смерти так и не смог утешиться. Простите, не могу сказать больше. — Но почему он говорил с тобой? — Падре был пьян, — я не собираюсь выгораживать священника, — с кем ему было беседовать после полуночи? — Что ты ему отвечал? — Почти ничего. Я слушал. Мне казалось, в тот момент это было самым нужным. — Он покинул тебя в отчаянии? — Ему стало легче. Богом клянусь. — Почему? — Дэвид сжимает виски руками. — Вы любили его, Вашество? — Он был мне дорог, как большинство умных людей. Мне известно, что семинаристы его недолюбливали, но я отдавал себе отчет в том, что дети есть дети. Они не любят строгих преподавателей. — Мне он очень нравился. — Нравился? Поэтому ты улыбался на службе? — Вы заметили? — меня обдает жаркой волной. Он смотрел на меня. — Они все радовались. И ты тоже. — Я радовался не тому, что он умер, а тому, что он счастлив теперь. Дэвид вглядывается мне в лицо. — Ты не слишком набожен, Гленн, и едва ли веришь в божественную благодать. Отчего ты думаешь, что он счастлив? — Мне было видение. — Не надо шутить такими вещами, мой мальчик. — Я не шучу. Я видел его после смерти и знаю, что они встретились с тем юношей. Они очень счастливы вместе. И еще… они сказали, что не следует сжигать тех, кто видит мертвых. Зачастую они говорят правду. — Что еще они говорили? — Быть мне кардиналом Альгерты, — отвечаю я, как всегда прежде, чем успеваю подумать. «Пусть твои поступки будут глупыми…». — Ступай, Гленн, — говорит Дэвид так тихо, что его с трудом можно расслышать. — А ужин? — я несусь вперед, не разбирая дороги. — Я не голоден нынче. Приходи завтра… — Но, Святой Отец, я уже всем растрепал, — я хихикаю, осознавая, что веду себя более чем непристойно. Моя кровь смешивается с огненно-алой кровью Стефана. Делай, Гленн. — Не зарывайся, мой мальчик. Дэвид повелительно указывает на выход. Под его властным взглядом мне остается только пойти вон. Закрывая за собой дверь, я оглядываюсь. Епископ опускается на колени перед распятием. — Что это? Шарлатанство или промысел Господень? Боже, неужели Ты выбрал этого мальчика? Твоя милость. Его чудесное спасение. Видения. Дай мне знак, Господи. Пусть это будет не он. Я не хочу… Невесть откуда взявшийся порыв ветра проникает в комнату через полуоткрытую дверь. Распятие с грохотом падает на пол.