Tabula Rasa

На правах Господнего чуда я живу в монастыре уже две недели. Вначале было непросто — я с трудом вставал и мог провести на ногах не больше минуты от слабости, но потом дело пошло быстрее. К концу второй недели я с легкостью передвигаюсь по комнате и отчаянно скучаю. Кожа на руках и ногах приобрела обычный цвет, не отличить от остальной, ногти выросли и выглядят так же, как у всех нормальных людей. Даже лекарю прискучило каждый день ощупывать мои пальцы, и он окончательно свыкся с фактом свершившегося чуда. Жизнь в монастыре течет тихо и размеренно. Здесь принято рано ложиться спать, чтобы успеть выспаться до начала ночной службы. Я никак не могу к этому привыкнуть, тем более что вставать среди ночи мне не надо. И не я один. Отец Марк заходит ко мне каждый вечер, через час после отбоя, а то и позже. Мы вместе ужинаем, порой беседуем, иногда играем в шахматы. В карты лекарь со мной принципиально не играет. Говорит, взять с меня нечего, а игра без денег — даром потраченное время. На войне ему, должно быть, доводилось выигрывать изрядные суммы, но война — вечное табу в разговоре. Порой я задаюсь вопросом, отчего он проводит со мной так много времени? Неужели ему не с кем поговорить? В монастыре наверняка найдется множество умных взрослых монахов. Почему он не идет к ним? Иногда у меня возникает крамольная мысль: что, если он впал в грех гордыни и не хочет общаться ни с кем, кроме настоятеля и особы королевской крови? Всякий раз я одергиваю себя. Настоятель — да. Любой почтет за честь быть рядом с ним. А я? Кто я вообще такой? Обычный граф без средств к существованию, живущий в монастыре из милости. Мало ли в Альгерте дворян? Гораздо больше меня тревожит вопрос, что будет дальше. Рано или поздно мне придется выйти за пределы кельи. Или не придется? Не заманил ли я сам себя в ловушку? Не превратится ли пребывание в святых стенах в вечное заточение? Для Альгерты это было бы хорошо. Во все времена в монастыри ссылали на вечное поселение неугодных наследников, жен, бывших фаворитов. Думается мне, там с ними обращались неплохо, но тюрьма есть тюрьма. Я отваживаюсь спросить лекаря: — У настоятеля есть планы в отношении меня? Он пожимает плечами. Вроде искренне. — Не знаю. Он мне о них не рассказывал. — Почему его так давно не видно? — Он уехал в Рьян. Вернется не раньше, чем через неделю. — Отец Марк, пожалуйста, ответьте. Мне неспокойно. Он ведь оставил какие-то распоряжения? — Да какие, собственно, распоряжения? Сказал, присмотри за ним. Лечи хорошо. Корми вкусно. — Можно мне выйти отсюда? — Куда? — В коридор хотя бы. — На тот момент, когда настоятель уезжал, ты еще сидеть-то толком не мог. Никто не ожидал, что ты поправишься так быстро. Вероятно, поэтому он ничего не сказал. — Так можно? — Что хорошего в коридоре? — Я засиделся тут. — Неймется ему. Ладно, хочешь, прогуляемся по коридору. Только не шатайся там днем и без меня. — Почему? — Ты сам-то как думаешь? — Я пленник? — Глупости. Какой ты пленник? Думаю, настоятель еще не решил, что с тобой делать, и тянет время. А вообще, знаешь, у него и без тебя забот хватает. — Святой Отец… — Перестань метаться по келье аки тигр. Ничего с тобой не случится! После всего произошедшего он вроде как несет за тебя личную ответственность. А это немало, черт побери! Ты, мать твою, местное чудо в перьях. Никто не станет топить тебя в реке как котенка. Нет бы радоваться. Сиди, читай книжки целыми днями. Ни тебе работы, ни молитв, ни постов. Когда еще такой шанс представится? — А монахи чем занимаются? — Когда не молятся и не жрут — пашут, как лошади. Не все, конечно. Иногда один заболеет — другим завидно становится. На монастырь будто мор нападает. В какую келью не войдешь — везде болезные. Буквально при смерти. И мне, вместо того, чтобы делом заниматься, приходится выводить их на чистую воду. Невеселое это занятие, доложу я тебе. Так что предупреждаю заранее: захочешь бить баклуши, так и скажи, хочу бить баклуши. Нечего больным прикидываться. В дверь тихонько скребутся. — Кто там еще? В образовавшуюся щель просовывается уже знакомая мне темная голова. — Отец Марк! — Что тебе, Солли? — У меня живот болит. Можно мне лекарство? — Щас у тебя еще и задница заболит. Марш в постель! — Ну пожалуйста. — Десять раз Аве, и все пройдет. Брысь отсюда! Дверь закрывается. Лекарь закатывает глаза. — Любопытный гаденыш. На что угодно готов, только бы в щелку подсмотреть. — Может он и вправду болен? — Болен, как же. Вчера он шахматы мне предлагал сюда донести. Именно сюда и именно шахматы. В другое время, если помощь нужна — не допросишься. — Кто он, Солли? — Семинарист. — Тут есть семинария? — я смутно припоминаю, что Ветер упоминал о ней. — Одна из лучших в Альгерте. Сюда и раньше-то все стремились попасть, а теперь и вовсе с ума посходили. — Почему? — Из-за епископа. Все хотят найти местечко поближе к будущему кардиналу. — Очень почетно? — Конечно. Но не только это. Каждый надеется, что именно его выберут преемником. — Преемником? — Ты разве не знаешь? У любого кардинала существует ученик или несколько учеников, из которых он впоследствии готовит себе смену. Одобрение Рима требуется в любом случае, но Риму выгодно, чтобы общая политика страны существенно не менялась, и все шло своим чередом. Семинаристы из кожи вон лезут, чтобы их заметили. Они, дурачки, не понимают, как сложен и опасен этот путь. — В каком смысле, опасен? — По-настоящему. — И что же делают с учениками? — Много будешь знать, скоро состаришься. Спроси у настоятеля, если тебе интересно. Только не советую, он все равно не скажет. Это великое таинство. — Как в древних странах? — Вроде того. Прекрати, Гленн, я и так наговорил достаточно. Давай не будем развивать эту тему. — Не будем, раз вы не велите. Я про Солли спросить хотел. — Понравился? Он многим здесь нравится. Здорово ты его напугал. Он несколько дней потом шарахался от малейшего шороха. Солли — парнишка славный, хоть и шлюховатый. — Шлюховатый? Тут есть женщины? — Опомнись, сын мой, это мужской монастырь. Впрочем, Солли это никогда не мешало. — Давно он тут? — Буквально с рождения. Ему и нескольких месяцев не было, когда мы нашли его у ворот монастыря. Добрый мальчик, правда, учится из рук вон плохо и очень любит прибедняться, мол, все меня хотят, а я, маленькая овечка, не знаю, как отбиться. Проблемы с учебой он решает более или менее успешно, и догадываюсь, в чьих постелях, но это не мое дело. Каждый выживает, как может. — Здесь допускается содомия? — Содомия! Где ты выучился так высокопарно выражаться, Гленн? А вначале на ханжу не походил. — Я не ханжа. Просто мне казалось, что монахи… — Такие же люди, как все остальные. Иногда им становится невмоготу. В некоторых случаях они влюбляются по-настоящему и остаются вместе на всю жизнь. На это все смотрят сквозь пальцы. Лично я считаю, что Господь создал людей разными, и нечего устраивать публичное побивание камнями. Но ты, наверное, слышал, что меня здесь величают безбожником. — И что вас любит настоятель, тоже слышал. — Не в том смысле. Мы давние друзья. Я уже служил в монастыре, когда он поступил в семинарию. Ему тогда лет десять было, не больше. Нам многое вместе пришлось пережить, и вначале, и потом, когда он стал учеником… Между нами существует негласная договоренность: я не треплюсь про его слабости, а он позволяет мне малую толику ереси. — Мне кажется, у настоятеля нет слабостей. — Так многие думают. Возможно, они не совсем правы, но я не намерен это обсуждать. Что касается тебя, Гленн, то абсолютную безопасность я бы тебе не гарантировал. В одном ты можешь быть уверен: епископ никогда, ни своими, ни чужими руками не зарежет тебя исподтишка в темном коридоре. Что придет в голову другим обитателям монастыря, не знаю. За них не поручусь, извини. — Уже что-то. — Чем богаты. В дверь снова стучат. На этот раз появляется служитель в сутане. — Не могли бы вы подойти в спальню младших семинаристов, Отец Марк? Боюсь, у нас неприятности. — Все живы? — Все, но у одного мальчика, похоже, сломана рука. — А главную неприятность зовут Ульрих Энтон, полагаю? — Вы же знаете, Святой Отец. — Я прекрасно знаю, кто такой Ульрих. Сейчас иду. Но прежде ответьте мне на один единственный вопрос, брат Ансельм. — Слушаю, Святой Отец. — Почему вы не в состоянии навести в этой богадельне порядок? — Мы пытались… — Пытались?! — голос полководца оглушительно гремит, — если бы вы действительно пытались, а не резались в кости, ничего бы не случилось. Уму непостижимо! Каждую ночь одно и то же! — Простите, Отец Марк… — Ульриха — в карцер. — Мы не имеем таких полномочий. — Я сказал, в карцер. Немедленно. Вы предлагаете мне самому препроводить его туда? — Отец настоятель велел проявлять снисходительность… — С Отцом настоятелем я сам поговорю. Чтобы Ульрих через минуту сидел под замком! Будет выступать, объявите, что это мое распоряжение. Свободны! Лекарь сметает в коробку шахматные фигуры. — Так всегда, стоит начать… Ложись, Гленн, не жди меня. Сегодня придется повозиться. И закрой за мной эту чертову дверь. Проходной двор, а не келья. — Вы придете завтра, Отец Марк? — Приду. Что забоялся? Обычная история. Нет с ними покоя. # Но приходит он только через день. — Что пьешь, салага? Вино? Логично, я же тебе и прописал. Ты почитаешь старших, Гленн? Мне очень хочется спросить, в своем ли он уме, но позволить подобную дерзость не пришло бы в голову даже безумцу. — Молчишь. Вижу, что не очень. Будем учиться. Дай сюда стакан. Я протягиваю свой стакан, стараясь, на всякий случай, держаться от полководца подальше. Проглотив залпом остатки вина, он падает на стул. — Зверинец, а не семинария. — Вы… устали? — Конечно, устал, полночи не спал. Да и накануне тоже. — Рука здорово сломана? — В двух местах. И помимо руки… Мальчонку бы домой отправить, но куда посередине учебного года? Надеюсь, отойдет. Черт бы побрал Ульриха! — Кто такой Ульрих? — Ублюдочная скотина. Эдакий амбал без мозгов. — Как же он без мозгов в семинарии учится? — Папаша у него богатый. Сам лавочник, а сыночка решил в люди вывести. Я говорил, что толку не будет, но он жертвует на монастырь огромные деньги. Куда денешься? Хорошо только то, что его чадо у нас последний год. Когда это закончится, я упаду на колени и возблагодарю Святую Деву. Главное, чтобы за оставшееся время он никого не убил. — Часто дерется? — Он не дерется, Гленн. Я не против хорошей драки. Нет ничего дурного в том, что мальчишки помашут кулаками, выяснят, кто сильней, а заодно и пар выпустят. Только он не дерется. Он уничтожает, по стенке размазывает. Знаешь, на что это похоже? Был я как-то миссионером в южных землях. Что рот раскрыл? Я много глупостей в своей жизни делал. Так вот, повезло мне застать время Большой Волны. Это аборигены ее так назвали, и, пожалуй, очень точно. Как-то с утра решил я съездить к океану, искупаться. Вода там всегда теплая. У нас зима стояла, снегу по колено, а у них — рай земной. Пальмы кругом, цветы невиданные. Здесь таких красок нет. Разве что… Были там кусты с цветами, похожими на большие колокольчики. Красные, будто кардинальская мантия. Только с ней и можно сравнить. В тех краях их заваривали кипятком, и получалось что-то вроде кислого компота. Жажду здорово утолял, хоть и кислятина порядочная. В то утро особенно жарко было. Думаю, когда еще доведется в волнах побарахтаться? Дикари подождут, куда денутся? Они и так-то не особо мне верили. У них свои местные боги были, привычные. Зачем им шило на мыло менять? Я им о безграничной любви Господней, а они в ответ — это понятно, добрый бог всякому нравится, только как же он нам соседей повоевать поможет, раз всякую тварь возлюбить следует, будто самого себя? И где он сто глаз возьмет, чтобы за всем уследить, и за урожаем, и за войной, и за продолжением рода? Вроде дикари, а вопросы правильные задавали, не сразу найдешь, что ответить. В общем, взнуздал я лошадку и отправился к океану. Лошадка у меня отличная была. Зебра. Знаешь, кто такие зебры? Это звери такие. На лошадь похожи, только дикие и все в черно-белую полоску. Так они мне нравились, что я лошадь свою решил в их честь назвать, тем более, она вороная была, с белой звездочкой. — Вы ее у местных купили? — Да, но после увез в Альгерту. — Неужели аборигены ездили верхом? — В том-то и дело, что нет. Лошадка от моего предшественника, миссионера, осталась. Он, бедолага, помер от лихорадки, не сладил с местным климатом. Что делать с лошадью, дикари не представляли. Соорудили для нее нечто вроде сарая, кормили исправно. Невдомек им было, что лошади без бега с ума сходят. Вот и эта чудить начала. То ржала по ночам, то стены копытами крушила. Местные решили, злой дух в нее вселился. Убить побоялись, вдруг проклятье на деревню падет? Так и мучились, пока я купить ее не предложил. Они готовы были ее бесплатно отдать, только забери, но брать коня даром — примета плохая. Предложил я за нее две крошечные бусинки, и мы ударили по рукам. — Не пожалели, что купили? — Что ты! Знаю, неправильно это, и души у зверей нет, но, веришь ли, я до сих пор Богу молюсь, чтобы ей на том свете хорошо жилось. Она мне жизнь спасла. — Как? — Подъезжаю я к океану и вижу — что-то не так. Не бывало еще такого отлива. Все дно, сколько не смотри вперед, голое, без воды. И волны ушли далеко, не сыщешь. Все рифы на виду, каждый камешек можно в руки взять. Присмотрел я до этого на глубине раковину. Большую и белую-белую, как подштанники у невест Христовых. Когда солнечный луч на нее попадал, она аж светилась вся. Но не достать, черт, глубоко. Я много раз пытался нырять, все без толку. В ту пору нравился мне один мальчик, из местных. Только учти, я тебе этого не говорил, а ты не слышал. Понял? Мне подумалось тогда — он порадуется, если я сделаю ему подарок! И тут гляжу — вот оно, дно, бери, что угодно. Засмеялся, дурак, и только собрался спешиться, как Зебра моя развернулась и понесла. Никогда раньше с ней такого не бывало. Сколько я ни пытался остановить ее, сколько бы ни кричал — бесполезно. Неслась, будто черт от ладана, сам дьявол ее бы не догнал. В итоге я плюнул на все, думаю, ну что теперь? Остановится же она когда-нибудь. Прыгать — шею свернешь. Будь что будет. Миновала она деревню, доскакала до гор и, не останавливаясь, вверх, вверх, пока до вершины не добралась. И там встала. — Страшно было? — Не очень. А вот потом действительно страшно стало. Постоял я немного, отдышался, попытался понять, чего Зебра испугалась. Посмотрел на океан. Что за черт? На горизонте словно гора поднялась во все небо шириной. Я даже поначалу не сообразил, что это такое. Будто стена надвигалась на берег. И еще вокруг стало тихо. Ни единого звука, словно все живое вымерло. Это странно, когда мир вокруг тебя молчит и не движется. Только стена приближается с горизонта, и Зебра подо мной дрожит. Знаешь, когда в бою воины орут во все горло, это не страшно. Общий гвалт увлекает тебя, ты летишь в потоке, и понимаешь, что делать. Но стоит оказаться одному в тишине, ты мигом теряешься. Где враг? С кем сражаться? — Почему вы не поскакали дальше? — Я бы не смог. Даже не думал об этом тогда. Ни о чем не думал. Есть такие вещи, Гленн, вид которых завораживает, как бы ужасны они не были. Мы стояли и смотрели, пока эта стена не превратилась в гигантскую волну и не хлынула на берег. — Что вы почувствовали? — Облегчение. Невыносимо ждать неизвестно чего в тишине. Когда волна обрушилась, это было как благословение Господне. Ты не поймешь, наверное. Всегда легче, когда все уже произошло, и от тебя ничего не зависит. Она смела все. Деревню как языком слизала. Вместе с моим любимым мальчиком, но даже о нем я вспомнил много позже. Дошла до самых гор, но преодолеть их не смогла. — Кто-нибудь выжил? — Из тех, кто был дома — никто. — Как же вы потом спустились? — Вода схлынула быстро. Взяла, что хотела, и ушла. А жадности у нее было изрядно. И дома, и скот, и все, что так старательно выращивали. Кое-какие пальмы уцелели, но и их осталось немного. Сколько людей погибло! — Вас не утешило, что они были всего лишь дикарями, безбожниками? — Нет. Я считал их такими же людьми, как я сам, и Бог тут ни при чем. Они были добры ко мне, хоть и не понимали, чего от них хотят. Я был молод и не научился еще прикрывать свою совесть броней сутаны. Да и теперь я, старый дурак, отказался бы стать инквизитором. — Почему? Это очень почетно. Все хотят. — Только не я. Когда я вижу девчонку, горящую на костре, для меня она — человек, а для них — ведьма. — Но она творит зло. — Поднеси руку к огню свечи, Гленн, и ты поймешь, как мало зла на свете, способного оправдать такую боль. — Отец Марк… — Поздновато меня сжигать за безбожие, мальчик. Тем и пользуюсь. А из тебя, возможно, выйдет неплохой инквизитор. — Из меня? Инквизитор? Я не собираюсь становиться монахом! — На все воля Божья, как говорит наш Отец настоятель. Но о чем это я? Ах да, об Ульрихе. Это в связи с ним я вспомнил про волну. У воды мозгов нет, что бы там ни говорили люди на юге. У Ульриха их тоже нет. Ему не важно, кого и за что бить. Он просто идет напролом, сметая все на своем пути. А силищи у него… И еще ненасытная похоть. Я поражаюсь, как человеку разумному может быть все равно, кого, когда и сколько иметь. Впрочем, назвать Ульриха разумным было бы слишком опрометчиво. Ладно бы он на этом остановился, но нет, ему необходимо унизить свою жертву. Пнуть в грязь и еще хорошенько попрыгать сверху. — Почему семинаристы это терпят? Неужели нельзя собраться вместе и поколотить его? — Поначалу пытались. Но он, скотина, быстро оклемался и так избил каждого в отдельности, что им расхотелось объединяться. Кое-кто решил, что разумнее будет завести с ним дружбу. По крайней мере, если и будет приставать по ночам, хотя бы не покалечит. — А преподаватели знают? — Знают, конечно. — Почему они смотрят на все сквозь пальцы? Отчего не поговорят с настоятелем? — Не будь ребенком, Гленн. Монастырю нужны деньги. И настоятелю они нужны. Чем он будет кормить этих бездельников? И что, в конце концов, важнее — сломанная рука, которая быстро срастется, или настоящие золотые монетки? Кроме того, никто не докладывает епископу обо всех подробностях. Ему ни к чему быть в курсе всего, что происходит в семинарских спальнях. — Но вы-то его заместитель! Вас бы он послушал! — Заместитель? — Отец Марк издает удивленный смешок, — отчего ты решил, что я кого-то замещаю? — Вас все слушаются. — Просто я постарше других и живу в монастыре много лет. Вашество, опять же, мне доверяет. А заместитель настоятеля — регент, человек весьма достойный и добрый. Иногда даже слишком. Думаю, после того, как Вашество уедет, регент займет его место. — Почему не вы? — Дэвид тоже все время спрашивает, почему да отчего. Готов из меня чуть ли не силой настоятеля сделать. Но сам подумай, на кой мне эта морока? Староват я уже за чинами гоняться, да и на язык не сдержан. Военное прошлое, знаешь ли, не пропьешь. Какой из меня настоятель? Кроме того, случись что, монахи все равно ко мне прибегают. Регент хулиганов словом увещевать пытается, а слов порой маловато бывает. — В итоге, мальчикам ломают руки, регент смотрит на все сквозь пальцы, а настоятель делает вид, что ничего не знает. Как же так? — Великие мыслят иными категориями. Скоро Дэвид покинет наши края и обоснуется в Рьяне. Он станет кардиналом, Гленн. Грешно обременять занятого человека мелкими проблемами. — Ничего себе, мелкими. — С точки зрения мировой истории — мелкими. Для семинаристов — не очень. Диву даюсь, как такую тварь земля носит. У Ульриха все не как у людей. Довелось мне однажды осмотреть его, не помню, по какому поводу. Кажется, его поколотили в первый и единственный раз. Приложил ухо к груди, слева, как положено, хотел сердце послушать — ни звука. Не слышу, и все. Что за черт, думаю. Вроде живой. Ходит. Дышит. Не труп, не вампир, не оборотень. Где сердце? Будь передо мной другой человек, я бы не растерялся и вспомнил, что так бывает — органы расположены наоборот, зеркально. Situs viscerum inversus. — Что? — Неуч. Situs viscerum inversus. Обратное расположение органов. Редко, но случается. Сердце — справа, печень — слева, и так далее. Я такое видел один раз, на войне. На всю жизнь запомнил, но применить знание к Ульриху сразу не догадался. Видимо, не воспринимал я его как человека. Ни тогда, ни сейчас, прости Господи. Потом опомнился. Послушал там, сям. Нашел сердце. Справа. — Вы ему рассказали? — Нет. И не собираюсь. — Почему? Он бы обрадовался, что отличается от других. — Радовать его я не хотел, но дело не в этом. Грех приписывать людям дурные намерения и обвинять в несовершенном преступлении. Знаю. Грех. Только подумалось мне — пусть считает, что сердце у всех справа находится. Пырнет кого-нибудь ножом не с той стороны, может, не убьет. Вдруг это кому-то жизнь спасет? Лекарь вздыхает. — Последний год, и все закончится. Не представляю, как он станет священником. В инквизиторы его, к счастью, не возьмут, ему мозгов не хватит, но хороший приход папаня ему обеспечит. Если он будет сидеть тихо и обирать несчастных крестьян — это полбеды, но, боюсь, у него появятся виды на прихожан. И вот тогда… Стоит мне об этом подумать, сразу возникает желание его убить. Честно. Я призван лечить людей, но в данном случае рука бы не дрогнула. Грех большой… Только это и держит. С другой стороны, смотреть на его выходки и молчать — тоже грех. Получается, что я ощущаю себя идиотом и ничего не делаю. В карцер, вот, отправил. Визгу будет! — Что такое карцер? — Хочется сказать, что это подземный каземат, каменный мешок, где царит пронизывающий холод, и со стен, покрытых плесенью, стекает вода. Что мальчиков там держат в цепях, прикованных к стенам, а крысы, величиной с кошку, приходят по ночам глодать их кости. Но, увы, это просто комната без окон с соломенным тюфяком. Если мыши туда и заглядывают, то вполне обычные, такие же как во всех других помещениях. Там сухо и довольно тепло. — Разве страшно посидеть денек одному? — Большинство людей очень плохо переносят одиночество, Гленн. Им необходимо общение. Они совершенно не в состоянии занять себя. — Мне не бывает скучно с собой. — Таких, как ты, единицы. И потом, ты тоже иногда нуждаешься в обществе. Я вспоминаю Ветра. — Вы правы, Отец Марк. — Об одном прошу тебя, Гленн. Если столкнешься с Ульрихом, постарайся сохранить самообладание. Знаю, ты не из тех, кто покорно ляжет под него. Но никто не станет смеяться, если ты унесешь ноги. Просто очень быстро убежишь. Он неуклюжий, так что вряд ли сможет тебя догнать. Приходи ко мне. Расскажи все, и я найду возможность защитить тебя. Он будет знать, кто за тобой стоит и не посмеет сунуться. — Спасибо… — Пойдем в сад, Гленн. Хочу посмотреть, как отреагирует на холод твоя кожа. Вот, возьми, оденься потеплее. — Что это? Сутана? — Почему нет? — Непривычно. — Зато тепло. Собирайся, я не буду ждать всю ночь. Снег, сверкающий в лунных лучах, хорошо утоптан и по нему легко идти. В первую секунду, вдохнув морозный воздух, я впадаю в панику. Мне кажется, что следующий вдох никогда не наступит, и я неминуемо задохнусь. Но Отец Марк берет меня за руку, и страх проходит. Холод пощипывает лицо, однако боли я не испытываю. Вокруг спокойно и тихо. — Сколько звезд, Святой Отец. — Красиво. Что говорил астролог после твоего рождения, Гленн? Все Альгеры помешаны на звездах. — Не знаю. Матушка выгнала его вон после беседы. — Сказал что-то неприятное? — Или то, что она не хотела слышать. Она меня здесь не искала? — Нет, но вся округа сбилась с ног. Тебя искали две недели, прежде чем нашли твою рубашку на берегу реки. Близко к тому месту, где, по слухам, в омуте водится водяной черт. Тогда решили, что ты утонул, и понемногу успокоились. — Но я не терял рубашку. Когда я пришел сюда, она была на мне. Я точно помню. — Отличная память, Гленн? — Не жалуюсь. — Может, кто-то отнес ее туда. Северный ветер, ноябрьская вьюга… В жизни много необъяснимого случается. — Это вы придумали? — Мне показалось, ты будешь рад. Я опускаюсь на колени и прижимаю к губам руку полководца. — Как мне благодарить вас, Отец… — Немедленно встань. Отморозишь задницу, я с тобой возиться не буду. Еще во грех введешь, прости Господи, а я стар уже, мне о душе подумать пора, а не на хорошенькие попки пялиться. Встань, злыдень. Ибо сказано в Писании «не искушай». — Спасибо, Святой Отец. — Епископу потом спасибо скажешь. Мы с ним в сговоре. — Скажу. А что, матушка в трауре? — Откуда мне знать, чем твоя матушка занимается? — что-то в его голосе заставляет меня усомниться в правдивости слов. — Вы знаете. Почему не хотите сказать? Что-то случилось? Она жива? — Жива, не беспокойся. — Я и не… Лекарь пристально смотрит мне в глаза. — И не беспокоишься. Я почему-то так и думал, что у вас не все ладно. Нет, молчи. Расскажешь епископу, если сочтешь нужным, меня в ваши дела не впутывай. Не знаю, лучше или хуже тебе от этого станет, но кто-нибудь все равно расскажет. Блудит твоя матушка направо и налево. — Я так и знал. — Ну, раз ты не удивлен, значит, я тебя не сильно огорчил. — Вовсе не огорчили. — Пойдем домой. На сегодня хватит. Домой… Неужели этот монастырь теперь мой дом? Будет ли у меня другой? «Глупо задавать вопросы…» # — Пойдем, Гленн, — Отец Марк необычно суетлив, и я в очередной раз поражаюсь, какой он, в сущности, старый, — пойдем. — Куда? День на дворе, в коридорах полно народа! — Пойдем, нельзя всю жизнь прятаться. Настоятель тебя зовет. — Зачем? — я понимаю, как глупо звучит вопрос, но лекарь, похоже, этого не замечает. — Там узнаешь. Вот и все. Конец моей спокойной жизни в монастыре. Сейчас скажет, чтобы я убирался. С голыми руками не выгонит, он добрый. Даст котомку еды и что-нибудь из одежды. Грех жаловаться, он сделал для меня много, большего желать нельзя. И все-таки жаль. Мне было хорошо здесь. Я привык к вечерним визитам Отца Марка, к колокольному звону, собирающему монахов на молитву, к особому запаху монастыря — смеси дыма и ладана. Мне не хочется уходить. Но что вам здесь делать, милорд? Вы не монах, не послушник, не семинарист. Иным нет места в святых стенах. — Иди, он не любит ждать, — лекарь слегка толкает меня в спину, — встал как вкопанный! — Проводите меня, Отец Марк. — Провожу. Что ты бледный такой? — Мне пора уходить? — Он сам тебе все расскажет. Не трясись! Не съест он тебя. Я послушно переставляю ноги. Мы идем по длинному коридору. Встречные монахи приветствуют Отца Марка и с интересом поглядывают на меня. Должно быть, уже слышали про Альгера. Какая разница? Скоро меня здесь не будет. Неплохо бы глотнуть сейчас воды или чего покрепче. Я ж храбрый, от ужаса в горле пересохло. Какая крутая у них лестница. Слишком узкая, чтобы быть единственной. В случае пожара тут начнется свалка, еще затопчут друг друга. При чем здесь пожар? Это у тебя в голове пожар, Гленн. Последние мозги расплавились. Мы поднимаемся на несколько пролетов вверх. Неужели епископ живет на крыше? По ночам расправляет белые ангельские крылья и парит над монастырем? Или кидается сверху камешками в семинаристов? Прекрати сочинять ерунду. Но почему так высоко? Или оттуда удобнее сбрасывать неугодных королевских ублюдков? А что, неплохая мысль. Сорвался, упал, все проблемы решены. Стоило ли меня так долго кормить, чтобы сбросить с крыши? — Пришли, — Отец Марк останавливается перед большой дубовой дверью, — дальше я с тобой не пойду. Постучи, дождись ответа и заходи. — Святой Отец! — Зареветь решил, девчонка? Вместо ответа я трижды сильно ударяю по дереву. # — Входите. Кабинет настоятеля занимает круглую башню на крыше. Сквозь высокие окна льется солнечный свет. Кажется, что воздуха здесь больше, чем во всем монастыре, хоть рамы по случаю холодов наглухо закрыты. Между окон к стенам прибиты массивные полки с множеством книг. Такой библиотеке позавидовал бы сам король. Я успеваю заметить корешки с названиями на разных языках. Латынь. Греческий. Итальянский. Французский. Всех не сосчитать. Епископ поднимается из-за большого, покрытого темным сукном стола. — Здравствуй, Гленн. Хочешь тинко? Не ожидал такого начала. К тинко, напитку из высушенных молотых ярко-алых ягод лесного растения тинки, в Альгерте относятся неоднозначно. В свое время Церковь пыталась запретить его, утверждая, что он меняет дух человека, придавая ему непристойную веселость. Моя еретическая матушка не мыслила утра без нескольких чашечек, говоря, что это лучшее средство для продления молодости. Мне напиток поначалу не нравился из-за горьковато-кислого вкуса, но я быстро привык к нему. Чем-то похоже на греческие оливки — дети считают их отвратительными, и почти все взрослые едят их с удовольствием. — Благодарю вас. Над огнем камина весело пыхтит блестящий чайник. Епископ собственноручно достает его, разливает тинко по большим глиняным кружкам. — Тинко отлично прочищает мозги и снимает усталость, если не переусердствовать с ним. Прости, не люблю маленькие чашечки. Остывает мгновенно и хлопотно наливать по сто раз. Пододвинь кресло и присядь, Гленн. Удобно тебе? — Очень удобно, Ваше Преосвященство. Мы молча пьем тинко. И пьем, и пьем. Я разглядываю узор пушистого ковра на полу и опять пью… Пока, наконец, не кидаюсь головой в омут. — Ваше Преосвященство, позвольте поблагодарить вас… Епископ машет рукой. — Мы оба знаем, что ты должен сказать, Гленн, и что я должен на это ответить. Поверь, мне хорошо известно, что ты обладаешь блестящими манерами и превосходным воспитанием. Давай не будем тратить на это время. — Читаете в душах, Святой Отец? — черт меня дернул за язык. Когда же я избавлюсь от привычки дерзить где можно и где нельзя? — Случается, — настоятель пропускает колкость мимо ушей, — такая работа, мой мальчик. — Пожалуйста, простите меня. — Ничего. Как ты относишься к планам своей матери? — Было бы странно, Ваше Преосвященство, утверждать, что я их разделяю. — Мудро. Я был в Рьяне. Слухи дошли до Его Величества. Именно в том виде, в каком и должны были дойти. Некий самозванец, именующий себя старшим сыном покойного короля, готовит мятеж с целью взойти на престол. — Господи… — Король говорил со мной лично и интересовался положением дел. — И вы… — Я сказал, что опасность весьма и весьма преувеличена, что самозванец чудесным образом исчез, и это не мятеж, а глупые игры скучающей в глуши знати. Но, помимо всего прочего, я дал слово лично разобраться в происхождении подобных слухов и известить Его Величество. — Вы не сказали ему, что я здесь? — Пока не сказал. — Мне лучше исчезнуть, Ваше Преосвященство? — Интересно, куда? Вернуться домой было бы глупо. Стать учителем, странствующим менестрелем или ремесленником — не годится. Ты в любом случае выдашь себя. Идти к королю в подобных обстоятельствах слишком рано. Я мог бы дать тебе денег и отправить вон из страны, но и там тебе придется на что-то жить. Роль вечного изгнанника не завидна, Гленн. Ты будешь страдать. Я этого не хочу. И спрошу еще раз, только теперь постарайся быть искренним: что ты думаешь о планах матери? — Это безумие. — Почему безумие? Ты старший Альгер. Разве трон тебе не дорог? — Мне дорог мой брат. Я люблю его. — Больше, чем мать? — Разумеется, больше, — ответ кажется очевидным, я удивляюсь, как умный человек может задавать столь нелепые вопросы, — я не сбежал бы из дома, будь это иначе. — Что там произошло, дорогой? Ты не на исповеди и не обязан отвечать, но мне важно знать, от чего ты бежал в действительности. Крепкий ароматный тинко удивительно хорош. Глиняная кружка долго держит тепло и согревает руки. Узор на ковре прост и изыскан. По этим завиткам можно путешествовать целый день, как по лабиринту. Беда в том, что в любом лабиринте живет Минотавр. Никогда, ни при каких обстоятельствах дворянин не должен порочить честь дамы. Даже если она зовется дамой формально, а на деле — вульгарная шлюха, готовая отдаться первому встречному за медный грош или интереса ради. Мне хочется рассказать епископу правду. Кому, как ни ему? Нельзя. Я не найду слов, чтобы описать ужас и отвращение. Мне не хватит смелости признаться в том, что родная мать сидела со мной в ванне и трогала мой член. — Мы повздорили, Святой Отец. — Настолько серьезно, что ты сбежал из дома в одной рубахе и с мокрыми волосами? — Да. Серьезно. Я не смогу туда вернуться. И не хочу об этом говорить. Настоятель подходит к окну. — Смотри, какой красивый вид открывается отсюда, дорогой. Внизу, как на ладони, виден весь монастырь. Молодые ребята во дворе (послушники?) колют дрова. Несколько семинаристов, смеясь и скользя на льду, гоняются друг за другом. Высокий мужчина в сутане грозит им пальцем, и они разбегаются врассыпную. Толстый монах, повар, не иначе, важно несет корзину овощей. За монастырем лежат поля, когда-то розовые от клевера, а нынче белые, покрытые снегом. Лента замерзшей реки чуть темнее, но ее трудно разглядеть на фоне бескрайней белизны. — Альгерта велика, — говорит епископ как бы про себя, — интересно, куда поехал Конвей? — Вы видели Конвея? Моего слугу? — За дальностью Рима все дороги ведут сюда, Гленн. — Что он здесь делал? — Он беспокоился о тебе. После всего, что видел в замке. Сначала он даже бросился тебя догонять, но, поразмыслив, решил сперва собрать вещи. Хитрая ирландская бестия. Пока он разыскивал теплые сапоги и плащ, ты уже исчез. Так что он вернулся обратно. — Что он видел? — несмотря на тинко, горло мгновенно пересыхает. — Все, мой мальчик. Все то, о чем ты благоразумно умолчал. — Зачем же вы спрашивали меня? — Прости. Я слишком мало знаю тебя. Мне было интересно, что ты ответишь. «Ах ты, подлая церковная крыса!». — И я в тебе не ошибся. Конвей все-таки решил уехать из замка через две недели после твоего исчезновения. Оттуда бегут все разумные существа. По пути он завернул в монастырь за благословением, и мы немного побеседовали. Меня действительно волновал мятеж, а твой слуга — парень честный, хоть и себе на уме. — Вы рассказали ему, что я здесь? — Все считают, что ты погиб. Интересно быть мертвым, оставаясь живым. Епископ играет в свои игры, на то он и епископ. Мне не хватает ни ума, ни опыта понять их смысл. Он спас мне жизнь. Убедил всех, что я мертв. Для чего? Во имя милосердия или с целью использовать в дальнейшем? Друг он или враг? Или лучший враг, как Ветер? Последний вариант все же лучше второго. Немертвая пешка политической кампании. Я не мечтал о такой роли. — Я верю в искренность твоей любви к брату, — Дэвид продолжает стоять у окна, — но для короля мало уверений, пусть даже я поклянусь в их правдивости. Его Величеству нужны более веские доводы. — У меня больше ничего нет. — Вот именно. Подумай, дорогой, кем может стать знатная особа королевской крови, чтобы убедить всех в своей непричастности к покушению на светскую власть? — Покойником? — Нет. Священником. Так ты начисто отметаешь саму возможность взойти на престол. И, думаю, король в этом случае посмотрит на твое существование иначе. Вам нечего будет делить. — Вы предлагаете мне стать священником? — Я предлагаю тебе такую возможность. — Но я не хочу! — Почему? Сразу и не скажешь. Предложение кажется настолько диким, что я не могу найти подходящие аргументы. Какой из меня священник? — Я никогда не думал об этом… — У тебя будет время подумать. Сейчас ты сидишь взаперти и сходишь с ума от скуки. Я, право, ощущаю себя тюремщиком. И в то же время понимаю, что монастырь для тебя — место наиболее безопасное. — Ваше Преосвященство имеет в виду, что мне следует стать послушником? — Не думаю, что это твое, Гленн. Копать грядки и носить воду при таком блестящем образовании нелепо, хотя, разумеется, любой труд угоден Господу. — Кем тогда? — Ты мог бы учиться в семинарии. Осмотришься, познакомишься с преподавателями и мальчиками, поймешь, что такое монастырь вообще. Мне известно, что ты весьма далек от всего, что связано с Церковью. — Именно поэтому, Ваше Преосвященство, я… — Подожди, мой мальчик. Ты ведешь себя как человек, который всю жизнь ел лишь черный хлеб и ничего другого не пробовал. Если предложить ему кусок сыра, он отнесется к нему подозрительно. Что это еще за белая гадость? Он так и не поймет, как хорош сыр, пока не съест хотя бы маленький кусочек. Ты отметаешь неизвестное как изначально дурное. Отчего бы не попробовать? Что ты теряешь? Никто силой не заставляет семинаристов становиться монахами. Ты продолжишь образование, узнаешь много нового. И пока будешь учиться, спокойно решишь, что делать дальше. — Отец Марк говорит, что в семинарии ходят слухи относительно меня. — Это так. Но ты в любом случае находишься под защитой монастыря и моей лично. Мальчишки уезжают на каникулы редко. Поверь, дома у них найдутся более увлекательные занятия, чем рассказывать родным, кто ты и где учишься. — Но я раньше никогда не занимался в семинарии. Мне придется идти в начальный класс к малолеткам? — Конечно, нет, дорогой. Я сам проэкзаменую тебя, и мы посмотрим, как сделать лучше. Мне кажется, ты вполне готов учиться с ребятами твоего возраста. — Мне нужно подумать. — Хорошо. Посиди, подумай. Я пока почитаю. — Вы не дадите мне даже ночь на размышления? — Для принятия такого простого решения ночь — слишком долгий срок, сын мой. Властно и жестко. Настоятель достает с полки книгу, садится за стол и погружается в чтение. Я брожу по узорному лабиринту ковра. Думай, Гленн. В глубине души ты мечтаешь о власти. Да, я мечтаю о власти. И хочешь владеть Альгертой. Это так. Можно ли получить власть, не ввязавшись в войну с собственным братом? Едва ли. Ты пойдешь на братоубийство? Не пойду. Совсем скоро король женится и у него появится наследник, по сути, твой племянник. Будешь ли ты сражаться с ним? Не буду. Что тогда? Светская власть не единственная, доступная человеку. Какая еще? Ты знаешь. Папа Римский являет собой апофеоз земного владычества. Ну, положим, так высоко мне не залететь. И не надо. Что тебе Рим, если все твои помыслы сосредоточены на своей стране? Кардинальская мантия? Смело, но кто сказал, что невозможно? «Здесь все хотят стать преемниками». Я не хуже других. Гордыня, сын мой. Я же Альгер все-таки. Ладно. Эдуарду такой выбор понравится. Когда-нибудь ты сможешь говорить с ним, не представляя для него угрозы. Заманчиво. Увидеть бы его. Это потом. Что насчет обета безбрачия? Сейчас меня тошнит от одной мысли о близости с кем бы то ни было. А там — посмотрим. Отец Марк ясно дал понять, что монахи вовсе не так целомудренны, как принято считать. Никто не ждет от тебя добровольной кастрации. Семинарское образование всегда считалось наилучшим. Не понравится — уйти ты всегда успеешь. — Я согласен, Святой Отец. — Что ж, я не сомневался в твоей разумности. Какие добрые у него глаза. И эта улыбка… Может, не надо всюду искать подводные камни? — Знак, который ты носишь на шее, не лучше ли избавиться от него? — Нет, Ваше Преосвященство, это подарок, я обещал никогда его не снимать. — Ясно. В таком случае, представим, что ты дал священный обет у постели умирающего праведника, не позволяющий тебе расстаться с ним. Тебе известно, что означает этот символ? — Конечно. — Ты, разумеется, хотел сказать, что понятия не имеешь, что это такое и всегда полагал, что данный рисунок представляет собой обычную звезду. — А я так люблю звезды. — Отлично. Перстень поверни гербом внутрь. Здесь мало кто поймет его истинный смысл, но гусей дразнить незачем. — Я понял, Святой Отец. — Теперь давай определимся с твоими знаниями.