Tabula Rasa

— Гле-е-енн! — Ветер тащит меня за рукав, подальше от выходящей из церкви толпы, — хватит придуриваться добрым католиком, пойдем! Монастырь окружен полями цветущего клевера. Солнце стоит высоко. Цветы раскрываются навстречу свету. От их аромата воздух становится густым, как мед. Кажется, в нем можно плыть, закрыв глаза, отдавшись течению. Над головой звонят колокола. Звон самого большого из них разносится на много миль вокруг. Сердце вибрирует в тон ему. — Это невыносимо, пойдем отсюда. После прохладного полумрака церкви солнечный свет кажется еще ярче, и мне приходится щуриться, чтобы разглядеть демона. Тот закрывает уши руками. Мелодичный перезвон колоколов невыносим для его слуха. Сегодня большой праздник. Мне так хочется, чтобы в это утро все были счастливы, и Ветер в том числе, что я ускоряю шаг, уводя его прочь от церкви. Мы продолжаем идти, пока за спиной не исчезает гомон толпы, и дорога не превращается в огромный ковер бело-розовых цветов. Жужжание пчел приглушает звон колокола. — Если собрать весь нектар, можно питаться им целый год, — на бледном лице Ветра появляется румянец, — хорошо, наверное, быть пчелой. — Ты бы в первый же день замучился собирать нектар. К вечеру тебя бы от него тошнило. — Я так люблю сладкое! — Может, пригласить тебя в кондитерскую? — Не сегодня, дорогой. Ангел обещал захватить с собой булочки с корицей. — Ангел? А где он? — Да вот же! Поверх клевера расстелена льняная скатерть. Ангел полулежит, приподнявшись на локте, рядом. — Куда вы подевались? Я вас заждался. — Милорду Гленну понадобилось за каким-то чертом посетить мессу. — Вот видишь, — в голосе Ангела слышится упрек, — милорд был в церкви, а мы нет. Я так хотел на службу, но ты спал, как убитый. Я не мог тебя разбудить. — Потому что вчера ночью кое-кто заездил меня до смерти, господин каноник! Алая краска заливает щеки Ангела. От смущения у него на глазах выступают слезы. — Эй, — тормошит Ангела Ветер, — перестань, ничего такого в этом нет. Милорду Гленну будет немножко завидно, но плохо он о тебе не подумает. Демон обнимает юношу за плечи. Я не верю словам, но глазам верить приходится. Ангел выглядит старше, лет на двенадцать-тринадцать. Это уже не ребенок. Исчезла чуть заметная милая детская неуклюжесть, уступив место томной плавности движений. Теперь, когда смущение прошло, я понимаю, что юный любовник Ветра знает себе цену. Еще не до конца, но то, как он откидывает голову, позволяя длинным волосам смешаться с цветами клевера, и обнажает шею, явно свидетельствует о наличии любовного опыта. Мне становится завидно, что у меня такого опыта нет. — Ты поступил дурно, — Ангел капризно надувает губы, — если ты не нальешь мне вина, даже не знаю, смогу ли я тебя простить. — Так он вьет из меня веревки, — Ветер достает из плетеной корзины бутылку белого вина и откупоривает ее, — выпей с нами, Гленн. Солнце играет на гранях бокала. — Зачем ты потащился в монастырь? — спрашивает Ветер, жуя булочку. — Хотел соблюсти приличия. Маменька ехать наотрез отказалась, но кто-то из нас должен был появиться на мессе. Мы местные сеньоры. Надо сохранить репутацию. — Будем надеяться, Святой Иоанн Креститель оценит твой религиозный пыл. — Опять ты богохульствуешь, — возмущается Ангел, — это, между прочим, великий праздник. — Праздник будет вечером, когда разожгут костры, и пьяный народ начнет шататься с факелами по улицам, подобно язычникам в ночь жертвоприношения. — В католицизме нет ничего языческого! — Да? Что-то я в Святом Писании не видел упоминания о традиции прыгать через огонь. Между прочим, это самая приятная часть праздника. — А месса? Говорят, здешний настоятель почти святой, и его сделают кардиналом. — Воистину — из грязи в князи. Тебя не смущает, что он аббат, и к тому же имеет епископский сан? — Почему это должно меня смущать? — Потому что приличные Святые Отцы, тем более епископы, живут в Рьяне и занимаются политикой, а не делами монастыря. — Поэтому он и будет кардиналом. Ему нет дела до грязных политических игр. Он думает прежде всего о Божьем величии и о своей пастве. — То есть, ты считаешь нормальным, что аббат и епископ, вместо того, чтобы жить во дворце, охотиться и давать ценные советы королю, интересуется ценами на зерно и дрова, положением дел на кухне монастыря и успеваемостью нерадивых учеников подопечной семинарии? — Отчего же это ненормально? — Это то же самое, как если бы Альгер, вместо того, чтобы править своими землями, лично занялся бы разведением коров. — Я ничего в этом не понимаю, Ветер, — поддакиваю я, с интересом наблюдая за перепалкой. — И что, по-твоему, ему следует делать? — Как что? Поставить во главе монастыря дельного настоятеля, как и должно. Передать ему бразды правления, а заодно и все хозяйственные хлопоты. Вспомнить о том, что сан епископа всегда сопряжен с дворянским титулом, и вести себя соответствующе. — Не станет он себя так вести! О его скромности ходят легенды. — И кому это помогало забраться повыше? — Не все измеряется степенью тщеславия, Ветер! — Да ладно! А я слышал, его все именуют Вашеством, подразумевая под этим «Ваше Высокопреосвященство», разумеется, а наш скромняга жеманно отнекивается, вроде, «ах, не надо, не надо, ответ Рима еще не пришел». И позволяет называть себя по-мирскому, Дэвидом, хоть при постриге принял имя Отца Давида. Он просто заигрывает с паствой, а та, как бездомная дворняжка, рада схватить брошенную кость. — Вот увидишь, Рим его кандидатуру одобрит! — Это мы еще посмотрим. Сомневаюсь, что Рим заинтересуется малоизвестным провинциальным настоятелем. Пусть аббатом и епископом. — Не такой уж он малоизвестный, как ты думаешь! Даже в столице о нем говорят. — Боже мой! О нем говорят в столице! Раз так, ему сразу положен Папский престол, не меньше. Не будь так наивен, Ангел. Если Рим что-то и одобрит, соображения святости, заботы о пастве и ангелоподобности кандидата не будут играть ни малейшей роли. Возможно, Альгерте нужен новый кардинал, поскольку старый слишком дряхл и плохо соображает. Может быть, тут имеет значение восхождение на престол юного Эдуарда. Если захочешь, мы потом попробуем распутать этот клубок и выяснить, что к чему, но, дорогой, не надо убеждать меня в божественном происхождении настоятеля. Ветер оборачивается ко мне: — Ты его видел, Гленн? — Видел, но за сиянием облачения не рассмотрел толком. — Так и скажи, что проспал всю мессу, а то «сияние облачения»… — Я действительно проспал… э-э-э, ну, примерно половину. Органная музыка меня часто усыпляет. — Какой он? Красивый? — Высокий, это точно. И голос у него приятный и глубокий. Думаю, Ветер, он все-таки красив. — Надо было не сопеть носом, а глаза пошире открывать. Черт его знает, вдруг он действительно станет кардиналом? Надо же понять, с кем будешь иметь дело впоследствии. У Ангела на священников нюх особый. Он старый? — Нет, не старый. Может, сорок с небольшим. — Ну, тогда ничего не выйдет. Кардинал обязательно должен быть старым. — А вот и нет! — Ангел победоносно улыбается, — ничего-то ты, Ветер, не знаешь! Новый Папа, Юлий, сам очень молод и старается окружить себя молодыми. Потому что все эти старики-кардиналы сразу невзлюбили его, когда он вернулся из крестового похода, и постарались сделать все возможное, чтобы провалить конклав. Как ему удалось стать Папой — неизвестно. — Подкупом и шантажом, должно быть, — огрызается Ветер, и Ангел кидает в него салфеткой. Ветер вскакивает, опрокинув бокал, бросается на Ангела и они, сцепившись, падают на землю. Их возня больше напоминает любовную игру. Мне смешно и неловко наблюдать, как они катаются по ковру клевера, нанося друг другу удары, ни один из которых не достигает цели. Очень скоро Ветер позволяет Ангелу уложить себя на лопатки. — Сдавайся, — юноша прижимает его коленом. — Лучше смерть, — стонет демон, раскидывая в стороны руки и изображая распятье. — Помилуй его, Ангел, — вступаюсь я, — не отнимай у него жизнь. Пусть лучше поклянется служить тебе верой и правдой. — Клянусь, клянусь, — завывает Ветер. Ангел отпускает его. Поднявшись и отряхнув с колен травинки, демон показывает нам язык. — Экие вы, мальчики, легковерные! # Пламя костров отражается в реке. Кажется, пылает сама вода. Ночь не приносит прохлады, от огня идет невыносимый жар. От девичьего визга трещит голова. Здесь уже никто не помнит о Рождестве Иоанна Крестителя. Прав был Ветер — праздник отдает язычеством. Только ленивый в этот вечер не настоял, чтобы я с ним выпил. Отказать неудобно, но от большого количества вина мне, как всегда, становится грустно. Надо бы принять участие в веселье, порадовать собравшихся своей благосклонностью… Что я здесь делаю? — Почему им так важно напоить меня, Ветер? — Каждый из них ожидает, что ты окажешь милость именно ему, когда придет время собирать подать. Или уговоришь маменьку быть помягче. — Я даже лиц их уже не помню. — Это потому, что ты слышишь только себя. — Неправда! — Точнее, свою грусть. Отчего ты не веселишься, как все нормальные люди, Гленн? — Должно быть, я не такой как они. — Лучше, разумеется? — Думаю, да. — Гордыня, милорд. — И черт с ней. К нам подбегает Ангел. Вот кому по-настоящему хорошо на празднике! Его светлые глаза сияют от счастья. «Как самые яркие вечерние звезды, — шепчет мне в ухо Ветер, — это только Вашему занудному Высочеству невозможно угодить, вечно вы всем недовольны». — Сейчас будут прыгать через огонь! Ветер, можно, можно мне тоже? — Ступай, — демон изображает благословляющий жест. Огонь рвется в небо. Что за варварский обычай? Юноши и девушки строятся в ряд, потом по очереди разбегаются, стараясь посильней оттолкнуться от земли и взлететь как можно выше. — Они не обжигаются? — спрашиваю я, наблюдая, как чье-то синее платье касается пламени. — Бывает. Не сильно. В любом случае, сейчас они боли не почувствуют. Наступает черед Ангела. Он машет нам рукой, смеется и прыгает почти с места. Недостаточно далеко. Я бросаюсь вперед, видя, как он приземляется на раскаленные угли, хватаясь за них руками, чтобы удержать равновесие. — Оставь его в покое, — Ветер придерживает меня за плечо. — У него будут ожоги! — Не будет у него никаких ожогов! — Ты что, не видишь, как он упал? — Вижу. Ну и что? Я в изумлении смотрю на него. Неужели ему настолько наплевать на мальчика, которого он якобы любит? У любой жестокости должен быть предел. — Он мертв, — напоминает Ветер, — у мертвых не бывает ожогов. Когда приходишь на языческие игрища имени Святого Иоанна в компании мертвого ангела и демона, не стоит переживать из-за мелочей. Посмотри на себя, Гленн, ты весь — как натянутая струна. Еще немного, и ты сорвешься, мой мальчик. Начнешь кричать и биться головой о стволы деревьев за неимением стен. Успокойся. Пойдем к реке, выпьем еще немного. — Меня тошнит от вина. — Тебя тошнит от людей, а не от вина. — Но Ангел… — Сейчас прекрасные селянки перевяжут ему руки своими хорошенькими платочками. Потом он отдышится, соберется с силами и прыгнет выше всех. Завтра о нем будут ходить легенды. Пойдем, пусть себе веселится. Не мешай ему, пожалуйста. Мы спускаемся к реке. Здесь не так жарко. Волны с тихим плеском набегают на берег. Мне нравится запах воды. Я умываю разгоряченное лицо, убираю волосы со лба влажными руками. Дышать становится легче. Далеко, на другом берегу, среди деревьев мелькают зеленоватые огоньки. То ли слишком яркие светлячки, то ли водяные феи затеяли игру в догонялки. Они, наверное, любят праздники не меньше, чем люди. — Мы скоро уедем, — говорит Ветер, глядя на воду. — Куда? — В теплые страны. К солнцу. — Но теперь лето. — Оно не будет долгим. Скоро зарядят дожди. Снег выпадет очень рано, может даже в сентябре, прямо на зеленые листья, и не растает до весны. Я не люблю холод, Гленн. И Ангел нуждается в тепле. Мертвые страдают от мороза значительно сильнее, чем живые. Им постоянно нужно тепло — от солнца, от любви, от камина в уютном домике, от человеческого тела. Иначе он замерзнет слишком сильно, и даже я не смогу удержать его здесь. А я не готов расстаться с ним. — Ты так сильно его любишь? — Сильнее, чем хотелось бы. Радует, впрочем, что он отвечает мне взаимностью. — Надолго вы едете? — Надолго. До следующей весны. — Возьми меня с собой, Ветер! Мне плохо здесь, ты же видишь. — Не могу, Гленн. — Почему? — Путешествие обычным способом займет слишком много времени, а перенести живого человека на большое расстояние мне не по силам. Помнишь, я говорил тебе, что дело не в весе? Дело в том, что он мертв, а ты — нет. Хотя, если хочешь… Ты еще не передумал? — Уйти с тобой в сон? Нет, не передумал. — Как знаешь. Вода плещется у ног. Ритм волн становится быстрее, звук — громче. Зеленые огоньки в листве внезапно гаснут. Я чувствую, как к грусти неумолимо присоединяется тревога. Что-то происходит вокруг. Что-то не так в воздухе. Я знаю, что поблизости никого нет, но вижу, как сгущаются тени, которые никто не может отбрасывать. — Что-то случится, Ветер? Что-то плохое? — Не хочу тебя огорчать. — Мне угрожает опасность? — Думаю, да. Но, знаешь, — Ветер бросает в реку камешек, — мне кажется, у тебя есть шанс справиться. Раньше я не был в тебе уверен, точнее, я был уверен в том, что ты ни на что не годишься. После убийства Адама ты сильно изменился, Гленн. Очередной камешек шлепается в воду. — Тебе, наверное, будет интересно узнать, что эта история — моих рук дело. — Какая история? — мое сердце пропускает очередной удар. — Это я сделал так, что Адам возжелал тебя до безумия. Конечно, я видел, что он из себя представляет, и понимал, каким примерно образом он постарается привлечь тебя. Ему не хватило бы терпения сделать это деликатно. У него были отвратительные манеры, согласись. Достаточно гадкие, чтобы вызвать в тебе ненависть. Все остальное он сделал сам, без моей помощи. — Ты, ты… — кричу я. Демон резко подается вперед и с силой закрывает мне рот ладонью. — Слушай, мой мальчик! Если тебе надо сейчас поорать и выпустить пар — пожалуйста! Но если ты попытаешься объяснить мне, насколько я перед тобой виноват, оставь эту глупую затею! Запомни раз и навсегда: мы, демоны, никогда, ни при каких обстоятельствах, не испытываем чувство вины. Мы делаем то, что считаем нужным, руководствуясь исключительно своими соображениями, и ни перед кем не отчитываемся. Если ты считаешь, что с тобой поступили дурно и несправедливо — это твое право. Никогда не смей обвинять меня. Ни в чем. Понял? Я киваю, и он опускает руку. — Ты хочешь задать мне ряд вопросов, — будничным голосом продолжает Ветер, — первый из которых «как ты мог поступить со мной столь жестоко?» Обычно отвечать на такой вопрос я не считаю нужным, так как он является чисто риторическим. Но поскольку ты мне не чужой, и тебе требуется время на то, чтобы отдышаться и приспособиться к полученному знанию, я напомню, что являюсь демоном и наши понятия о жестокости вовсе не должны совпадать. Теперь вопрос второй, «зачем ты это сделал?». Уже отвечать? Ты меня слышишь? Я снова киваю, уже уверенней. Как ни странно, менторская речь Ветра действует успокаивающе. — Затем, что очень дорожу временем. Мы, демоны, ценим его значительно больше, чем люди, хоть срок наших жизней несоизмерим. Бессмертия не существует, как мы уже выяснили. Все конечно. Даже солнце когда-нибудь погаснет. — Солнце погаснет? — Да. Не «конечно, да», а именно да. Но ты до этого не доживешь, так что нет причин переживать. — А мои дети? Ветер странно смотрит на меня. — Дети? Не думаю, что… — он машет рукой, — а впрочем, чем черт не шутит? Все может быть. Дети тоже не доживут. Даже я не доживу. Но на чем мы остановились? Так вот, можно долго и терпеливо учить человека плавать, и он, разумеется, научится. Но так как время мне дорого, я предпочитаю иной способ — бросить щенка в воду и смотреть, выплывет ли он. Я хотел, чтобы ты побыстрее повзрослел, Гленн, и не держался всю жизнь за маменькину юбку. — А если бы я не выплыл? — Что я терял? Покончи ты с собой, мы были бы сейчас вместе, и меня это полностью бы устроило. — Ты все это придумал, чтобы я погиб и достался тебе? — Отчасти да. Но раз ты выжил, мне приятно наблюдать, как ты растешь. К тому же, у меня всегда остается надежда получить тебя позже. — Что бы ты стал делать, если бы я уехал с Адамом и стал его пажом? — Уничтожил бы династию Альгеров, как полностью выродившуюся. — И ты смог бы? — Смог бы я убить несколько человек? Мимо вдоль берега идет юноша в зеленой куртке, с золотым венком из лютиков на голове. Я слышу, как он беззаботно напевает: «Скоро, скоро мы пойдем в славный город Рьян». Увидев нас, он радостно машет, будто встретил давних знакомых. Нынче ночью все любят друг друга. Ветер окликает его: — Хочешь выпить, брат? Юноша утвердительно кивает, подходит к нам, и прежде, чем я успеваю понять, что сейчас произойдет, Ветер незаметным легким движением, одним поворотом кисти, бросает нож. Клинок бесшумно входит в грудь юноши по рукоятку. Мертвое тело оседает на землю. — Зачем ты это сделал?! — Для наглядности. Чтобы избавить тебя от нелепых сомнений. — Верни все обратно! — Извини, не могу, — Ветер встает и ногой сталкивает тело в воду, — обратно не могу. Я не Господь Бог. Мертвый юноша плывет вниз по течению. — Скажут, его до смерти зацеловали русалки. — У него твой нож в груди. — Ну и что? Тело не найдут. Там, ниже, такие омуты… Можно целую лодку потопить, затянет — и щепки не останется. Ветер зевает и устраивается поудобнее на песке. — Поговори со мной еще немного, пока Ангел нас не нашел. Очень мило с его стороны продолжить светскую беседу после того, как он минуту назад ни за что, «для наглядности», убил ни в чем не повинного человека! — Что-то мне не хочется с тобой разговаривать. — Ах, Гленн, — демон укоризненно качает головой, — неужели мы будем ссориться из-за банального убийства? Я скоро уеду. Когда ты соскучишься, а это произойдет очень скоро, ты пожалеешь, что прогнал меня. Поэтому на правах существа старшего и, как ни крути, более опытного, я никуда не пойду и побуду с тобой. Когда-нибудь ты поймешь, что есть вещи гораздо более ценные, чем отдельно взятая жизнь. И жестокость — понятие весьма относительное. — С Ангелом ты не так жесток. — Ангел хорош сам по себе. Он — существо из другого мира. Многие человеческие понятия ему абсолютно чужды. Бессмысленно демонстрировать жестокость тому, кто не имеет о ней ни малейшего представления. Он не сможет ее оценить. Ангел есть Ангел. Я не жду от него многого. — Чего же ты ждешь от меня? — В двух словах не ответишь. Ты — алмаз, Альгер, но шлифовать тебя — дело трудное и болезненное. И для тебя, и для того, кто за это возьмется. — Почему я не могу жить, как обычный человек? — Попробуй, а я посмеюсь. — Очень смешно. — Не относись ко всему серьезно, дорогой. В самой ужасной ситуации обязательно найдется повод для смеха. Звучит ужасно банально, но если бы ты слышал песенку менестреля, которого давеча сожгли в Рьяне, то не удержался бы от улыбки. — Ветер, если все станет совсем плохо, и я позову тебя, ты услышишь? — Услышу, но не прилечу. — А если позову, чтобы остаться с тобой навсегда? — Тогда прилечу. — Вдруг, пока ты летишь, я передумаю? — Не торгуйся, малыш. Ты Альгер, а не жид. — Иными словами, весь ближайший год мне придется рассчитывать только на себя? — Именно. Впрочем, извини, почему только на себя? Ты можешь попросить помощи у Бога. Это будет очень прилично, Его все о чем-то просят. Да и Ему гораздо привычней, чем мне, что-то предпринимать в этой связи. Только умоляю, не молись слишком усердно. Долгое стояние на холодном полу никому не добавляло здоровья, вопреки расхожему мнению, а ты легко простужаешься. — Ветер, Он вообще кого-нибудь слышит? — Все недосуг спросить… Думаю, да, хотя, учитывая количество просителей, у Него в ушах должен стоять настоящий гвалт. Но Он велик по-своему, должно быть, как-то справляется. Мне, конечно, гораздо больше нравится, когда богов много, как в язычестве, и каждый занят своим непосредственным делом. Что поделать, о вкусах не спорят. — Сколько их на самом деле? Богов? — Есть вопросы, дорогой, которые не задают, и на которые не отвечают. Ты просто не сможешь жить, если я хоть немного посвящу тебя в тайны мироздания. Не надо тебе этого знать. Поверь, так будет лучше, в первую очередь, для тебя. Однако меня безмерно радует, с какой легкостью ты, говоря о божественном, отвлекаешься от мирского. Тебе это очень пригодится в жизни. О мирском… Я вдруг вспоминаю: — Хотел сказать тебе спасибо за ту царапину. — Вроде я тебя еще не царапал. — За шрам от ножа, который ты убрал с моей руки. — Я этого не делал. — Не мог же он сам исчезнуть. — Не мог. Но это не я. — А кто? Ветер разводит руками: — Впоследствии люди скажут «чудо Господне». Может, так оно и есть. Возможно, ты избран не только мной, и это знак. К сожалению, не все в твоей жизни происходит так, как я того желаю. Смотри, Ангел идет. — Вы не видели Джека? — Ангел беспокойно оглядывается. — Какого Джека? — Юношу в зеленой куртке, он собирался окунуться в реке, потому что у костров очень жарко. — Такого рыженького, с лютиками в волосах? Видели. Ангел облегченно переводит дух. — Ух, мы уж думали, не случилось ли чего с ним. — Как раз случилось, дорогой. Он утонул. — В каком смысле? — В прямом. Вошел в воду, бульк — и нет. Гленн бросился его спасать, но я не позволил — река здесь опасная, сплошные омуты. Оба бы пропали. На глазах Ангела появляются слезы. — Мы только недавно с ним пели. «Про славный город Рьян», — думаю я с глухой неприязнью. Святая простота Ангела и его любовь ко всему сущему, выплескивающаяся через край, вызывает у меня раздражение на грани гнева. Ты просто ревнуешь, Гленн. Хочешь быть единственным, вот и все. Но готов ли ты положить на этот алтарь свою жизнь, мечту, Альгерту? — Если тебя это утешит, малыш, — ласково говорит Ветер, доставая платок, — он был изрядный плут и пройдоха, твой Джек. Частенько воровал алтарное вино и не брезговал церковной утварью. — Все равно. Не важно. Лучше бы он был жив! Ты ведь мог его спасти? — Я не всесилен, милый. — Как жаль! — Видишь, Гленн, — вздыхает Ветер, утирая Ангелу слезы, — я же говорил, что он прекрасен. Ему всех жалко, даже церковного воришку. Хотя многие сочли бы эту смерть справедливым наказанием за грехи. А то, о чем ты сейчас думаешь — просто результат усталости и печали от скорой разлуки. Путь к алтарю долог. Ангел удивленно поднимает на меня заплаканные глаза. — К алтарю? Милорд собирается жениться? — Милорд грезит взять в жены Альгерту. А мы с тобой сегодня уезжаем. — Почему? — Хочу показать тебе океан. Это когда много-много воды. — Как в море? — Больше. Ангел продолжает смотреть на меня, только на лице его теперь читается нескрываемое беспокойство. — Нам обязательно ехать сейчас? — Почему бы и не сейчас? — Не знаю точно. Может, возьмем милорда Гленна с собой? — У милорда полно дел здесь. К сожалению, он не сможет составить нам компанию. — Ты уверен, что с ним не произойдет ничего дурного? — Конечно, дорогой. Что с ним может случиться? С графским титулом, в собственном замке. Он тут полноправный хозяин. И потом, мы сразу навестим его, как только вернемся. — Ладно, раз ты уверен. Я буду скучать по вам, милорд. Он говорит это так искренне и просто, что моя злость проходит. Кто-то должен быть добрым в этом мире и любить всех без исключения. Пусть это будет мертвый ангел. — Нам пора, — Ветер делает шаг навстречу и неожиданно целует меня в губы, быстро и крепко, — удачи тебе, Гленн. Демон отстраняется, обнимает Ангела и поворачивается ко мне спиной. Внезапный порыв ветра раздувает невесть откуда взявшийся на его плечах черный плащ. Мне кажется (или не кажется?), что ткань превращается в пару больших крыльев. Нужны ли они ему, чтобы летать или он хочет произвести на меня впечатление? Ветер уходит, и я начинаю понимать, наконец, что он намеренно разрушает меня раз за разом. Все, что он разрушил, мне предстоит создать заново. Из обломков иллюзий. Из звуков лютни. Из плеска воды, в которую он совсем недавно столкнул беднягу Джека. Это новое будет совсем не похоже на то, чем я жил прежде. Не знаю, получится ли у меня лучше. Наверное, должно получиться, иначе в чем смысл его поступков? — Ветер, — говорю я вслед, — возвращайся, пожалуйста. Я буду ждать. — Я тоже, — откликается он, — выбор у тебя все еще есть. Я приду, как только ты позовешь. Но не пытайся морочить мне голову. Если это случится, я останусь с тобой. Навсегда.