Рандеву с Жизнью: Параллель

      Арк был тюрьмой. Огромной и величественной, во многом непонятной, неземной — но тюрьмой. С пытками, заключением и безнадёгой. Союзников тут не было. Ева была в окружении врагов, причём врагов безумных, жестоких, ненавидящих.       Никогда раньше Ева не была дискриминирована за свою человеческую суть, а теперь это была норма жизни. Автоботы не видели в людях людей. Даже животных или рабов не рассматривали в них. Люди для них были чем-то вроде грязи под ногами.       Но это не главная проблема Евы, верно, нет. Самая главная проблема Евы имела имя и титул.       Ну не были похожи огромные многотонные роботы на ксенофилов! Они выглядели так, словно им вообще был чужд секс — в человеческом понимании. Но… Но не Прайму. Тот имел нездоровую тягу к телесным удовольствиям. И поцелуям. Ева не видела, чтобы хоть кто-то из кибертронцев целовался. Или хотя бы обнимался.       Это было странно. Оптимус не хотел от Евы ни покорности, ни борьбы; не желал от неё ни ненависти, ни любви; ничего не просил, лишь бесконечно брал; казалось, что он относился к Еве, как к предмету. Своему, дорогому, но предмету. Когда хотел — брал, когда наскучило — возвращал на место.       Хотя, верно, нет. Даже свои вещи Оптимус берёг больше, чем Еву. По крайней мере она ни разу не видела, чтобы Прайм ломал свой трон или столь любимые колбы…       Разгадать помыслов Прайма было невозможно. Ева не понимала, почему робот — кибертронец — действует столь импульсивно. Мех напоминал Еве самого обыкновенного безумца, а не существо, живущее и воюющее миллионы лет.       Зачем же Прайму она? — этот вопрос Ева задавала себе много раз. И ответа не находила.       Дело ли было в ксенофильских наклонностях? Но на Земле много людей. Более умных, более красивых, тех, кто сам с радостью лёг бы под любую инопланетную тварь. Было ли дело в личности Евы? Но личность Евы была совсем непримечательна. Она не была слишком умной, слишком харизматичной, слишком «слишком». Ева была усреднённой.       Может, это её и подвело?       Может.       И, может, это было лишь судьбой. Неотвратимой и беспощадной.

***

      Со временем Еву стали преследовать тики. Она начинала неконтролируемо дрожать при виде Прайма, а когда тот обращался к ней, могла и обмочиться.       Стыда уже давно не было. Он растворился в кислоте страха.       Как же это было мерзко — подчиняться. Ломать себя, подстраиваться под прихоти безумца. Ева шагала по минному полю — и каждый шаг был тем, что встанет на заряженную мину. Не было правильных ответов, действий, мыслей. Был лишь Оптимус и его сиюминутные желания, на которые стоило ориентироваться.       Могло ли заточение Евы сравниться с муками тех, кто остался на Земле? В отличие от них, Ева была жива.       Только жива.       Но также унижена, сломлена, растоптана.       Ева слышала разговоры автоботов о том, какую порой они устраивают весёлую охоту на людей.       Охоту?.. Геноцид. Геноцид, устроенный психопатичным маньяком, лишённым даже крохи сочувствия ко всем, кроме себя самих. Но нет, даже соратников они не жалели. Автоботы признавали только силу, помноженную на безумие и жестокость.       О, как бы хотела Ева проснуться от этого кошмара! Исчезнуть прочь, забыться, понять, что ничего этого не было. Плевать, что будет там, в реальности — психушка, передоз, смерть. Всё лучше этого. Но было ещё кое-что. Более лучшее, светлое, правильное.       Ева так хотела, чтобы её спасли! Хотела эгоистично, до истерики. И понимала ведь, что Мегатрону незачем её спасать. На войне работают совсем иные правила. Ева не владела хоть сколько-то значимой информацией, не была полезна… И этого было достаточно, чтобы оставить её в логове маньяков. Ничего личного, просто война.       И всё же, никакой разум не сможет уничтожить надежду. Пусть и пустяковую, но такую живую!..       А после Оптимус переламывал Еве хребет — и надежда погибала в мучительной агонии.

***

      Но были и редкие моменты отдыха, как сейчас. Ева ничком лежала на платформе, смотря в пустоту. Всё тело было сплошным комком острой боли, поэтому Ева не шевелилась.       На лице залегла тень, скрывающая потускневший взгляд. В такие моменты Ева представляла собой поломанную куклу с вывихнутыми конечностями и выдернутыми волосами. Только вот куклы не чувствовали боли, а живая Ева её очень хорошо ощущала.       — Скучаешь, моя Искра? — механизмы внутри корпуса удовлетворённо заурчали. Оптимус любил, когда Ева выглядела так. В эти моменты он знал, что она точно не думает о побеге; по правде говоря, в такие моменты она ни о чём не думала. — Ева, не игнорируй меня.       Губы Евы зашевелились. Она говорила что-то так тихо, что даже аудиосенсоры не были способны зарегистрировать эти слова.       — Что ты говоришь? Я не слышу.       — Сжалься надо мной, — Ева умоляла, хотя знала, что умолить Сатану было бы проще, чем упросить Оптимуса Прайма отпустить её. — Я хочу домой…       — И куда же мне отпустить тебя, моя Искра? На Землю? Но ты ведь знаешь, в каком она состоянии, — голос меха наполнился притворным ядовитым состраданием. Таким же ненастоящим, как и все его слова, — к тому же, ты слаба; а от помощи Рэтчета сама отказалась.       От имени автоботского медика Еву затрясло ещё сильнее. Если Оптимус был Сатаной, то Рэтчет — Люцифер.       — Мне всё равно. Мне нужно уйти, — просто нужно. Даже если Ева променяет один Ад на другой.       — Но ты ведь сама приняла от меня ожерелье. Помнишь?       Драгоценное ожерелье было ошейником. Таким ошейником, который всем говорил — это ошейник. Чтобы каждый знал, кто кому принадлежит. Как клеймо на скотине.       — Я… Я не знала…       — Брось эти отговорки, моя Искра. Ты догадывалась.       И это тоже было грязной глупой ложью. Ни о чём Ева не догадывалась: она просто любила украшения. Если бы она знала, кто ей их дарит, то даже под дулом пистолета не приблизилась к ним.       — Я хочу уйти. Вернуться к десептиконам, — упоминать вражескую фракцию при Прайме было очень плохой идеей. Мех ненавидел каждого, кто носил алый знак, с такой самоотверженной ненавистью, что даже почти стёр Кибертрон с лица галактики. И когда гражданская война перетекла в геноцид?..       — Не думаю, что ты там нужна, — Прайм провёл по спине Евы штекером, и та задрожала под его прикосновениями, — у них и без тебя много органических животных на Немезиде.       — На Немезиде никогда не было животных, — слабо возразила Ева.       — Неужели?       Оптимус подцепляет ожерелье и тянет Еву на себя. Фактически — дёргает за шею до хруста позвонков.       — Я знаю, что ты борешься.       Ева в ответ медленно моргает. Борется? Она даже встать не в состоянии.       — Да?..       — Ты своей покорностью можешь обмануть каждого, но не меня.       Еве обидно. Пожалуй, обида — это единственное чувство, что осталось. Кроме страха, конечно.       — Я… Не борюсь.       — Тело, может, да. Но твой милый органический мозг, — Прайм склоняется и почти шепчет на ухо, — твоя суть не хочет мне подчиниться. Как считаешь?       Тело вновь непроизвольно дрожит. Ева глушит в себе рыдания. О, как она хочет взять и исчезнуть прочь. Раствориться в воздухе, стать миражом в чужих манипуляторах.       Но вместо этого лишь тихо воет.       — Нет, я… Я уже не хочу бежать! Я здесь, я…       — Тише.       И Ева затихает, как если бы Прайм просто выкрутил звук на минимум.       — Я верю тебе.       Ева знала, что мех не верил; а Оптимус знал, что она тоже в это не поверила.       — Скоро ты будешь киберформирована.       Определённость будто свалила с плеч гору, но вместе с тем эта самая гора упала на голову.       — Ясно…       Было видно: Оптимус ответом не удовлетворен. Даже более: он раздосадован, будто желал услышать нечто иное. Иное и невозможное.       — После мы станем Бондмейтами. Ты понимаешь, что это значит?       Ева не знала. Не знала ни ответа на этот вопрос, ни того, какой ответ будет правильным для Прайма. Поэтому лишь неопределённо качнула головой.       И тогда Прайм погладил Еву на манер животного, а после улыбнулся:       — Это значит, что в твоей милой головке больше не останется мыслей о побеге. Возможно, никаких мыслей не останется.       Ева хочет съязвить и сказать, что не думают только мертвецы, но молчит.       Говорить бесполезно.       Поэтому в ту ночь Оптимус был по особому жесток с Евой. Так и бывало: каждый спокойный день перетекал в беспокойную ночь, полную боли.       Штекер вкручивается на сухую. Именно так: чуть раздвигает ноги Евы, толкается в израненные складки и с проворотом входит. Кровь — это хорошая смазка.       Единственная смазка.       Прайм трахает Еву штекером быстро и глубоко. Намного глубже, чем мог бы достать человеческий член и не повредить. Так глубоко, будто хочет выйти из горла Евы, проломив все внутренности.       Еве больно и не больно одновременно. Скорее, щекотно. Странно, но Еве всегда щекотно, когда её внутренние органы рвутся.       — Ну же, тебе приятно? Скажи, шлак тебя дери, что приятно.       Еве, конечно, не приятно. Ей бесконечно опустошающе страшно и просто апатично никак. Хочется исчезнуть из отсека, Арка, мира. Хочется умереть, в конце концов.       — Мне хорошо, — лжёт Ева. Сухие губы трескаются, когда они едва шевелятся.       Штекер внутри от этих слов будто сходит с ума. Двигается на грани — буквально грани выносливости человеческого тела — а после выходит. Еве лучше не становится. Тело бьёт судорога, а изо рта пузырится алая пена.       — Прости, моя Искра, — голос Оптимуса Прайма наполняет нежность, — я перестарался.

***

      И будучи в медицинском отсеке Рэтчета Ева осознала две вещи: Оптимус Прайм пах энергоном. Но не тем дорогим, что так часто пил, сидя на своём троне и любуясь трупами в колбах, а тем, что тёк в его магистралях.       Фактически Прайм пропах кровью и смертью.       Вторым, что осознала Ева, было то, что Оптимус сам не знает причину своего отношения к ней. Вот так просто — не знает. И не хочет знать, будто сам ответ на этот вопрос причинит ему физическую боль. Это было глупо, это было страшно, это было смертью.       В тот момент Ева поняла: живой она с Арка не выберется. Судьба запустила отсчёт времени до её последнего вздоха.       Вместе с осознанием скорой гибели пришло и долгожданное спокойствие. Главное, нужно просто продержаться до смерти.