Tabula Rasa

— Гленн, к настоятелю! Я отрываюсь от учебника латыни. Дождался, наконец-то. Тощий молодой монах, присланный за мной, торопится. Не успел поужинать, должно быть, и теперь боится, что на кухне ему ничего не достанется. — Скорее, он ждет. Собираться недолго. Положить книгу, встать с постели, накинуть плащ. Минута, и я готов. Мы минуем главный монастырский вход с высокой лестницей и огибаем здание. Странно, в прошлый раз путь был иным. — Разве мы не в кабинет идем? — Он нынче принимает у себя. — Где это? — Во флигеле. Он там живет. — В каком смысле, живет? Вы хотите сказать, что у аббата нет своего дома в городе? — Нет. Он всегда ночует здесь, если не уезжает по делам. Впервые слышу о епископе, не имеющем собственного жилья. Что это? Аскетизм или скрытая уверенность в том, что он здесь не задержится? Обстановка небольшого двухэтажного флигеля отличается от монастырской и выглядит по-домашнему уютно. В гостиной, куда проводит меня монах, травянисто-зеленая обивка мягких диванов прекрасно гармонирует с цветом тяжелых ореховых шкафов и приглушенным оттенком бежевого ковра на полу. Бархатные зеленые портьеры полностью закрывают окна, отгораживая комнату от внешнего мира. Неярко горящие свечи в двух красивых кованных подсвечниках поддерживают приятный глазу полумрак. Звуки извне не проникают сюда. Тишину нарушает лишь потрескивание горящих в камине поленьев. Я не сразу замечаю епископа, сидящего в большом кресле у огня. — Здравствуй, Гленн, — настоятель, не вставая, делает мне знак подойти и указывает на кресло напротив, — присядь. Сегодня он выглядит уставшим и бледным. Блеск чудесных карих глаз почти потух, лицо осунулось. Несмотря на то, что в комнате жарко, епископ кутается в длинный меховой плащ, накинутый поверх сутаны, и резко поводит плечами в приступе внезапной дрожи. — Вам нездоровится, Ваше Преосвященство? — Немного. Простыл по дороге из Рьяна. — Позвать Отца Марка? — Не стоит. Само пройдет. Всегда опасался лекарей, — улыбка распускает веером морщинки вокруг глаз, — как твои дела, Гленн? — Хорошо, Святой Отец, благодарю вас. — Не дали тебе избить Ульриха? — Вы знаете? — Мне рассказал Джозеф. Говорил, ты был очень грозен и готов постоять за себя, так что пришлось вмешаться, дабы предотвратить кровопролитие. — Джозеф смеется надо мной. Если бы не он, меня бы уже на свете не было. — Не смеется. Он очень тепло о тебе отзывался и помощь твою ценит. — Какая там помощь… — Не скромничай. Ему трудно дается испанский, и он переживает из-за этого. Епископ хлюпает носом и снова улыбается, на этот раз виновато. — Горе монастырю под рукой сопливого настоятеля. Гленн, мальчик мой, будь так добр, вели принести мне тинко. — Вам бы чего-нибудь покрепче… — Полно, горячий тинко лучше всего. Скажи монахам на кухне, пусть принесут сюда. — Я сам принесу, Ваше Преосвященство. — Спасибо. Кухня справа, в конце коридора. И распорядись, чтобы тебе выдали побольше воды и сладкого. — Любите сладкое? — Это для тебя… Ступай, дорогой. В маленькой чистой кухне пахнет свежей выпечкой, корицей и яблоками. У горячей печи хлопочут два полных краснощеких монаха. Один достает противень с крошечными румяными пирожками, второй подныривает ему под руку, стараясь отхватить хоть один. Мое появление их не смущает. Сразу видно, что повара довольны жизнью и не умирают от голода. — Ты и есть Гленн? — спрашивает охотник за пирожками, удачно завершая маневр и засовывая в рот сразу три штуки, — угощайся. — Спасибо, меня Вашество ждет. — Лучше ему? — Не сказал бы. — То-то мы глядим, он ничего не ест. Столько на ужин наготовили — все без толку. Постарайся хоть пирожок махонький ему скормить. Они быстро нагружают большой поднос чашками с тинко, кастрюлей с горячей водой, пирожками, конфетами, и вручают его мне. — Тащи осторожно, не обожгись. Если чего не хватит, заходи, бери, что нужно. Кухня на ночь не запирается. Зачем ее запирать? Трудно представить монаха, который осмелится воровать в доме епископа. Грех великий, да и свои побьют, если узнают. Вернувшись, нахожу Дэвида в том же кресле и в той же позе, только теперь поверх плаща он накинул еще и плед. — Здесь действительно холодно, мой мальчик? — Нет, Ваше Преосвященство, тут очень жарко. Вас просто знобит. — Как же это не вовремя, у меня полно дел, — восклицает он с досадой, — но ничего не поделаешь. Будем лечиться. Гленн, придвинь-ка сюда столик и поставь на него чашки. Отлично. Теперь открой вон тот шкаф. Видишь бутылку на верхней полке? Достань, пожалуйста. В бутылке обнаруживается прозрачная коричневая жидкость, которую настоятель щедро добавляет в тинко. — Можно спросить, чем вы лечитесь, Святой Отец? — Это виски. Лучшее лекарство от простуды и озноба. — А мне? — вопрос вылетает у меня непроизвольно, прежде чем я успеваю подумать, что сейчас не место и не время бесцеремонно требовать крепкие напитки. — Тебе не рановато? — Я же чуть-чуть просил, — слово не воробей. Отступать поздно. — Ладно, капни одну капельку. Не больше. Понял? Не скажу точно, получилась ли у меня капелька, или рука предательски дрогнула в самый неподходящий (или подходящий?) момент, но первый же глоток чудесного тинко разливается по телу приятным теплом. Настоятелю напиток тоже идет на пользу. Через несколько минут он сбрасывает плед и расстегивает плащ. — Согрелись, Вашество? — я прикусываю язык, опасаясь излишней фамильярности обращения, но Дэвиду сейчас, похоже, все равно, как его называют. — Почти. Значительно лучше. Отчего ты не ешь, Гленн? — Мне сначала велели накормить вас. — Ох уж эти монахи! Они так трепетно относятся к еде, будто всерьез думают, что человек мгновенно умрет, пропустив ужин. Удивительно, как они умудряются давать другим наставления о воздержании. — Простите, Святой Отец, мне показалось, что они о вас беспокоятся. И я, кстати, тоже. — Я не хотел тебя обидеть, Гленн. Мне теперь простительно поворчать немного. Подойди, пожалуйста, помоги мне снять плащ. Я быстро встаю, едва не опрокинув поднос, чтобы помочь, и… замираю на месте. Невозможно. Как я посмею прикоснуться к нему? Притронуться к небожителю, будущему повелителю душ всей Альгерты? Мне страшно подойти к нему близко, не то что снимать с него плащ. Никогда бы не подумал, что человек может вызывать во мне такое благоговение. И тем не менее… «Божественный Дэвид». В этом нет ничего смешного. Я не уверен даже, что он состоит из плоти и крови, как другие смертные. Что со мной? Когда я успел увериться в его божественной сущности? Коснуться его? Не могу. Это то же самое, что провести рукой по божественному лику на иконе. Несмотря на отсутствие религиозного пыла, это мне никогда не приходило в голову. Дэвид воспринимает заминку иначе. — Это не заразно, Гленн, меня просто продуло. Впрочем, если тебе неприятно… Я бросаюсь к нему, позабыв о божественном. — Как вы могли подумать?! Пушистый мех плаща щекочет пальцы. От него исходит запах ладана с примесью легкой травяной горечи. Что это? Полынь? Откуда здесь запах полыни? Я стою так близко, что вижу капельки пота на шее Дэвида. Чувствую жар его кожи, под которой трепещет голубая жилка. Непреодолимое дерзкое желание охватывает меня, и я накрываю ее своей ладонью. Какой он горячий. Должно быть, у него сильный жар. Надо бы позвать врача, но нет сил оторваться. Я оберегаю бьющуюся вену, словно под моей рукой теплится вся жизнь мира. Нельзя отпустить. Держать. Держать как можно бережней. Сохранить это биение во что бы то ни стало. Незнакомая нежность заполняет сердце, рвет его на части, грозит захлестнуть все мое существо. Дэвид поднимает глаза. Золотые искры на дне карих омутов. Нет от них спасения, и я покорно тону, погружаясь ниже и ниже, и знаю, что на дне нет тверди, лишь зыбучие пески, где каждая песчинка — золото. — Какая у тебя прохладная рука, мой мальчик, — тихо говорит епископ, и его глубокий голос, вместо того, чтобы привести меня в чувство, погружает сознание в летаргию, наполненную сотнями образов. Клеверные поля. Прикосновение крыльев серебристых мотыльков и зеленых травинок к лицу. Луч солнца, согревающий кожу. Я опускаюсь на колени у ног Дэвида, беру его руки в свои. Стараюсь вобрать в себя их жар и вернуть им прохладу речного ветра. Я готов сгореть заживо, если ему станет от этого легче. Тонкие нежные пальцы не слушаются, выбираются из моих ладоней, гладят по щеке. Я прижимаюсь к ним пересохшими губами. — Что с тобой, дорогой? Ты плачешь? Я не плачу. Это капли вечерней росы или теплого летнего дождя на ресницах. Если он велит мне уйти, я не смогу подняться с колен. Пожалуйста, не двигайся. Не шевелись. Оставь руку на моей щеке. Еще на одну минуту. На тысячу маленьких вечностей. Бесконечность вселенной суживается до размеров его ладони. Звезды, луна, солнце, лепестки клевера кружатся, создают невидимый кокон, в который заключены мы оба. Границы мира стираются и возникают заново. Нет ничего. Только его глаза, его руки, и стук моего сердца, падающего с огромной высоты в пропасть. «Я люблю тебя», — кричит сердце, но губы, застывшие в поцелуе, не произносят ни слова. — И все-таки он заразный, — язвит невидимый оппонент на краю сознания, — ты болен, Гленн. Мне кажется, ты тяжело и надолго заболел. Настоятель делает движение, и я еще сильней прижимаюсь к его коленям. Он ласково берет меня за подбородок, вынуждая поднять голову и взглянуть ему в глаза. Непостижимым образом я понимаю, что обо всем проболтался, не говоря ни слова. — Уже поздно, Гленн, пора ложиться. Иначе ты не встанешь завтра к занятиям. Приглашает к себе или гонит прочь? Что он хочет сказать? Если он позовет, я пойду с ним. Я позволю ему делать все, что он пожелает. Только бы он любил меня. — Ступай, дорогой. И спасибо тебе. Гонит. Не нужны ему ни клевер, ни звезды, ни прохлада моих рук. Никто ему не нужен. Зачем кардиналу смертный? Разочарование и горечь наполняют мое сердце, только что трепетавшее от нежности. Спуститесь на землю, милорд. Знайте свое место. Что ж. Я не буду ни о чем просить. Этого он от меня точно не дождется. Мы встаем одновременно. — Доброй ночи, Ваше Преосвященство, благодарю за тинко. Надеюсь, завтра вы будете чувствовать себя лучше. — Завтра, мой мальчик, — епископ протягивает руку и отводит волосы, упавшие мне на лоб, — ты выучишь уроки, а вечером я буду ждать тебя к ужину. И захвати книгу, которую я тебе дал.