Tabula Rasa

Результат предсказуем. Кажется, сам епископ приходит в замешательство. — Языки — прекрасно, Гленн, ты мог бы преподавать. Риторика не очень, но это не беда, просто у тебя мало опыта публичных выступлений, и ты немного стесняешься. Богословие и латынь… Что мне делать с тобой? — Сжечь… — Не смешно, мой мальчик. Ты не знаешь элементарных вещей. Этому учат неграмотных детишек в воскресной школе. — На беду свою я грамотен, Святой Отец, а в воскресную школу меня матушка не пустила, сказала, там дурному научат. — В итоге тебя вообще ничему не научили. — Ну все-таки… кое-чему… Я знаю, например, что у Спасителя было двенадцать апостолов. — А имена их назвать можешь? — Могу. Не всех. Пятерых-шестерых, наверное. — Непостижимо. С такими знаниями тебя на урок нельзя отправлять. — Я туда и не рвусь. — Перестань дерзить! — Простите, Ваше Преосвященство, дурная привычка, я больше не буду. Но что же мне делать с богословием? — И латынью. — С латынью проще, ее я как-нибудь освою. — Богословие, очевидно, остается наверстывать. Придется много заниматься, Гленн. — Вы не могли бы мне помочь? — Отец Марк сказал бы на это «дай ему палец, он всю руку откусит». У меня очень много дел здесь и в Рьяне. — Вряд ли преподаватель теологии захочет заниматься со мной дополнительно. Мне нечего ему предложить. — К сожалению, это правда. Ему вполне хватает работы на уроках, чтобы тратить драгоценное вечернее время на оболтусов вроде тебя. — Выставят меня вон из семинарии. — Не паясничай, Гленн. Хорошо, я мог бы заниматься с тобой раз в неделю и давать тебе список того, что нужно прочитать в оставшиеся дни. — Спасибо, Святой Отец. На занятия ходить не надо? Я ведь пока все равно там ничего не пойму. — Надо, мой мальчик. И не только ходить, но слушать и запоминать. Я попрошу учителя не спрашивать тебя в первый месяц, но после за невыученные уроки ты будешь отвечать сам. — Выдерут на конюшне, если что? — На конюшне не выдерут, но телесные наказания в семинарии никто не отменял. Впрочем, послушание порой бывает тяжелее порки. — Мне стоило подумать об этом прежде, чем давать согласие учиться. — Поздно, дорогой. Ты уже согласился. Теперь о другом. Мальчики обычно делят комнату на двоих. Знаю, что тебе это непривычно, но таковы правила. — С кем я буду жить? — Ты разве уже с кем-то знаком? — С Солли чуть-чуть и с Ульрихом по рассказам. Еще один мальчик как-то заглянул ко мне за компанию с Солли, но я не знаю, как его зовут. — С Ульрихом не стоит, он старше тебя, а вот Солли твой ровесник. Вы будете ходить в один класс. Думаю, это неплохая идея. — Можно спросить? Почему у него такое странное имя? — Тебе, вероятно, известно, что он сирота. Когда его бросили у монастыря, монахи взяли его в обитель и нарекли Сэмюэлем. Но стоило ему немного подрасти, он возненавидел собственное имя до такой степени, что перестал отзываться на него. Как бы тебе объяснить… Он добрый мальчик, очень нежный и… с определенными склонностями. Нет, разумеется, он не станет к тебе приставать и творить безобразия. Почему-то ему понравилось имя Соланж. Откуда оно взялось — загадка для всех. И, поскольку данное имя не сказать, чтобы мужское, его сократили до Солли. Так его теперь называют однокашники и преподаватели за глаза, хотя на занятиях для последних он по-прежнему Сэмюэль. — Как мне следует себя вести с ним? — Как обычно. Постарайся не задаваться. Он тебе все покажет и расскажет. Если что, можешь обратиться ко мне или к любому из преподавателей. Они знают, что ты придешь учиться. — Знают? Но ведь я только что согласился… — Скажем, я подозревал, что так будет. Жду тебя ровно через неделю в это же время. Я кого-нибудь за тобой пришлю. А пока, — настоятель достает с полки толстенную книгу, — прочитай и выучи первые двадцать страниц. — Но… — Ты справишься, я уверен. Сейчас тебе выдадут одежду и книги, сутану сошьют позже. Это символ готовности к служению. Мальчики получают сутану на третьем курсе. Им приходится пройти нелегкий путь, чтобы заслужить ее. Подумай об этом. Тебе она достается сразу. Будь достоин облачения, Гленн. Настоятель звонит в маленький колокольчик. На пороге тут же появляется служитель. — Позови Сэмюэля, брат. Любое желание епископа исполняется мгновенно. Запыхавшийся от бега Солли уже через несколько минут ждет распоряжений. — Сэмюэль, это наш новый ученик, Гленн. Надеюсь, вы подружитесь. Он будет жить в твоей комнате. Покажи ему все, пожалуйста. А теперь ступайте, мальчики. Мне нужно работать. # Семинарский корпус расположен отдельно, в глубине монастырского сада. Весной здесь, должно быть, приятно заниматься, сидя на траве под яблонями, но сейчас вид голых, едва покрытых снегом ветвей действует на меня удручающе. Я уже не рад, что ввязался в эту авантюру. Жить здесь несколько лет. Несколько бесконечных зим смотреть из окна на унылые деревья. Иногда выходить гулять среди черных стволов по протоптанным кривым дорожкам. Скука смертная. Я вспоминаю дом. Огромный высокий замок на горе. В такую погоду мне нравилось сидеть с книгой у тихо потрескивающего камина. Слушать гудение ветра в трубе. Грызть конфеты, лежа на ковре. Я скучаю по Ветру и нашим беседам долгими зимними вечерами. У тебя больше нет дома, Гленн. Настоящего дома. Назвать домом это печальное серое здание, выделяющееся пятном на фоне опустевшего сада, язык не поворачивается. Отчего же демон, предвидя, нет, точно зная, что со мной случится, уничтожил чудесный лесной приют на опушке, окруженный елями? Неужто жалко ему стало поленницы дров, которые я мог бы израсходовать, чтобы согреться? Да я нарубил бы их как-нибудь сам, руки-то у меня есть, был бы камин. Если демон так дорожил этим местом и считал его предназначенным только для них с Ангелом, обителью любви для двоих, отчего он показал его мне? Зачем привел меня туда? Хотел лишний раз поиздеваться? Не похоже на Ветра. Слишком подло и мелочно для него. Я стараюсь не думать о гостеприимном лесном домике и о собственном замке. В разное время мне было там хорошо, но прошлого и воспоминаний о нем мало для счастья в настоящем. И еще эта дурацкая учеба. Двадцать страниц помимо основных предметов. Само по себе не так уж страшно. Что такое выучить за неделю двадцать страниц? Меня огорчает именно то, что я должен их выучить. Никогда еще я не был обязан что-то делать. Вынужденная необходимость пресекает на корню желание читать что бы то ни было. Богословие. Небось интересных книжек про путешественников, пиратов и великих героев здесь вовсе нет. Вольнодумство и бессмысленная трата времени с точки зрения Церкви. Тут все о божественном. А уж любовные романы… о них ни слова, даже заикаться нельзя. Смирение. Целибат. Черт бы побрал монастырь с его семинарией! Солли идет рядом. Его так и подмывает заговорить и задать кучу вопросов. Любопытство распирает его, но я продолжаю угрюмо молчать. Мне не хочется ни с кем разговаривать, и он не решается подать голос первым. Мы входим в семинарию. На первых двух этажах располагаются учебные комнаты, библиотека, молельный зал, кабинеты преподавателей, служебные помещения и трапезная. Семинаристы живут выше, их комнаты занимают два верхних этажа. Пройдя по длинному коридору, Солли останавливается перед простой потертой дверью и без ключа открывает ее. Неужели она никогда не запирается? — Входи, Гленн, здесь мы живем. Спартанская обстановка комнаты не производит на меня никакого впечатления. Что-то в этом роде я себе и представлял. Две узкие кровати по стенам. Тонкие темные одеяла поверх простого белья. Могло быть хуже. Я слышал, что монахи в некоторых монастырях спят на соломенных тюфяках, не раздеваясь. Кувшин с водой. Таз для умывания (где ваша прекрасная ванна, милорд?). Полка для книг. Стол у окна, слишком маленький для двоих. — Где вы обычно делаете уроки, Солли? — Чаще всего в библиотеке, там много места. — А в комнате можно? — Можно, только не советую, в библиотеке намного теплее. — Солли, а где… — мне становится неловко, но, к счастью, он понимает. — На улице. — Зимой?! — Все привыкли уже. На войне как на войне. Сколько мне еще вести эту бесконечную войну? С собой. С миром… — Не переживай, Гленн. Поначалу всем здесь непривычно. Я-то давно в монастыре, а некоторые мальчики, приезжая из дома, плачут по ночам. — Я не собираюсь плакать. — Гленн… Солли внезапно обнимает меня за плечи. — Какого черта ты меня трогаешь? — я вырываюсь и слишком поспешно отступаю на несколько шагов. Он выглядит расстроенным, буквально до слез. Зря я так резко. Учитесь сдерживаться, милорд, вам это пригодится. — Гленн, прости, я же ничего такого… Утешить хотел… Про меня тут разное болтают, но это глупости, честно, я в жизни ни к кому не приставал. Не подумал, что тебе будет неприятно. Извини, пожалуйста. — Это ты меня прости, Солли. Я не привык, чтобы меня жалели. К счастью, он не обидчив. Выступившие слезы сразу высыхают. Солли улыбается и продолжает трещать как ни в чем не бывало. — По сравнению с монастырем жизнь в семинарии много лучше. Никаких подъемов среди ночи, разве что в особых случаях. И послушания легкие, не то что у монахов. Считается, что мы учимся целыми днями, так что работой нас не особенно загружают. — Вы учитесь днями напролет? — Что ты! Нет, конечно. Есть несколько зануд, которые ничего кроме книжек не видят, но остальные — люди нормальные, любят повеселиться. — Как тут веселятся? — Старших мальчиков выпускают в город по воскресеньям. Там можно славно поразвлечься, если денежки водятся. А если нет — не беда, всегда можно стрельнуть у кого-то или милостыню попросить. Народ здесь добрый, с деньгами легко расстается, если правильно подойти. — Милостыню? — я пытаюсь представить себе, как прошу милостыню. Альгер с протянутой рукой — зрелище не для слабонервных. — Милостыню. А что такого? Людям не важно, на что мы потратим их деньги. Они грехи замаливают — и нам хорошо. Тебе вот, наверняка, много дадут, потому что ты красивый и худой. Я тебе покажу, где лучше встать и что делать. — Может, не стоит, Солли? — Там разберемся, не переживай. Девчонку захочешь, и не на то пойдешь. — В гробу я видел девчонок. — Это потому, что ты сейчас расстроен. Все уладится, вот увидишь. — Я не расстроен. — Рассказывай. Я же понимаю, каково тебе тут. — Ничего ты не понимаешь! — Слушай, не злись. А ты правда Альгер? — Начинается. Какая разница, Альгер я или нет, если мне приходится торчать тут без гроша в кармане и уповать лишь на милость настоятеля? — Он добрый, только замкнутый очень. Ничем его не проймешь. Ни один мальчик не может похвастаться, что был с ним. — Многие пытались? — Тут все спят и видят, как бы с ним… ну, этого… Короче, спят и видят, что с ним спят. А толку? Он со всеми одинаково ласков, вроде как всех любит, а подойдешь ближе — стена. Непробиваемая. — Ты сам-то пробовал? — Много раз. Бесполезно. Пойдем, одежду тебе форменную раздобудем. Какой у тебя красивый плащ! Из дома? — Нет, Отец Марк одолжил. — Ничего себе. А говорили, он скуповат. — Не замечал. — Ну, с тобой-то он, конечно, по-другому себя ведет. — С чего бы это? — С того, что ты королевский сын, все знают. — Прекрати, Солли. — Молчу-молчу. За неимением сутаны мне выдают черную хламиду, именуемую форменной одеждой. Явно поношенную, но чистую. — Здесь за этим очень строго следят, — говорит Солли, — пусть старая, но чтобы ни одного пятнышка не было. — И как вы умудряетесь блюсти чистоту в таких условиях? — язвлю я. — В каких «таких»? Нормальные условия, — обижается Солли, — по-твоему, мы свиньи и не моемся никогда? — Я этого не говорил. Тазик маловат показался, и воды много в кувшин не влезет. — Тазик не для того придуман, чтобы целиком в него нырять. Нечего дразниться. Вот встанешь пару раз ни свет ни заря, поймешь, что перед занятиями особо размываться некогда. За опоздания тут наказывают, между прочим. Меня гораздо больше заботит другое. — Солли, а двери келей действительно никогда не запираются? — Тут это запрещено. Никто не должен запираться. Даже на ночь. — Когда же вы бываете одни? — Почти никогда. Если только найдешь укромное местечко в саду. Но это летом, сейчас все как на ладони, ты сам видел. Тут с уединением неважно обстоят дела. Старшим мальчикам и так везет. Мы живем по двое, а те, кто помладше, ютятся в спальнях человек по десять-пятнадцать. Два ряда кроватей, все на виду, чтобы не баловались и глупостей не делали. Всякое бывало. Это мы, старшие, ко всему привыкли и много чего видели, а мелкие по дому скучают, и порядки им кажутся слишком строгими. Несколько лет назад, когда народу здесь было не так чтобы много, младших селили по четверо-пятеро. Не знаю, что произошло, нам подробности не докладывали, но одного мальчишку нашли однажды утром повешенным прямо в комнате. И ведь никто не проснулся, представляешь? С тех пор малышей стараются собирать вместе. Чем больше людей в одной комнате, тем вероятнее, что кто-то услышит. «Вот и у меня возникает желание повеситься». — Но я это не к тому рассказываю, что здесь жить нельзя, Гленн. Очень даже можно, и неплохо. Мы всегда договариваемся друг с другом: если тебя ночью навестит гость, я могу переночевать в другой комнате или, в крайнем случае, сделать вид, что молюсь. Грехи у меня тяжкие. Только проведя всю ночь в часовне, можно их замолить. И так по очереди. Сегодня я освобождаю место, завтра ты. — Боюсь, Солли, у меня по ночам гостей не будет. Но если тебе нужна спальня– пожалуйста, я где-нибудь погуляю. — Постарайся не нарваться на дежурных. Братья-монахи приглядывают за нами. Договориться с ними можно, но некоторые больно уж строгие. Куда идешь, зачем и почему. И еще проследят, чтобы вернулся. Все им надо знать. В комнаты они обычно не заглядывают, надо только тихо себя вести. Главное — не столкнуться с ними по дороге. Но это в случае, когда встречаешься с семинаристом. Если с преподом — тут все обстоит иначе. Во-первых, у них свой корпус, а некоторые и вовсе живут в городе. Когда учитель западает на мальчика, тому, считай, повезло. Ужином накормят и в теплой постельке оставят. Только утром вставать приходится пораньше, чтобы вовремя вернуться. — Часто преподы приглашают мальчиков? — Довольно часто. Они, в большинстве своем, монахи. Город небольшой, связываться открыто с девками опасно, начальство может не понять. С мальчиками проще, они сами заинтересованы и жаловаться не станут. — У всех есть любовники? — В семье не без урода. Латинян наш ни с кем не встречается. Редкостная сволочь. Уже высох весь от воздержания, характер ни к черту. У него одно развлечение — розги. Стоит что-то не выучить или неправильно ответить, пожалуйте вперед и протяните руки. Хоть бы он ноги протянул, гад. Ей Богу, он каждый раз кончает, когда лупит семинаристов. Иначе я вообще не понимаю, зачем он это делает. — Что ж его не соблазнит никто? — Ты сперва посмотри на него, а потом предлагай. — Страшный? — Скелет ходячий. Увидишь. Ой, слышишь колокол? Жрать пора, побежали. — Разве меня не представят? — Завтра на занятиях. Сейчас не до того. Вашество занят, после обеда все сядут за уроки, а едим мы молча, поскольку во время трапезы один из нас читает молитвы. — Весь обед? И голодным ходит? — Нет, его потом кормят на кухне. Это даже здорово, потому что там много чего остается, и можно взять добавки. Хватит болтать, опоздаем. Мы бежим к трапезной. У дверей уже построились семинаристы. Я ощущаю на себе десятки оценивающих взглядов, но вопросов мне не задают. Пока. Двери открываются. Легко преодолев затор в дверях, Солли ловко подталкивает меня к длинному столу у окна, расположенному подальше от преподавательского. Места эти, как видно, пользуются наибольшей популярностью. Трапеза, следующая за долгой молитвой, слов которой я не знаю, проходит в относительной тишине, хотя я быстро замечаю, что семинаристы умудряются общаться друг с другом, почти не раскрывая рта. Усвоить эту науку оказывается несложно. — Кормят тут хорошо, — шепчет Солли, — с тех пор, как настоятель распорядился, чтобы ученики и учителя ели из одного котла. Еда не отличается изысканностью, но вполне терпима. Со своего дальнего места я осторожно разглядываю преподавателей. Латинянин выделяется среди других. Как ни странно, он нравится мне с первого взгляда. Очень худой и высокий, он похож на безумного монаха-фанатика. Такие проповедуют на площадях больших городов перед толпами, доводя те до исступления, и сами впадают в религиозный экстаз сродни чувственному удовольствию. Темные пронзительные глаза на бледном лице. Неудивительно, что его здесь боятся. Под таким взглядом чувствуешь себя виновным даже в том, чего никогда не совершал. Левая рука латинянина не движется и висит плетью вдоль тела. — Что с ним? — одними губами спрашиваю я. Солли ловит мой взгляд и понимающе кивает. — От злости отсохла. — Так не бывает. От злости ничего не сохнет. — Верно тебе говорю. Она у него совсем не действует, но он и правой прекрасно справляется. — Ты давно его знаешь? — Пять лет. Приперся, смерть, на нашу голову. Ходят слухи… ладно, потом расскажу. — А этот? — я чуть заметно киваю на стройного темноволосого преподавателя в черном бархатном костюме. — Пират? Испанский и итальянский. — Почему в светском? — Он не монах. Мирянин. Вот у кого, должно быть, не один и не два фаворита. Испанец, красавец-флибустьер, не переставая меланхолично жевать, обводит трапезную скучающим взором. Смуглое горбоносое лицо с узкой клиновидной бородкой дышит жаждой романтики и приключений. Он весь будто создан из свежести морского бриза, соленых брызг, южного солнца и аромата зрелых апельсинов. — Скучный зануда с претензией на изысканность, — комментирует Солли, — был я с ним как-то. Всю ночь стихи мне читал на испанском. Про любовь, вроде, я не все понял. Кончилось тем, что я, в конце концов, не выдержал и уснул. Так до дела и не дошло. Хорошо хоть зла не держит, особо не цепляется. — Много у него любовников? — Много, да никто его не хвалит. У него на почве романтики разум совсем помутился. Все о высоком, о поэзии, о любви возвышенной. Серенады и розы. А чтобы мечом помахать… Не знаю, довелось ли кому-то его вообще увидеть. — Не может? — Не пойму. Никто не понимает. Странный он. — А… — я указываю глазами на монаха, сидящего по правую руку от испанца. — Это регент. С ним все в порядке. Отличный дядька. — Больно благостный. — Такой и есть. Не сомневайся. Рот не разевай. Все места заняты на сто лет вперед. — Добрый? — Не то слово. Не жадный. Одним словом, ангел. Мне всегда казалось, что люди с ангелоподобной лубочной внешностью — черти, живущие в тихих омутах. Видимо, регент редкая птица, и оперение его соответствует внутреннему содержанию. Бывает же. Он довольно молод, не больше тридцати. Яркие голубые глаза и вьющиеся белокурые волосы делают его похожим на ангела, разве что у ангелов не бывает нежного девичьего румянца. — Гленн, ты петь умеешь? — теребит меня Солли. — А что? — В хор берут только тех, кто хорошо поет. — Умею. — Везет тебе. А мне медведь на ухо наступил. — Не болтайте, мальчики, — делает нам замечание регент. Наши взгляды пересекаются, и мы оба непроизвольно улыбаемся. Что ж, с этой стороны угрозы я не чувствую. Воистину он добр. Рассмотреть остальных преподавателей я не успеваю, так как трапеза быстро заканчивается. — Пойдешь в библиотеку? — спрашивает Солли. Я представляю любопытные взгляды и вопросы семинаристов. Не сегодня. Я не готов. — Почитаю в комнате. — Околеешь. — Ничего. Какое счастье остаться одному! В комнате не жарко, но плащ, одолженный Отцом Марком, спасает от холода. Жаль, что нашим вечерним беседам пришел конец. Не годится небожителю знаться с семинаристом. Однако мне есть чем заняться. Проклятые двадцать страниц богословия никуда не денутся и сами в голове не улягутся. Попробуем почитать. Боже, как скучно! # Весело становится сразу после ужина. На выходе из трапезной я ощущаю сильный толчок в спину и отлетаю к стене, ударяясь плечом. — Какого черта? — Смирение, Альгер, — следом за мной из трапезной выходит гороподобный парень. — Для начала, здравствуй, Ульрих. Ошибиться невозможно. Тот, кто хоть раз слышал про Ульриха, не спутает его ни с кем. В нем нет величия и жуткой красоты волны цунами, описанной Марком, но грубой бездумной силы предостаточно. Будучи на две головы выше самых старших юношей, он занимает весь дверной проем, от стены до стены. «Еще застрянет», — проносится в голове, хотя, видит Бог, мне не до ехидства. Несмотря на то, что Ульрих чисто одет, а его короткие волосы аккуратно причесаны, назвать его человеком язык не поворачивается. Ни тени мысли в близко посаженных темных глазах. Он напоминает мне мертвого Адама — ходячая человекоподобная оболочка без внутреннего света. В детстве я читал про огромных обезьян, живущих в далеких тропиках. Они создают семьи, уклад которых отдаленно напоминает человеческий. Питаются кореньями и фруктами, но не брезгуют мясом. Бывали случаи, самцы воровали женщин из деревень, и оставалось только догадываться (а я догадывался), что они с ними делали. Сам не видел, врать не буду, но кажется, в любой такой обезьяне больше разума, чем в стоящем передо мной семинаристе. — Здравствуй, Альгер. Подеремся? — Давай. Не хватало только в первый же день опозориться перед всеми. Несмотря на впечатляющие размеры Ульриха, я почти спокоен. Битва не будет долгой. Сейчас он приложит меня головой о стену, и на этом все закончится. Секундная боль, черный провал забытья, несколько дней в постели. Возможность поговорить с Отцом Марком. Даже в этой истории можно при желании найти положительные стороны. — Не трогай его, Ульрих. Между нами возникает необычная фигура в сутане. Никогда не видел таких людей. — Джозеф… — в окружившей нас толпе проносится удивленный шепот. Шириной плеч Джозеф превосходит Ульриха. Могучие мускулы рук натягивают ткань рукавов так, что она вот-вот расползется по швам. На груди под одеждой бугрятся квадраты мышц. Некрасивое смуглое лицо с тяжелым подбородком напоминает высеченные из камня черты языческого идола. Падающие на лоб густые черные волосы погубили немало расчесок, в неравном бою оставивших в них свои зубья. Чудовище… Торс Джозефа мощен и внушителен, и я не сразу осознаю, что семинарист значительно ниже всех собравшихся. Редкая диспропорциональность его фигуры заключается в коротких, изогнутых колесом ногах. Это заметно даже под широкими полами сутаны, и я с трудом представляю, как он выглядит в штанах. Как он вообще ходит? Черт его знает, но держится Джозеф очень уверенно. Скала, с места не сдвинешь. Глядя на стоящих друг против друга гигантов, я ощущаю себя крохотной жемчужиной, за которую вступили в битву два дракона. Если они сцепятся, зрелище будет жестоким и страшным. Неизвестно, кто победит. — Коротконожка, — цедит сквозь зубы Ульрих, но как-то неуверенно. Это слышат все, и в рядах семинаристов снова слышится шепот. Джозеф не тратит время на препирательства. Его огромный кулак мгновенно врезается в солнечное сплетение Ульриха, сгибая того пополам. «Пришел. Увидел. Победил». Надо будет выучить, как это звучит по латыни. Бой, не начавшись, заканчивается. Если преподаватели имели намерение вмешаться, им бы не хватило на это времени. — Зайдешь в гости? — вопросительно кивает мне Джозеф. Я молча иду за ним. Непривычно быть главным призом в битве титанов. Непонятно, что за этим последует. Как бы там ни было, отказаться от приглашения я не имею права. Комната Джозефа ничем не отличается от нашей с Солли, разве что подоконник завален кованными вещицами, среди которых я различаю удивительной красоты розу. — Брысь, — добродушно командует Джозеф сидящему на постели соседу, и тот мгновенно испаряется, — пить будешь? — Буду. — Я — Джозеф, — еще раз представляется гигант, доставая из-под кровати бутылку вина. — А я — Гленн. — За это и выпьем. Джозеф разваливается на соседской кровати. Оценив расстояние между нами, и уверившись, что участь несчастных деревенских женщин меня, по крайней мере, прямо сейчас не постигнет, я решаюсь задавать вопрос. — Откуда вино? Спер из ризницы? — Зачем? Купил в городе. Нас никто не обыскивает по возвращении, хотя на рожон лезть не стоит. Откровенно таскать бутылки не советую, втихаря — пожалуйста. — Боюсь, мне это не грозит. — Почему? Праведник? — Праведник, коль денег нет. А ты как умудряешься? — Мне из дома присылают кое-что. — Но, Джозеф, если у тебя есть дом и деньги, отчего ты здесь? — В семинарии? Брось, Гленн, это не приют для бездомных и не богадельня. Сюда многие хотят попасть. — Это я уже слышал. Почему ты хочешь стать священником? — Как тебе сказать… Я младший сын в семье. — А титул? — Имеется. Не в этом дело. Даже если представить, что состояние разделят поровну, и мне хватит денег на жизнь и развлечения, какой из меня блестящий кавалер? Ты ноги мои видел? Любой со смеху помрет, если я начну в чулках по балам скакать. — Я бы не решился смеяться над тобой. — Теперь мало кто решается. Раньше бывало. Я в кузнице часто работаю, там волей-неволей станешь сильным. Только что же я, появлюсь в свете и начну молотить всех, кто косо посмотрит? Это уже не бал будет, а кулачный бой. Ты, кстати, почему драться не учишься? Пригодится. — Я хорошо фехтую, Джозеф. — На кой тебе тут фехтование? Кто тебе шпагу выдаст? Даже если я сделаю, у тебя ее сразу отнимут, наподдадут и выставят вон. — С Ульрихом мне все равно не тягаться. — С Ульрихом — да. Но тут и других хватает. — Мне показалось, он тебя боится. — Побаивается. Было дело, двинул ему пару раз, чтобы не цеплялся. — Сдачи получил? — Не особо. Он туго соображает, пока развернется, пока подумает, куда ударить… Ты с ним лучше не связывайся. Начнет приставать, скажи мне, я его поколочу. — Почему ты меня защищаешь? Джозеф пожимает плечами. Видимо, он и сам еще не разобрался, почему. — А эти штуки на окне — твоя работа? Можно посмотреть? Я осторожно беру в руки железную розу. Каждый лепесток на своем месте, пара чуть надорвана, словно цветок выстоял на сильном ветру. Крошечные шипы на стебле выглядят, как настоящие. — В подарок кому-то делал? — Да нет. Кому мне дарить? — Иногда мне кажется, что эта семинария — настоящий Содом. Все со всеми спят, у всех есть любовники, преподы меняют мальчиков как перчатки. — Не преувеличивай. Не все. Ты меньше Солли слушай, у него одно на уме, только о любви и говорит. Глупости это все. Я вот сам по себе, никого в постель не тащу, как видишь. «Кто ж с тобой пойдет?» — думаю я, но тут же стыжусь своей мысли. Почему не пойдет? Джозеф, конечно, некрасив, но спокойная сила, исходящая от него, внушает уверенность и чувство безопасности. Только вот… (перестань пошлить, Гленн!) там у него все как сверху или как снизу? Ах, как же я неосторожен! Забыл, что старшие мальчики через год сами станут священниками, и в душах их худо–бедно учат читать. Опять я думаю слишком громко. Джозеф пристально смотрит мне в глаза. — По-твоему, я урод? — Нет. Ты сильный, — я говорю совершенно искренне, — ты похож на Гефеста. Такой же мощный и мрачный. Думаю, многие почли бы за честь любить тебя. — Таких, как я, никто не любит. — Ты сам себе это внушил, и сам всех отталкиваешь. — Хватит, Гленн, проехали. Не лезь с утешениями, мне и Вашества хватает. — Ты с ним общаешься? — Иногда. — Хочешь стать его учеником? Я слышал, все хотят. — Нет, не хочу, хоть он и намекал, что это возможно, и его моя кандидатура устраивает. Я хочу быть Великим Инквизитором. — Прямо-таки великим? — Не сразу, конечно. Сначала надо поучиться. Я поеду в Рьян после семинарии. Надеюсь, Вашество даст мне кое-какие рекомендации, а там уж я сам. — Почему инквизитором? — Потому что… Хочу — и все. — Я бы тоже хотел. — Там вкалывать много надо, не только головой работать, но и руками, да и сама работа не больно чистая. Вряд ли тебе подойдет. — По-твоему я неженка? — Конечно. — Пользуешься тем, что я не могу тебя поколотить? — А ты попробуй. Метнувшись к лежащему Джозефу, я изо всей силы бью его кулаком в живот и вскрикиваю от боли. Рука налетает на каменную стену и расплющивается об нее. — Господи, что у тебя там? Железные вериги? Джозеф хохочет во все горло и демонстрирует свой голый, ничем не защищенный живот. — А еще туда же, не неженка. Не умеешь, не берись. — Ну, знаешь, — мне становится обидно, — нечего передо мной хвалиться. Не много чести быть сильным, когда ты на два года старше. — Не обижайся, — Джозеф встает и наливает еще вина, — я бы с радостью с тобой поменялся. Ты вон какой красивый, не то, что некоторые. Давай мириться, Альгер. — Почему ты называешь меня Альгером? — Тебя называли Альгером, когда ты только появился, и мы даже имени твоего не знали. Не обращай внимания. Воспринимай, как должное. Думаю, Ульриха больше всего злит, что ты сын короля. — Для меня это скорей трагедия. — А для него — повод для зависти. При всей своей силище, простолюдином он был, простолюдином и останется. Говорят, папаша сначала хотел его женить на знатной, дав большие деньги за титул, но дурных не нашлось. На него посмотришь — никаких денег не захочется. Бедные невесты не знали, как ноги унести. Тогда его в семинарию пристроили. Но, ты же понимаешь, невысокий сан, а до епископа он никогда не дорастет, и титул — разные вещи. Берегись его. Он всех ненавидит, а тебя особенно. — Хорошенькое дело. — Ничего. Держись со всеми и ко мне поближе. К старшим в комнаты не шляйся, особенно после отбоя, и на провокации не поддавайся. Делай вид, что не слышишь. Предложит драться — разворачивайся и уходи. — Что обо мне скажут? — Скажут, что ты не такой идиот, как Ульрих. Ладно, Гленн, тебе пора. Не годится соседа за дверью держать. Он, бедолага, небось, извелся. А нам еще эту хрень, прости Господи, с испанского к завтрашнему переводить. — Много? — Два листа, мать их. — Зови соседа, я вам переведу. — Соображаешь, что ли? — Немного. В совершенстве, — я улыбаюсь. — Ого! Давай! Сосед Джозефа, сильный молодой юноша с открытым лицом, похожий на викинга, от помощи не отказывается. Мы управляемся с текстом за полчаса, и я дольше жду, пока они записывают под диктовку, чем трачу время на перевод. — Заходи еще, Альгер, — на прощание викинг протягивает мне руку, — всегда рады. Если что понадобится — не стесняйся. Джозеф молча достает с подоконника розу и подает мне. — Не надо! Я от чистого сердца… — Бери. Вижу, что тебе понравилась. Все равно валяется без дела, я потом еще сделаю. — Спасибо, — ни одна из фамильных драгоценностей не доставляла мне такого удовольствия. — Проводи его, Джозеф, — говорит сосед, разбирая ко сну постель, — поздно уже. Мало ли… — Пошли, Гленн. Мы расстаемся на пороге моей кельи и пожимаем на прощание руки. — Куда ты пропал? — Солли хватает меня за плечи так, словно я вернулся из огненной пещеры горного дракона, — я за тебя беспокоился! — Уймись, Солли, ничего не случилось. Зашел в гости к Джозефу. — А это что? — он с изумлением смотрит на цветок. — Роза. — Роза? Из тех, что Джозеф делает? — Ну да. — Что у вас было, Гленн? Я никому не проболтаюсь, ты только расскажи! Он никому ничего не дарит, хоть его и просили. Что ты ему сделал? — Поцеловал нежно во всяких местах, и потом… ах, Солли, мне неловко рассказывать! — Так я и знал, так и знал, что он на тебя глаз положил! А еще тихоней прикидывался. Не трогайте меня… Когда только успел? Гленн, какой у него? Большой или маленький? — Да ты что, Солли, мы испанский переводили. — Испанский? Не французский, случайно? О, эти французские поцелуи! — Понятия не имею, о чем ты. — Шутишь? — Правда. Ничего у нас не было. — Так-таки? — Клянусь тебе. Солли с сомнением качает головой. — А все же Джозеф подарки не раздаривает. Не хочешь говорить — не надо. Меня в гости нынче зазвали. Я возьму твой плащ, Гленн? Он тебе ночью не нужен? — Бери. Солли быстренько, без лишних слов, накидывает плащ и поправляет волосы, глядя в невесть откуда взявшееся маленькое зеркальце. — До завтра. Утром вернусь. Тихоня… Лежа в темноте, вспоминая со смехом и долей смущения наш разговор с Солли, я понимаю, что он мне ни капельки не поверил.