Tabula Rasa

— Не гневайтесь, милорд, — учитель истории осторожно подыскивает слова и наблюдать его колебания неловко, поскольку он в сто раз умнее меня и имеет полное право высказать все, что считает нужным, — ваши познания делают вам честь, однако в том, что касается латыни и теологии… — Я настоящий тупица. Прекраснейший Алекс Лендорф, мой любимый учитель, в замешательстве хмурит брови. Должно быть, ему очень хочется подтвердить мои слова, но положение наставника графского отпрыска не позволяет ему быть откровенным до конца. — Не вполне так… Но все же… Что думает по этому поводу ваш теолог? — Разве вам не известно, что у меня нет и не было теолога? — Но отчего? — Госпожа Беатрис, по ее словам, не желает кормить дармоедов. — Однако… — Да, я знаю. Вы правы, конечно. Но разве незнание латыни помешало первому Альгеру завоевать эту страну? Он пришел с севера и крушил все на своем пути. До разговоров ли ему было? — Для завоевания власти иногда действительно достаточно силы, но для того, чтобы удержать власть, необходимы знания. Возьмите, хотя бы, великого Юлия. — Он плохо кончил. — Но остался в истории. Вы, милорд, можете с легкостью перечислить все его победы и назовете их даты, но когда речь заходит о великих изречениях Цезаря, вы не в силах повторить ни одного, так как не желаете учить латынь. — Вы мне их переведете. — А церковные мессы? Вы обращаетесь к Господу, не понимая, о чем говорите? — По-вашему, прихожане понимают латынь? Вы действительно считаете, что в церковном обряде знание ее является самой важной составляющей? — Разумеется, вы в чем-то правы, милорд, но как человек образованный… — У меня нет способности к языкам! — Неправда. Вы без усилий выучили несколько языков и некоторые из них, кстати, имеют отношение к латыни. Вы прекрасно знаете итальянский. Я слышал, как вы поете… — Нечего было подслушивать! — Я не подслушивал, Гленн, я слушал, а это, согласитесь, разные вещи. — Пусть так, но при чем здесь латынь? — Вам достаточно приложить лишь немного усилий, чтобы овладеть ей, однако вы продолжаете упорствовать. Почему? — Не знаю. Может быть, я не люблю мертвых. Мертвые лица, мертвые языки. Они красивы по-своему, но в них так мало настоящего. Никто не говорит на латыни, только священники и лекари. Не сочтите меня святотатцем, но я не доверяю ни тем, ни другим. — А Цезарь? Помнится, вы им восхищались. — Было дело. Хорошо, допустим, что есть вещи, которые я не в состоянии запомнить. Они просто не удерживаются в моей голове. Семь смертных грехов, например. — Господи, милорд, мне не следует говорить подобные вещи, ибо ваша матушка запретила проявлять какую бы то ни было строгость в отношении вас, но когда вчера, в это же время и по вашей, кстати, просьбе, я снова перечислял их, о чем вы думали? — О Ветре… — Я понимаю, что вас, как наследника и хозяина замка безмерно беспокоит нынешняя осень и этот ураганный ветер, однако, уверяю вас, дела идут отлично. Урожай успели убрать вовремя, никто не голодает. Две лодки, перевернувшиеся два дня назад на реке, результат неосторожности их хозяев, а не бури. — Вы не понимаете. Простите. — Милорд желает пояснить? — Нет. Не смогу. Не сердитесь, пожалуйста. Расскажите лучше о юном короле. Вы ведь недавно из Рьяна? — О, там уже идет подготовка к Рождеству, хоть до него еще два месяца. Все суетятся, в лавочках продают роскошные сладости, дамы заказывают туалеты для рождественского бала… — А король? — Здоров, храни его Господь. Говорят, уже оправился после смерти королевы-матери и всячески пытается вникнуть в дела государства. К счастью, у него множество мудрых советников. — Я представляю… — Пройдет несколько лет, милорд, и он сам выберет себе окружение. Пока для страны важнее всего спокойствие и отсутствие потрясений. — Вы его видели? — Да, он как раз направлялся в ратушу для беседы со старейшинами. — Как он выглядит? — Три года назад он казался мне сущим ребенком. Теперь он вырос и возмужал. Красивый юноша. У него широкие плечи и тяжелая копна светлых волос. Говорят, он много внимания уделяет охоте и физическим упражнениям, так что вскоре станет таким же сильным, как его отец. Еще он прекрасно держится в седле, а коней предпочитает высоких и массивных. — Белых? — Преимущественно серых в яблоках. Почему бы вам, милорд, не посетить столицу под Рождество и не взглянуть на все самому? — Может быть. Не хочу появляться там в качестве незваного гостя. Пока подожду… Взгляд Алекса невольно падает на мою руку с перстнем Альгеров. — … Да, и поэтому тоже. Разумеется, он все знает, однако ему хватает такта никогда не упоминать о моем происхождении. Я очень благодарен ему за это. — Матушка желает устроить большой праздник в честь моего пятнадцатилетия через две недели. Приходите, прошу вас. — Благодарю, милорд, но это слишком большая честь для меня. Обнищавшему дворянину не пристало находиться среди именитых гостей. — Из этих именитых гостей я почти никого не знаю, да и знать не хочу. Через две минуты после прихода они уже забудут, по какому поводу собрались, выпьют вина, сожрут все без разбора и начнут обсуждать хозяйство, балы и последние новости из Рьяна. Мне останется только праздно слоняться среди них и вежливо улыбаться. Я должен буду там присутствовать как виновник торжества, но, умоляю, не лишайте меня общества единственного человека, с которым можно поговорить. Ведь не настолько же я плохой ученик, чтобы вы возненавидели меня всем сердцем. — Конечно, нет, — улыбается учитель. — Придете? — Если речь идет о вашем спасении, обязательно приду, милорд. — А теперь, — говорю я, строя страшную рожу, — давайте повторим семь смертных грехов. — Простите, милорд, — Алекс изображает еще более зверскую физиономию, — обучение теологии не входит в мои обязанности. — Пожалуюсь маменьке, — шиплю я в ответ. — Бога ради! Она будет рада узнать, что вы не тратите время понапрасну. — Скажу, что вы постоянно ругаетесь. И деретесь. А давеча отбили мне пальцы томом латинских цитат великих полководцев. — Лживость, по некоторым канонам, к смертным грехам не относится. Так что Бог вам простит. Теплый котенок сворачивается клубочком на сердце. Мне хорошо и радостно препираться с человеком, которого я уважаю и который, я уверен, это прекрасно понимает. — Вы очень спешите, Алекс? — Не так чтобы. Разве что почитать перед сном Аристотеля. — Успеется. Давайте поужинаем вместе, а после сыграем в шахматы. Я слопаю все ваши фигуры и посвящу вас в суть алчности. — Браво, милорд, вы делаете успехи. — Вашими молитвами. Он отвечает очень серьезно: — Я действительно молюсь за вас, Гленн. Каждый вечер перед сном. # — Ну и снег! — Лендорф откидывает капюшон длинного плаща, белого от налипших снежинок, — если так пойдет, ваш замок занесет по самую крышу, милорд. — И хорошо, пусть заносит к чертовой матери. — Сердитесь? — Еще бы! — Что-то случилось? — Я думал, вы не придете. — Но я же обещал. Просто не хотел появляться в самом начале. Все эти коронные выходы, «графиня Н с супругом»… Так и вижу себя на вершине парадной лестницы. Алекс Лендорф, учитель истории! Все бы удивились, право. Что вы делаете на улице, Гленн? Вы совсем замерзли. — Спасаюсь от гостей. — Пойдемте внутрь. Неужели в таком огромном замке не найдется тихого места? Мне совестно держать его на морозе. Мы осторожно проскальзываем мимо гостей, которым, к счастью, нет до нас никакого дела, и поднимаемся в мою комнату. Алекс сбрасывает плащ и пытается стянуть перчатки. Руки его заледенели, и мне приходится прийти ему на помощь. — Вы шли пешком? — Я снимаю скромный домик на окраине города, милорд. Путь оттуда недолгий, несколько минут вверх по холму, и я в замке. Собственный выезд мне не по карману, да в нем и нет необходимости, я привык много ходить. Но сегодня погода совсем обезумела. Не припомню такого за последние десять лет. От ветра дух захватывает. Слышите, как воет? Звуки ветра в каминной трубе заглушают слова. Рамы дрожат от его порывов. Мы одновременно придвигаемся поближе к огню. — Как праздник? — с легкой иронией интересуется Алекс. — Лучше некуда. Ни один из гостей не прошел мимо без того, чтобы не ущипнуть меня за щеку и не сообщить, какой я прелестный мальчик. У меня вся кожа горит. Что с моим лицом, Лендорф, оно еще существует? — Вполне. Но у вас слезы на глазах. Вы плакали, Гленн? — Это ветер. Я никогда не плачу. Случается, вою, но это не в счет. — Иными словами, вы отказываете себе в нормальной человеческой слабости изредка поплакать и мните себя оборотнем, воющим на луну. — Скорее, волком. — И чтобы ничего человеческого. — На кой черт быть человеком среди стада свиней?! — Теперь вы кричите. — Разве? — я понимаю, что действительно перешел на крик, — простите, Алекс, я не хотел… — Вы меня не обидели, милорд. Разумеется, компания внизу не может прийтись вам по вкусу, они старше вас и ужасно утомительны, но почему вы расстроены? Вам не впервой отмечать Дни рождения в подобном обществе. — Ах, Алекс, все так плохо! — Милорд? — Она, — я сжимаю зубы, — да налейте же вина, Лендорф, иначе я пойду и убью их всех! — Тише, — он невозмутимо берет графин, — так всех не убивают. Идти с голыми руками против двадцати гостей — сущее безумие. Гораздо правильней подсыпать им яд и провозгласить тост за здоровье именинника. Но вы, милорд, кажется, не подготовились сегодня? Не припасли флакончик с зельем? Посему пейте и рассказывайте. Что она еще натворила? — Она вооружает крестьян. — А крестьяне что? — Вооружаются. — Не ропщут? — Кто их спрашивает? Кроме того, она платит им за посещение занятий по стрельбе и владению мечом. — Кто проводит занятия? — Мой учитель фехтования. — Чертов ренегат! — Но на подходе еще трое, как минимум. Вскоре тут соберется небольшая армия, и будет разрабатываться план военных действий. — Против короля, полагаю? — Против короля, Рьяна и здравого смысла. — А вы, Гленн, конечно, являетесь основной вдохновляющей силой этого безумия. — И первым кандидатом на эшафот. Знаете, что сейчас происходит внизу? Матушка пытается вербовать адептов среди наших соседей. Кто из них первым донесет на нас, будет не так уж важно. — Остается надеяться, что они достаточно выпили и не воспримут ее речи всерьез. — А если нет? — Если нет, вам лучше унести отсюда ноги подобру-поздорову. — Алекс, куда я пойду? У меня даже денег своих нет, все у нее. Она выделяет мне достаточно на карманные расходы, но прожить на это нельзя. Чем я владею? Парой драгоценностей, не больше. — Одну из которых вы носите на груди. — Вы заметили? — Давно. Не знаю, кто подарил вам пентаграмму, но он был очень неосторожен. Святым Отцам это не понравится. — Да имел я! — Как бы они вас не поимели, милорд. — Ладно, оставим. В любом случае, я не собираюсь ее снимать. — Дело ваше. А перстень Альгеров? — И его не собираюсь. — Гордыня! — Зависть! — Ну уж нет, — Лендорф вновь наполняет бокалы, — никто вам сейчас не позавидовал бы, милорд, и я в первую очередь. Стать заложником собственной матери и своего имени — незавидная участь. Врагу не пожелал бы. Мне становится стыдно. Не следует так разговаривать с человеком, желающим тебе добра. Когда же ты научишься сдерживаться, Гленн? — Пожалуйста, простите меня, Алекс. — Дело не в моем прощении, его-то вы, разумеется, получите, а в том, что делать дальше. — Что бы вы сделали в такой ситуации? — Лично я продал бы перстень и пентаграмму, распилив их предварительно, так как в целом виде их никто не купит, нанял повозку поскромнее и отправился в какой-нибудь большой город, подальше отсюда. Не в столицу, упаси Боже! Там я снял бы небольшую комнату на первое время и стал учить школяров итальянскому или французскому. Или истории, почему нет? Потом, накопив денег, купил бы домик, женился, обзавелся хозяйством и детишками. Но в первую очередь я бы выкинул из головы все мысли об Альгерах и обо всем, что с ними связано. Только ведь я не на вашем месте, Гленн, и никогда на нем не буду. Я не вэл. И план мой вам не подойдет, разве не так? — Так… — Что же вам, в таком случае, посоветовать? — Может, все-таки поехать в Рьян и броситься в ноги королю? Я не верю, что мой брат окажется чудовищем. — В ноги королю? Вы шутите, Гленн? Искать милости у тринадцатилетнего мальчишки, не умеющего пока думать собственной головой? Вы с ума сошли! Это самоубийство! — В его возрасте я уже убил человека! — А в своем — так и не научились держать язык за зубами! Видимо, не научился. В глазах Алекса появляется мгновенная неприязнь. Ему, учителю истории, с энтузиазмом рисующему перед мысленным взором учеников сцены массового уничтожения целых народов, невозможно принять факт реального убийства. Боже мой, я-то воображал, что живу в выдуманном мире и ничего не знаю о действительности! Выходит, эта действительность коробит Алекса значительно больше, чем меня. Я хочу объяснить ему, как было дело, что я лишь защищал свою честь, и не первый все это начал, но останавливаюсь на полуслове. Зачем? Учись держать язык за зубами. Разве он спрашивает об этом? Ему не важны мотивы. Он просто отстраняется от меня, как от прокаженного. Лендорф встает и отворачивается, оставляя недопитый бокал, всем своим видом демонстрируя нежелание продолжать разговор. Как же, в сущности, мало надо, чтобы отречься от человека, которого ты считал чуть ли не другом! Но, может, мне все это кажется? Я просто привык быть один. Привык к тому, что все, кто мне нравится, бросают меня. Привык додумывать за других то, что они не имеют в виду. Нельзя всюду видеть предательство, Гленн. Посмотри, вот Ангел всех считает добрыми, и бесконечно счастлив в своей уверенности. Попробуй жить, как он. Попробуй быть мертвым, как он. Алекс молчит, повернувшись спиной. Он просто собирается с мыслями. Решает, как мне помочь. Ведь это так. Наверняка так. Он любит меня. У него нет причин меня ненавидеть. Сейчас он обернется и… Алекс оборачивается. — Мне нужно уехать, милорд. Нынче ночью. — Зачем, Алекс? — Я не хочу принимать в этом участие. — Но вас никто никогда не обвинит в причастности к бунту. Все знают, что вы обучали меня истории, не более того. Вы даже не живете в замке. — Никто не станет разбирать потом, кто кого чему обучал и кто где жил. — Вы бросаете меня? — Поймите, милорд, я всего лишь скромный учитель. Что я могу сделать? «Сбежать побыстрей, — думаю я, — только это ты и можешь сделать. Крысы бегут с корабля. Верный признак кораблекрушения». Я протягиваю ему мокрый плащ: — Не смею задерживать вас, Алекс. Спасибо за все. — Гленн, — глухо говорит он, — во все времена путь Альгеров устилали кровь и слезы. Насилие. Убийства. Это путь королей. Я бедный учитель и очень далек от этого. Но я могу помочь. Если вы сейчас сделаете шаг, мы уйдем вместе. Спуститесь с небес на землю. Попробуйте жить как все. Я растягиваю в улыбке губы, сбрасываю плащ на руки Алекса. — Нет, Лендорф. Это мой путь. Путь королей. — Гленн… — Гленн, мальчик мой, спускайтесь и проводите гостей, — зовет снизу Беатрис. — Иду, матушка! — Полагаю, вы найдете дорогу, — киваю я Алексу на прощание, — простите великодушно, гости заждались. — Будьте счастливы, милорд, — он надевает плащ и склоняется в глубоком поклоне. — Вашими молитвами, — горько усмехаюсь я, выходя за дверь, — вашими молитвами, дорогой Алекс. # Тучный пожилой господин с красивыми белоснежными усами яростно жмет мне руку. — Помните, милорд, мы на вашей стороне. Когда богатейшие фамилии Альгерты объединятся и выступят вместе… «Что ж ты, сволочь, не напился? — мысленно проклинаю я его, — вина тебе, что ли, не хватило?». — …мальчишка не устоит. Стране нужна сильная рука и достойный правитель. «И ты в качестве соправителя, не так ли?». — Моя дочь Элис… «Еще не легче. Кто такая Элис?» — Вы же понимаете, милорд, девушке не пристало выказывать симпатию… «Вот и хорошо. И не надо». — Она просто без ума от вас. «Этого только не хватало». — Ждем вас через неделю, милорд. «Я разве что-то обещал? Когда?». Белое платье Элис прекрасно гармонирует с нежным румянцем щек. Возможно, при других обстоятельствах я обратил бы на нее внимание, но теперь… — Вы окажете нам большую честь, милорд, — голос у нее приятный и тихий. Отлично, девочка, вдвоем на плахе нам будет веселей! Интересно, ты сама хочешь стать королевой Альгерты, или это безумное желание твоего неугомонного папеньки? Неужели все девицы настолько сильно мечтают выйти замуж, что личность претендента не имеет значения? — Там и обсудим дальнейший план, — усатый господин фамильярно хлопает меня по плечу. «Ничего себе обращение с гипотетическим королем!». Хорошенький нежный мальчик лет семи опускается на колено и целует мне руку: — Я готов отдать за вас жизнь, сир. Позвольте служить вам в качестве пажа. — И главного казначея впридачу, — я начинаю подозревать, что все они смеются надо мной. — Для казначея он слишком молод, милорд, — мальчика оттесняет другой господин, без усов, но тоже довольно упитанный, — это место должен занять человек опытный и здравомыслящий. «Если все здесь мыслят одинаково здраво, мне остается только повеситься». Беатрис с царственной небрежностью отвечает на поклоны. Королева-мать, не иначе. Хозяйка бала абсурда. Я тоже кланяюсь, жму чьи-то руки. — Благодарю вас… было так приятно… непременно буду… Что там Алекс говорил про яд? Надеюсь, крысиный подойдет? В следующий раз обязательно захвачу с собой. # Невыносимо душно. Если открыть окна, ветер неминуемо разобьет стекла. Нечем дышать. Я распахиваю камзол, отрывая в нетерпении крючки. Ворот рубашки грозит задушить. Долой! Тонкий батист с треском рвется. Тысяча лохматых чертиков трудится в моей голове: одни с грохотом забивают в мозг гвозди, другие тут же вытаскивают их, заполняя дырки грязно-серой ватой. Видимо, мозгов у меня немало, раз голова так сильно болит. — Убирайтесь! — я сжимаю руками виски, — как же вы мне надоели! — Вам нехорошо, милорд? — из серой пелены возникает лицо слуги, — послать за лекарем? — Куда? В такую погоду… Трудно говорить. Слова не складываются и получаются корявыми, как высохшие пни. Длинные изогнутые корни посреди раскаленной добела пустыни. Не подходи близко, малыш. Они схватят тебя и потащат вниз, пока твоя голова не скроется под толстым слоем песка. Злые острые песчинки забьются в нос и рот, наполнят легкие. Пожалуйста, держись подальше от ненасытных коряг. — Ради Бога, Конвей, сделай что-нибудь! — то ли шепчу, то ли кричу я слуге лишь для того, чтобы разорвать удушающую тишину. Что он может сделать? Оказывается, кое-что может. Через некоторое время (сколько минут прошло?) что-то приятно влажное касается моего лица, мягко стирая кошмар. Край кружки прижимается к губам. — Пейте, милорд, прошу вас. Напиток отдает мятой, пустырником и еще какими-то травами, названия которых мне не известны. Горьковато, но не противно. — Вам станет легче. О чудо! Пелена перед глазами начинает потихоньку рассеиваться. Чертики не покидают голову, но ведут себя намного тише. Даже язык ворочается во рту более-менее сносно. — Где ты этому научился, Конвей? — Вы никому не расскажете, милорд? Я отрицательно качаю головой. Боль всплескивает и отступает. — Тише, не шевелитесь, пока снадобье не подействует в полную силу. Я ведь из Ирландии, милорд. Моя бабка была настоящей ведьмой. Она-то меня и научила кой-чему. Несмотря на головную боль, во мне пробуждается интерес: — Где она жила, Конвей? — В одной деревне, на отшибе. Дом ее стоял отдельно, ближе всех к лесу. — Чем она занималась? — В основном разными пакостями. То хворь на скотину наведет, то зубную боль на соседей. — Зачем? Разве они не знали, что это ее рук дело? — Знали, да она и не скрывала. — Она не боялась, что ее поколотят? — Чего ей было бояться? Все же понимали: если уж она кого сглазит, то и порчу только она снять сможет. Не бесплатно, конечно. Денег она не брала, говорила, дар от этого пропадет, а вот яйца и молоко — за милую душу. — Очень ее ненавидели в деревне? — Очень. Но куда денешься? — А лечить она умела? — И лечить умела. Травки заваривала, боль заговаривала. Один мужик ногу косой порезал, думали, умрет, так она кровь остановила и не то что жизнь, даже ногу ему спасла. Потом, правда… — Что потом, Конвей? — Потом нехорошо он поступил. Выжить — выжил, а спасибо сказать забыл. Дескать, не дело ему к ведьме на поклон идти. Ну и помер следующей зимой. Напился и замерз в сугробе. А ведь до этого, бывало, пил как лошадь и всегда дорогу к дому находил. — Бабкина работа? — Бабкина-не бабкина, а за хорошие дела платить надо. — Господи, Конвей, какую плату ты потребуешь за то, что у меня стала меньше болеть голова? Он хитро улыбается. — Позвольте знак потрогать. — Какой знак? — Тот, что на груди у вас. — На что тебе? — Да уж надо. — Ладно, трогай. Конвей протягивает руку, осторожно касается пентаграммы и замирает, закрыв глаза. Это длится мгновение, не больше. Потом он с шумом выдыхает и отступает назад. — Что ты чувствуешь? — Силу, милорд, а больше вам знать не надобно. — Не скажешь? — Не скажу. — Будь по-твоему. А с бабкой что? Инквизиция за ней не охотилась? — В нашей глуши Инквизиции сроду не видели. Кругом лес да болота. Какой нормальный инквизитор в топь ради одной ведьмы полезет? — Матушка твоя тоже ведьма? — Нет, что вы, милорд! Она шибко в Бога верует и ворожбу тяжким грехом считает. Бабка потому кое-что мне и передала, так как других детей и внуков у нее не было. — А ты сам часто этим занимаешься? — Как вы, милорд Гленн, могли такое обо мне подумать?! Сегодня в первый раз бабкин рецепт вспомнил, только чтобы боль вашу развеять. Очень уж я вас уважаю! — Спасибо, Конвей. — Не за что, милорд. — А бабка твоя до сих пор жива? — Нет, померла. Пчела ее укусила. — От этого не умирают! — Еще как умирают! Раздулась вся, посинела и — дух вон. Я сам видел. С тех пор я тоже пчел побаиваюсь, на пасеку за медом не хожу. Вы уж, милорд, будьте добреньким, не посылайте меня. — Не буду, Конвей. А воды ты не боишься? — Воды — нет, а вы к чему это? — Приготовишь мне ванну? Много-много теплой воды. Как в море. — В целом море? Это я до утра ее греть буду. — Ну не в море, ладно, просто большую ванну. Я весь провонял чужими духами после этого гадкого праздника. — Можно спросить? — Ну? — Вы и впрямь королем стать собираетесь? — И ты туда же! Не собираюсь я стать королем! Это соседи наши спятили во главе с маменькой! — Слава Богу, успокоили, — Конвей облегченно вздыхает, — пойду приготовлю вам ванну, милорд. — Не к утру, Конвей! Сейчас! — Уже бегу, хозяин! Над прозрачной водой поднимается белый пар. Небольшое окошко в комнате запотело. Плутишка Конвей специально бухнул в ванну несколько ведер кипятка, чтобы потом не бегать, доливая ежеминутно горячую воду. — Ты что, сварить меня решил? — Что вы, милорд, сейчас остынет. Нельзя в такую погоду в холодной воде лежать! — Я так и понял, что дело именно в этом. — Не сердитесь, хозяин, а то вдруг голова снова разболится. — Это шантаж или трогательная забота, Конвей? — Какой мантаж? Я и слов-то таких не знаю! — Не мантаж, а маш… тьфу, шантаж, пройдоха! — Вот-вот, уже заговариваться начали. Нельзя вам сердиться. Раздеть вас, милорд? — Спасибо, я сам. Ступай, позову, если что. Дверь за Конвеем закрывается. Я пробую воду рукой. Слишком горячая, надо подождать. Сквозь запотевшее стекло ничего не видно. Что там, на улице? Кончился ли снег? Я прижимаюсь лбом к раме. Лучше бы кончился, в метель тяжело путешествовать. Алекс, наверное, уже далеко отсюда. Уехал. Испугался. Сбежал. Как просто. Ни вины, ни обязательств. Ни к чему нельзя привязываться слишком сильно. Ни к чему и ни к кому. Как же это получилось? Что стало с моей жизнью? Почему я, знатный, богатый и, как говорят, красивый человек заперт в этих стенах с сумасшедшей матерью и покорно жду развязки? Наблюдаю, как уходят друзья и враги. Где ты, Ветер? Отчего ты предпочел Ангела? Почему я решил, что ты всегда будешь любить только меня? Самонадеянный мальчишка. Если уж люди стараются жить просто — не любить, не обещать, не нести ответственности, что говорить о демонах? Он, по крайней мере, был честен изначально. «Ветер» пишу я пальцем на запотевшем стекле. Всего лишь имя. Сочетание букв. Где ты? Хватит скулить. «Где ты, где ты?» На белом песке. Согревает в объятьях мертвого мальчика. Где же еще? И мне не мешало бы развлечься. Право первой ночи никто не отменял. Завтра же пойду в город, найду себе девчонку и отпраздную с ней поминки по своей постылой девственности. Довольно надеяться. Никто не придет. И не надо. Я стираю имя на стекле и смотрю на улицу. Снег перестал, но ветер продолжает трепать деревья. Суровая нынче осень. Как там вода? В самый раз. Я быстро раздеваюсь и опускаюсь в ванну. Ничем не хуже теплого моря, если хорошенько подумать. Бери, что дают, Гленн, и постарайся получить удовольствие. Я закрываю глаза. Легкий бриз приятно овевает тело. Я лежу в пене прибоя, закинув руки за голову, и смотрю в сторону моря. Вода, светлая у берега, глубже становится изумрудной, а там, далеко — темно-синей. Солнце стоит высоко, но свет его удивительно мягок, и лучи не обжигают кожу. Паруса рыбачьих лодок едва различимы на горизонте. Обнаженный Ветер выходит из воды, руками стирая на ходу капли с тела. Он знает, что я рассматриваю его и забавляется, не спеша поворачиваясь то так, то эдак. — Маленький развратник, — смеется он, опускаясь в пену рядом. Его колено касается моей щеки. Я осторожно, кончиком языка, провожу по его коже. Соленая. — Почему ты такой белый, Ветер? — Мы никогда не загораем. Солнце не враг нам, но лучи его к демонам липнуть не хотят. Однажды я заснул на пляже в полдень и проспал несколько часов, а проснулся все такой же. — Где ты был, Ветер? — Летал. Ты же знаешь, я летаю очень высоко. А потом купался. — С кем ты теперь? — С тобой, дорогой. Только с тобой. — Ты оставил Ангела? Почему? — Потому что я люблю тебя, Гленн. Он вытягивается рядом во весь рост. Его рука скользит по моей груди, дразнит, щекочет соски, несильно прихватывая и потягивая их. — Ты нежный, как девочка. В мире демонов нет места смущению. Я прижимаюсь к Ветру всем телом, чувствуя, как нарастает желание. Он обхватывает меня сильно и властно, будто доставшуюся по праву добычу, сжимает ягодицы, раздвигает коленом ноги. Его губы яростно впиваются в мои, влажный язык проникает в рот. Я задыхаюсь от крика. Небо, земля и море переворачиваются, меняются местами и исчезают. — Пожалуйста, — пытаюсь прошептать я сквозь бесконечность поцелуя. — Сейчас, дорогой. Какой странный у него голос. Отчего он стал таким высоким, почти женским? Что здесь… Я открываю глаза и с ужасом понимаю, что нахожусь в ванне не один. # — Сейчас, дорогой, — стонет Беатрис, стоя на коленях в воде, нависая надо мной всем телом. Ее огромные морщинистые груди болтаются у меня перед глазами, занимая все пространство. Рука сжимает мой отвердевший член, другая уперлась мне в грудь. — Не шевелись, милый. Я сама. Как же я люблю тебя, мой мальчик, — она начинает угрожающе медленно опускаться. Складки жира на животе и на бедрах. Тонны удушающей плоти. Сейчас она затащит меня внутрь целиком, затолкнет в себя и оставит там навсегда. — Нет! — я пытаюсь вырваться, но она держит крепко, всеми силами сумасшедшей, жаждущей удовлетворения своей похоти. Я барахтаюсь в воде, молочу без разбора руками, врезаюсь во что-то мягкое и слышу вскрик. Сила захвата ослабевает. Я пулей вылетаю из ванной. Нет, не ранил. Не убил. Ее невозможно убить. Беатрис встает, поглаживая ушибленную грудь. — Куда ты, глупыш? Испугался? Иди сюда, дорогой, я тебя приласкаю. Моя одежда валяется на полу. Я успеваю схватить штаны, рубашку, ботфорты и бегу прочь. Скорей на улицу. Подальше отсюда. Пока она не съела меня. # Я одеваюсь уже во дворе и успеваю пробежать пару сотен шагов, прежде чем осознаю, что случилось. В голове звучит холодный голос, очень спокойный, лишенный надрывности и ненужной трагичности. — Ты умрешь, Гленн. — Почему я должен умереть? — Слишком холодно. В одной рубашке, с мокрыми волосами ты неизбежно замерзнешь. — Я буду бежать или быстро идти. — Куда? Я останавливаюсь. Куда мне бежать? — Пойду в город, кто-нибудь обязательно пустит меня переночевать, а там посмотрим. — Маменька наверняка посылает сейчас в город всех слуг. Они найдут тебя и вернут домой. — Зажарят и сожрут. — В лучшем случае. — У Ветра был дом в лесу. Я найду его, разожгу камин, согреюсь… Перед глазами возникает лицо Ветра. «Совсем скоро ты захочешь вернуться сюда. Тебе необходимо будет попасть хоть куда-нибудь. Не трать силы, дорогой. Ты не найдешь этот дом. Его вообще не будет на земле». Горло сжимает ледяная рука. — Это называется отчаяние, — услужливо напоминает голос. — Заткнись. — Как угодно. Я стою на месте, не зная, куда идти. Холод забирается под рубашку, леденит мокрые волосы. Сильный порыв ветра заставляет меня сжать зубы, чтобы они не стучали. Меня начинает бить дрожь. — Есть много выходов, — вновь встревает голос, — целых два. — Каких? — Первый — вернуться домой и попытаться помириться с матушкой. — Ни за что! Я убегал не для того, чтобы возвращаться. — Второй — позвать Ветра. — Он не придет. — Придет, если ты пообещаешь остаться с ним. — Это та же смерть. — Нет, не та же. Если он придет, все закончится сразу. Тебе станет хорошо и тепло. Он обнимет тебя и уведет с собой. Возможно, с ним тебе будет даже лучше, чем в раю, кто знает? Он любит тебя. Смерть от холода выглядит иначе. Мучительная боль в руках и ногах. Жидкий лед вместо воздуха. Дрожь, сотрясающая тело. Ты уже дрожишь, Гленн. Это пустяки, только начало. Дрожь станет сильнее, захватит тебя целиком. Ты будешь ощущать ее, даже когда тебе покажется, что мускулы окаменели. А знаешь, что еще хуже? Бесконечная тоска. Даже не отчаяние. Осознание того, что ты один во всем мире, и ты умираешь. Пути назад нет и бесполезно идти вперед. Потому что там нет ничего, кроме холода, Гленн. Во всем мире для тебя нет ничего, кроме стужи. А потом ты упадешь. Тело твое окоченеет и тебе покажется, что ты наконец-то согрелся. Больше всего на свете тебе захочется спать. Ты свернешься калачиком на обочине дороги и закроешь глаза. Ты заснешь, Гленн, все равно заснешь, но перед этим будешь страшно страдать. И… подумай, дорогой, кто встретит тебя там вместо Ветра? Так ли он будет хорош? Что, если ад существует? Ты, конечно, утверждаешь, что его нет, но откуда тебе это известно? Демоны-то есть. Не с небес же они сошли. Как тебе понравится в аду? Вэл Адам обеспечил тебе бесплатный вход туда. Я понимаю, что веду диалог сам с собой. Понимаю, насколько нелепо рассуждать про ад, стоя на морозе. Если это начало безумия, Боже, пусть оно придет скорей, и я перестану осознавать происходящее! — Позови Ветра! — требует голос. — Не сейчас. Я позову его, если пойму, что до смерти остался один вздох. — А если твое сознание угаснет прежде, чем ты успеешь позвать? Если последний вздох будет только движением тела, когда разум уже мертв? — Нет. Так не может быть. Я Альгер. Я что-нибудь придумаю. — Нет имен перед лицом смерти. — Есть. Имена есть даже после смерти. Это то, что помнят. Смерть над ними не властна. Я что-нибудь придумаю. Только бы чуть-чуть согреться… Именно тело, а не разум заставляет меня бежать дальше. Быстрее, Гленн, пожалуйста, быстрее. На бегу я засовываю пальцы в рот, стараясь согреть их дыханием. Отморозятся. Выживу — останусь калекой. Мойра, моя любимая гончая, в сильный мороз пыталась поочередно засунуть в пасть задние лапы. Иногда ей это удавалось. Попробуем? Не сходите с ума, милорд. От бега перехватывает дыхание, и я перехожу на быстрый шаг. Недостаточно быстрый, чтобы побороть холод, но перестать двигаться — верная смерть. Вдалеке слышен звук колокола. Почему Ветер ненавидит колокола? Чем они могут навредить ему, могущественному демону, ведающему тайнами жизни и смерти? Он заткнул бы уши сейчас и сказал что-то вроде: «Это невыносимо, уберите немедленно!» Колокол. Я опять останавливаюсь, но на этот раз не оттого, что не могу идти. Колокол! Там, вдалеке, стоит монастырь. Четкая, ясная мысль, сметающая следы безумия, пронзает мозг. Вот куда мне надо. Маменьке никогда не придет в голову искать меня там. Никому не придет. Мы не слывем религиозными, да что там, кое-кто втихаря считает, что мы и вовсе не верим в Бога. Они не бросят меня умирать за воротами. Кто-нибудь откроет. Церковь во все времена служила убежищем для людей, попавших в беду. Она принимала не только праведных. В ней искали спасения разбойники и убийцы. Во время войн и эпидемий люди приходили сюда в поисках защиты. Последний оплот безопасности. «Ты можешь попросить помощи у Бога», — иронизировал демон. Нет, помощи у Бога я просить не буду. Слишком плотны снежные тучи, слишком громко воет ветер. Он вряд ли увидит и услышит меня. Нет сил для бесплодных попыток. Бог не поможет, а вот настоятель… Ангел почитал его чуть ли не святым. В любом случае, человек, которому прочат кардинальскую мантию, не может быть дураком или отпетым негодяем. Я попрошу его о помощи. Любой, на какую он способен. Ночь в монастыре. Теплый плащ. Стакан горячей воды. Все равно. Любая мелочь сейчас может спасти мне жизнь. — Ты примерно представляешь, сколько идти до монастыря? — глумится внутренний голос. — Знаю, что далеко. Но выбора у меня нет. — Есть. — Прекрати. — И ворота на ночь закрывают. Особенно поздней осенью и зимой. Мало ли кто шатается вокруг святых стен? — Там наверняка есть дверной молоток или колокольчик. — Да кто его услышит за этим ветром? — Я все равно иду туда. Уже иду. — Ну-ну. Давай! Если этот настоятель действительно метит в кардиналы, он ни за что не станет связываться с внебрачным отпрыском Альгеров. Надо быть полным идиотом, чтобы не предвидеть последствий такого знакомства. — Он прежде всего священник. — И давно ты считаешь всех священников кладезем милосердия? — Как же я устал от тебя! — Устал — присядь, отдохни. Сколько я уже иду? Колокол перестал звонить столетие назад. Дыхание с хрипом вырывается из груди. Дрожь. Все правда. Кажется, у меня трясется даже голова. Пальцы ног. Что это? Разве они у меня есть? Я давно их не чувствую. Еще шаг. Мне не дойти. Я вижу монастырские стены, но мне не добраться до них. Кажется, они то приближаются, то отступают. Сознание путается, теряется в начинающейся метели. Почему вокруг все такое белое? Правду ли говорят, что на мертвых снег не тает? А на мне еще тает? Я протягиваю руку, ловлю снежинку. Кажется, да, только медленно. Интересно, если Ангела засыпать снегом, что будет? Так и останется лежать под пушистым одеялом или растопит его дыханием? Нет, не надо Ангела в снег. Ветер говорил, мертвые нуждаются в тепле. Я вот еще не мертвый, но в тепле тоже нуждаюсь. Или уже мертвый? Если так, нужно позвать демона, пока меня не утащил кто-нибудь другой. Ветер… Нет, рано. Еще один шаг. — Зови, — угасая вдали, шепчет голос. — Сейчас. Последний шаг — и позову. Только ничего не видно, — я протягиваю вперед руку, чтобы разогнать несущиеся навстречу снежинки, и она упирается во что-то твердое. Из снежного облака возникает калитка. Сбоку от нее висит маленький колокол. «Дерни за веревочку» — я глупо хихикаю, пытаясь поймать веревку одеревеневшими пальцами. Как же ее дернуть? А, вот она. Чистый, как ключевая вода, красивый и громкий звук раздается в воздухе. Зря ты, Ветер, не любишь колокола. Звук замолкает. Тишина. Не отпускай веревку, Гленн. Попробуй еще раз. Звони, черт тебя возьми! — Никто не услышит… Я не отвечаю и снова трясу веревку. Ничего. Ни звука. Не умирай, дорогой. Ты уже дошел. Не умирай сейчас. Удар колокола. В калитке открывается крошечное окошечко. — Что вам нужно? — Я хочу видеть настоятеля. — Он давно спит! Приходите утром. — Пожалуйста, мне необходимо поговорить с ним. — Это невозможно! — Я умираю… Прошу вас, позовите… — Кто вы такой? Собрать остатки сознания. Думать. Нужно обязательно думать. Я с трудом разлепляю побелевшие губы: — Передайте, его спрашивает Гленн Альгер. Окошко захлопывается. Где ты, Ветер? У меня не хватит сил позвать тебя. Мне все равно, чем это кончится. Спать. Я просто хочу спать. Сонное тепло разливается по телу. Наконец-то. Я опускаюсь на землю. Глупо… Глупо и хорошо, что всему приходит конец. Не надо больше никуда идти. Ты у цели, Гленн. Засыпая, я слышу, как открывается калитка. Какая разница? Кто-то сильный подхватывает меня на руки. — Господи, мальчик, только не умирай!