И восставая вновь, мы бабочкой взлетим

Это история о людях, чьи судьбы невероятным образом сплелись в одну тугую нить в дни, когда личные демоны пожирали их изнутри.

Тогда они и не знали, что каждый найдёт спасение друг в друге.

14 марта 2027 год.

Сегодня из-за веры в людей умерло одно

сердце. А другое приобрело дом, само

того не понимая.

— Вонхо, то, что ты придурок шустрый, ещё не значит, что я тебя не догоню! Юнги бежал вслед за другом и, внимательно поглядывая под ноги, старался не провалиться в развалины остатков прошлого. Город вокруг когда-то дышал жизнью: люди спешили по своим делам, бесконечные потоки машин не прекращали хода, а флора с фауной восхищали своей красотой, и этот огромный единый организм процветал, рос, развивался… До того момента, пока воздух внутри него не отравился тухлой гнилью трупов навсегда. Миллионы душ изуродовались. Столько же лиц исказились до неузнаваемости… Окружающий мир наполнился паразитами и, превратившись в мумию, начал разлагаться изнутри. Опустевшие дороги потрескались, разрушились вслед за глазницами зияющих пыльных стёкол и обвалившихся зданий. Вместо людей пустоши кишели безумными тварями — вестниками нескончаемой боли и смерти. Вся природа и её былое величие стремительно погибали, утягивая за собой деревни, города и страны. Сколько бы люди не говорили, что надежда умирает последней, эти слова потеряли своё значение уже давно… Какой смысл в ней и вере, когда отовсюду хлещут реки крови, смывая всё на своём пути, вместе с прошлым, и лишая видимости возможных шансов на спасение? Сколько бы ни прошло времени… Уже ничего не изменить... Миром правят больше не люди. И только крупицы когда-то великого и процветающего вида, пытающиеся найти свою свободу в прогнившей реальности, разбросаны по самым скромным уголкам планеты. Всему виной штамм вируса «Пепел». Он вздумал поиграть с жизнями людей и, несмотря на их ещё долгий «срок годности», выборочно скосил беззащитных. Среди заражённых оставались и те, кому повезло меньше. Вирус превратил их в насквозь пропитанных ненавистью и агрессией обезумевших… Кровожадные чудовища, некогда бывшие людьми, теперь рыскали по всему миру в поисках пропитания. Словно падальщики, они старались выгрызать спинной мозг жертв, чтобы обрубало всю передачу органов чувств. После этого болезнь стремительно поражала клетки, отравляла кровь, и через считанные минуты человека уже было не спасти… Бледная кожа, выпирающие паутины из вен, которые иногда из-за флуоресценции отблёскивали синим цветом, и дикий, хищный животный взгляд ярко-жёлтых глаз — последнее, что увидит несчастный перед пожиранием своих нервов и плоти, если по какой-то причине пустой не разорвёт его сразу на лоскуты… Боль истерзает душу человека, и в конечном счёте оставит только сосуд, тело-пустышку, поскольку тому не повезёт обрести смерть. В таком случае в мире «родится» новый пустой, лишённый чувств, желаний и воли. Полая оболочка, потерявшая главную часть — себя. Вся боль никуда не уйдёт. Вы либо умрёте, разрываемые ею, либо вечность будете видеть собственную пёструю золотую радужку в пока ещё живых, отчаявшихся и кричащих от ужаса глазах пожираемых вами людей. И последнее звено в этом списке… Они. Дети подпольных экспериментов, выращенные на убой, но по «счастливой» случайности оказавшиеся в реальном мире. Им бы не позволили выйти из того кошмара, не случись со всем миром трагедия. Теперь же всё, что осталось этим подросткам — выживать. — Поймал! Вонхо, честное слово, не несись так! — Юнги, задыхаясь, мчался, минуя все камни и преграды в виде поваленных деревьев, осколков и чужих, брошенных в хаосе вещей. — Слушай, я не меньше тебя хочу вытащить Ханбёль, но если так гнать, то можно наткнуться на пустых и сдохнуть, а мне бы хотелось прибить тебя лично, — ухмылка и кашель из-за пыли, летящей в лицо, — блять. — Мелкий, ты действительно фигово бегаешь. Однажды тебя и впрямь обглодают. Вот, давай, поведай мне, что будешь делать, если я не окажусь рядом? — Вонхо усмехнулся и, перелезая через забор, подал другу руку, чтобы тот не навернулся. — Да иди ты, зараза дикая! Городишь эту хрень, будто надеешься, что твои грёбанные дни со мной сочтены. Не-а. Болван, запомни простую истину: не отделаешься, даже когда погибну. — Знаешь, звучит паршиво, особенно учитывая, что ты болтаешь по ночам. Серьёзно, чувак, это стрёмно, — Вонхо чуть не крикнул от возмущения на всю округу. — Так однажды, в кромешной тьме ты проговорил раскатисто «боль» не своим голосом и начал заливисто хохотать, опять же, блять, не своим голосом. А я лежал у стенки, зажатый в этих сказочных объятиях страха. Боялся даже за плечи дёрнуть друга, чтобы он меня после какой-то фигни успокоил. Кто знает, вдруг в его тело вселился злой дух и!.. Хотя я до этого за тобой наблюдал, но вот… — его пихнули в плечо и ускорили бег. — Да что?! Ну и какого хера мне такой будильник?! Придурок. — Кажется, я передумал, Вонхо. Я сам лично поищу для тебя группу пустых и сбагрю, как драгоценный клад. Вот они обрадуются, — Юнги злорадно захихикал, а потом сузил глаза, вглядываясь в пыльный горизонт, и вскоре начал замедляться. Впереди показался их «дом»… Если его вообще можно было так назвать. Место, где жизнь твоих друзей каждый день превращалась в один и тот же кошмар. Там в качестве колыбельной на ночь они слышали очередные душераздирающие крики, визги, мольбы о помощи незнакомых детей. Особенно тяжело было Юнги. В отличие от Вонхо и Ханбёль, которые со временем научились игнорировать ужасающие звуки, гулом доносившиеся из-за каменных стен, каждой ночью ему становилось всё хуже и страшнее. Он начинал себя ненавидеть за слабость, за то, что не способен помочь… Нет, не способен. Этому крохотному тельцу дано лишь дрожать от ужаса и ничтожности ко всему: лаборантам, серым каморкам — клеткам, себе… Надрывные отчаянные вопли и всхлипы то затихали, то по новой оглушали всех вокруг. В минуты ложного спокойствия и тишины ребёнок шёпотом умолял всех богов, которых только мог вспомнить, об одном — чтобы те дети, чьи крики разносились по ночным коридорам каменной тюрьмы, поскорее умерли и наконец получили желанный покой, чтобы стали свободными и им больше никогда не приходилось терпеть боль. В те времена крохотный Юнги и сам об этом мечтал. Не то чтобы новая жизнь являлась раем, но в ней он имел больше ресурсов для реализации подобной дерзкой фантазии. Вонхо вырвал друга из неприятных воспоминаний своим не особо ласковым, но зато невероятно реальным и решительным тоном. Этот сероватый, иногда ядовитый или шутливый голос стал родным, потому что в неволе, в мрачной пещере и на самой большой глубине слышался только он. Тяжело отказаться или променять на что-то иное то, что стало для тебя надеждой, опорой вместо сломавшейся твоей. Вот ради чего они не прекращают движение. Страх вновь остаться в одиночестве, наедине со своей смертью и болью, как там, откуда они с таким трудом вырвались, укоренится в теле, но сейчас… Нет времени впадать в отчаяние. А ещё меньше, чем времени, права на ошибку, иначе платой за неё станут вонзившиеся в шею острые, как бритва, клыки. — Давай пошевеливайся, а не то мы так под утро до Ковчега не доберёмся. Нужно спешить к Ханбёль. Боже, да зачем вообще эта мелкая бактерия ушла из убежища, когда всё уже готово к отплытию? — Вонхо вздохнул и, нахмурившись, осмотрелся. Ему всё это не нравилось. Их семья из троих «потерянных» была слишком для него важна. Ханбёль, Юнги и он неимоверно долго мечтали о свободе, доме, любви и прочих «нереальных глупостях», и вот, когда осталось совсем немного времени до… Провалиться невозможно. Не им. — Ханбёль по рации, прежде чем вырубиться, успела упомянуть, что не одна. Ей точно нужна наша помощь. Какого ёкая она вообще ушла в одиночку?! Тем более в лабораторию, — Юнги перебирал у себя в голове тысячу оправданий и идей, почему всегда расчётливая и рассудительная подруга отважилась на такую глупость. — Я надеюсь, у неё есть логичное объяснение своего побега, иначе потом четырёхчасового урока нравоучений от тебя не переживёт никто. В таком случае лучше остаться с пустыми, — он нервно усмехнулся. — Уповаю на это, — резкий и немного грубоватый голос Вонхо прорезал ненадолго повисшую тишину. — В противном случае Ханбёль будет вынуждена подробно объяснить, ради чего мы выползли в этот отстойник.

***

Юнги и Вонхо дошли до нужного места без особых проблем. Но, как выяснилось, это было ненадолго. Лаборатория осталась именно такой, какой её запомнил Юнги. Запах медицинских препаратов словно впитался в это место и фантомно отдавался в лёгких, фиксируясь в подсознании неприятным осадком. Несколько перевёрнутых столов, разбросанные кипы бумаг, каждая из которых являлась прямым доказательством человеческой бессердечности и жестокости. Разбитые лампочки экстренных выходов давно потухли. Тяжёлые двери, отсекающие это место от реальности, были настежь распахнуты, некоторые даже слетели с петель, а другие же… Так и остались наглухо закрытыми и по сей день, возможно, сделав запечатанные отсеки огромным склепом. Обстановка такая же холодная и пугающая: трещины в штукатурке, покрытый кровавой россыпью пол. Один лишь вид всех помещений, оставленных инструментов и рваных детских однотонных пижамок доводил до дрожи в теле и неприятных спазмов. Вот она — самая потаённая часть их ночного кошмара, которую каждый предпочёл бы стереть из памяти. Грудь сдавило неприятными воспоминаниями и тревогой. Зря они пришли. В разъедающей темноте с единственной уцелевшей красной лампой, которая еле-еле светила, сидела их подруга. На руках у неё тряпичной куклой безжизненно лежал незнакомый юноша. Весь в багровых запечённых пятнах крови, мелких ожогах и ранах, но самое странное… Как две капли воды похож на Вонхо. Единственное, что отличало их — светлые локоны и более миниатюрные параметры тела. — Ханбёль, это мы. Посмотри на нас. Вонхо и Юнги здесь, перед тобой. Давай ты объяснишь в чём дело, но для начала уберёмся отсюда, — Юнги обошёл подругу и взглянул на неё при свете: заплаканные глаза, вокруг которых расцвели алые пятна, вероятно, от долгой истерики. Они были насквозь пропитаны болью и чем-то таким, чего нельзя разглядеть. Её руки дрожали, а уставшее от стресса тело всё ещё потряхивало от сдерживаемых слёз. — Эй… Эй, Бёль-Бёль, мы рядом, ничего не бойся, — он мягко коснулся взъерошенной макушки и тепло улыбнулся. Словно зашуганный котёнок, Ханбёль приросла к полу и не могла избавиться от шока. Вся дёрганная и буквально чуть не вскрывшая друзьям ножом горло пару минут назад от неожиданно приблизившегося шороха, хоть и успокоилась немного, но всё равно крепко держала холодное оружие в руках. — Эй, Бёль, посмотри на меня. Ты что, не помнишь своего драгоценного тонсена Юнги? Дыши… Мы справимся с этим, как и во все прошлые разы с паническими атаками, — в глазах всего на миг проступила жалость, но предназначена она была явно не Ханбёль. Сейчас в её образе он видел очередной эпизод из жизни, где его маленькая версия задыхалась и билась в агонии ужаса. Он дёрнулся, «скинув» с себя призраков прошлого, и, продолжив говорить, положил одну руку на грудь, перед этим сделав глубокий вздох. — Два вдоха, задержка дыхания и выдох, — Юнги повторил манипуляцию вместе с ней, чтобы чужой организм невольно перенял его действия. — Молодец, Бёль. Вонхо ловким взмахом руки забрал оружие у Ханбёль и присел рядом на корточки. Смотря ей прямо в глаза, он с успокаивающей улыбкой, за которой скрывалась буря, проговорил: — Вот так, умница. Позволь твоему защитнику вновь забрать все тревоги. Просто доверься, не делай глупостей и иди с нами. Потом уже поговорим обо всём. Нам стоит поскорее свалить отсюда. Я знаю, ты тоже не хочешь опозд… — Он как ты! — Ханбёль шумно выдохнула и затараторила на одном дыхании, пронзая попутно Вонхо своим проникновенным взглядом: — Только взгляните, Чимин такой же! Вы одинаковые! Единственное, он хрупкий… хрупкий, подобно косточкам в теле. Эта кроха — тоже брошенный грёбаный эксперимент. Он находился тут совсем один! Совсем. Один. Так чертовски долго… — голос стих, и в нём появились нотки неуверенности. — Когда я его нашла, то подумала, что ранили нашего Вонхо, — Ханбёль покрепче прижала незнакомца к себе и, пытаясь побороть сбитое дыхание, набрала в лёгкие побольше воздуха, а в сердце — смелости. Вонхо незаметно подполз поближе и, вытащив окровавленного юношу из рук Ханбёль, заменил его собой и заключил их с Юнги малышку в объятия. — Ш-ш-ш, тише, милая, дыши. Ты сильнее, чем всё в этом мире, помнишь? Тихий хриплый шёпот едва ли смог вырваться из горла: — Конечно. Да… Так и есть. Мы все такие, — всхлип. Обстановка не придавала уверенности. Сроки жутко поджимали, а нервы вот-вот были готовы лопнуть, словно натянутая струна. Но только Вонхо немного отстранился, как Ханбёль вновь схватила Чимина и сжала в тисках. — Драгоценная, — Юнги старался говорить со всеми присущими в таких ситуациях уверенностью и спокойствием. — Прошу, отпусти его. Мы сейчас важнее. Чимин, прижатый к Ханбёль, еле дышал и изредка подавал признаки жизни. Он редко, едва слышно скулил, всхлипывал и сжимал маленькие кулачки, всё пытаясь ими что-то сделать… Защититься. Будто над ним прямо сейчас будут вновь издеваться и истязать. Помутнённый болью и усталостью взгляд всё чаще возвращался к своему спасителю, отчего глаза Ханбёль снова наполнялись слезами, и она дрогнувшим тоненьким голосом с надеждой спросила: — Мы ведь не бросим его? Чим… мин и так слаб, а с такими свежими ранами он точно умрёт тут, — последнее слово было выплюнуто с презрением и всем ядом, а потом сил на поддержание ненависти не хватило и послышался очередной жалобный всхлип с горестным завыванием. — Он такой же, как мы… Прошу!.. Вонхо и Юнги устало вздохнули, прикрыв глаза. Все в этой разрушенной, давящей на всё нутро комнате прекрасно понимали, что нет. Не могут. Продовольствия едва хватало на троих. И если они отважатся принять ещё одну слабую душу, то в этой поездке никому не добраться до пункта назначения, даже взяв в учёт их стремление, веру и взаимопонимание. Вонхо положил руку на плечо Ханбёль и после бесконечной тишины и отчаянной попытки сопротивляться мольбе в её глазах, сдался. Это была заранее проигрышная битва, о которой он уже жалел. — Мы выдвигаемся через семь минут, до тех пор подлатайте его так, чтобы он хотя бы вытянул дорогу до корабля. Одна заминка, и парень остаётся на съедение пустым. Я пока проверю пути отхода. Юнги округлил глаза до состояния планет, но ничего не сказал. Подобное столь благородное, но опрометчивое решение не смахивало на Вонхо, но спорить было бесполезно. Приговор оглашён, а значит, возможная перебранка послужила бы убийцей бесценного времени и шанса на спасение для всех. Порыскав в остатках аптечки, он принялся обрабатывать раны нового знакомого. В голове пролетел миллион мыслей, и ни одна из них не являлась воодушевляющей. Судьба определённо решила над ними поиздеваться, не иначе. Ибо как ещё объяснить эту тупую схожесть? Практически идентичны… Но признаться, в этих карих глазах, которые медленно раскрылись, помимо отчаяния и ужаса, он заметил проблеск крохотной надежды. — Ты… Я видел тебя… Мы были детьми. И та комната, — до слуха Юнги донёсся слабый, еле живой голос. Чимин протянул руку, желая дотронуться до его щеки, но тот резко пресёк попытку. — Будь добр, умолкни, если не хочешь подохнуть от ран. Твои движения только увеличивают напряжение на и так хлипкие швы. Всё. Пора уходить.

***

Да что за херня-то? Он ненавидел себя за слабость в моменты, когда важно думать о себе и забить на все отвлекающие факторы, включая жалость. А его душа… Эта грёбаная предательница строит из себя воителя. Ужасно тупо. Зато полностью подстать его стилю. — Безнадёжно. Вы опять решили прокатиться на моей отзывчивости и любви к вам. Ханбёль аккуратно поправила Чимина на спине у ворчащего Юнги и дрожащим голосом проговорила, что он делает нечто очень важное для неё, да и вообще всех. С этим высказыванием Юнги бы поспорил. В любом случае им уже пора. Не сказать, что он был рад такому раскладу, зато перспектива быстрее свалить отсюда немного остужала разум. Раз уж Ханбёль не уйдёт без этого мешка проблем, так тому и быть, они утащат балласт с собой. «Сделаем всё возможное, а как ослабнет в край, скинем умирать, и вон из этого проклятого места». Но пока… Несмотря на своё состояние, Чимин всё ещё оставался на плаву, поэтому осуществлять план было как-то рановато. — Стоило бы догадаться, что этого задохлика — мистера «двойника», вы спихнёте на меня, — Юнги пыхтел, но делал то, что от него требуют обстоятельства. Ситуацию усугубляло ещё то, что нести Чимина после пробежек становилось вдвойне тяжелее, уж тем более, когда ты являлся не меньшим доходягой, чем сам пострадавший. Но было что-то безумно странное в этом парне. То, что Юнги ещё не смог разобрать. Все вопросы так и остались неозвученными, поскольку пока у них не было времени. Только бега. Лишь бы выжить и добежать до своего рая. Всё же не зря? Не напрасно? Едва ли живой незнакомец расположился на спине Юнги совсем неудобно, из-за чего тихо всхлипывал от неприятной острой боли и жара в теле, но всё равно хватался за жизнь и его плечи, чтобы удержаться. Признаться, моментами ему даже можно было посочувствовать, но стремительно меняющаяся реальность быстро выгоняла из головы подобные мысли. — Честное слово, чтобы я ещё хоть раз влип в подобную авантюру! Из мыслей его вывел крик Ханбёль. — Мы почти на месте! Ускоряйтесь! Со стороны послышались вопли пустых. — О нет… нет-нет! С разных сторон начали усиливаться истошные крики заражённых. Ещё несколько минут, и все расставленные заранее троими друзьями ловушки для безопасного коридора до моря придут в негодность. — Давайте сюда, прибавьте ходу! — Вонхо суетливо схватил Ханбёль за руку и ринулся вперёд. У Юнги безумно болели ноги, а дыхалка уже отказывала в работе. Сам не понимая зачем, всё ещё тащит на себе этот бесполезный мусор?.. Он старался догнать друзей, но при этом бежать аккуратнее. «Дурак благородный, БРОСЬ!» — кричал ему инстинкт самосохранения, но разве можно было?.. вот так просто бросить беззащитного человека прямо здесь… Как потом он будет смотреть в глаза Ханбёль? Осталось ведь совсем чуть-чуть, последний рывок, и они с семьёй увидят, ради чего были все эти годы мучений. Свобода… Ничего не может помешать! На самом деле Юнги пообещал себе, что с наступлением сегодняшнего дня он наконец расскажет Ханбёль о чувствах, которые родились, кажется, как только они познакомились. Бёль излучала тот свет, что не давал отчаяться и придавал сил идти вперёд. Эта девушка буквально была магнитом его внимания и источником искренней, хоть и редкой улыбки. Юнги бы признался, правда, но, проснувшись, он не обнаружил Ханбёль рядом. Его встретила пустота. Слова любви, затаившиеся глубоко в сердце, так и остались, подобно маленькой птичке в клетке, петь лишь ему одному. Они так и не смогли улететь до того, как начал твориться весь этот бардак. Теперь же, задыхаясь и в очередной раз пробегаясь по острию ножа смерти, Юнги отметил для себя, что в будущем будет меньшим тупицей и постарается всё делать сразу. Ну… в перспективе. А пока он убегает из города, кишащего агрессивными тварями, на его спине лежит едва живая копия лучшего друга, которая, к слову, пробивает на дрожь от ужаса. Случись нечто подобное с Вонхо, то он определённо впал бы в ступор из-за паники. Вероятно, именно по этой причине бросить Чимина Юнги так и не удалось. Сердце трепетало от осознания, что он лично скинет «родного» человека с чертами близкого на гибель. Встряхнув головой и сфокусировав взгляд, Юнги заметил два знакомых силуэта уже на разваленной большой махине. Этот старый корабль они собирали год, если не больше, включая запасы продовольствия. Всё ради того, чтобы обрести лучшую жизнь. И теперь… — Гениальный ход, просто изумительный! Вонхо, ты как себе это представляешь? Я не дотащу его наверх один. Спустись и помоги мне. Внутренне Юнги уже начал закипать от сегодняшнего дня. Не хватало, чтобы эти отморозки, которые с минуты на минуту будут здесь, добрались до них. — Прости, Юнги, — послышался еле слышный шёпот Вонхо. — Ты замечательный, правда, но слишком медлительный… Беспредельно слабый и непредсказуемый. Это будет нас тормозить. Юнги нахмурился. Все шестерёнки в голове вмиг остановились и уже не смогли заработать, чтобы сложить картину произошедшего воедино. Вероятно, его друг в очередной раз не вовремя решил подшутить. Они так часто делали, поэтому Юнги бы поверил в эту теорию, если бы их корабль не отдалялся всё дальше и дальше от берега. С осознанием происходящего собственный мир постепенно начал рушиться. А паника удавкой накинулась на шею, перекрывая доступ к кислороду. — Что? Ты не… Нет! Мы с вами неразлучны с самого детства. Вы — моя семья! А я — ваша! У меня никого, кроме вас, нет! Вонхо, это, блять, не смешно! Перестань так шутить и помоги мне! Прошу, вернитесь!!! Сорвавшись с места, Юнги добежал до самого края берега, чуть не рухнув на тёмное дно, на острые осколки мёртвого города. Всё без толку. Расстояние между ним и кораблём огромное, силы с каждой секундой покидают стремительнее, а паника беспощадно бьёт в голову. Орёт о том, что его предали. Это конец… Вот они, два единственных смысла его существования, ускользая, меркнут прямо на глазах. — Вы не можете! Остановитесь, прошу! Умоляю!!! Рваные крики переходили в истеричные вопли, эхом доносившиеся до палубы, хриплый кашель и, наконец, жалобный, совсем нечеловеческий скулёж. Будто сама душа, страдая, выла, лишь бы её надрывные мольбы услышали. Но секунды переходили в минуты, а маленького брошенного «котёнка» так и не забирали «домой». Его выкинули. Оставили умирать, словно чумного. Эти пустые глаза Вонхо, в которых не было ни единой эмоции, навсегда впечатались в память Юнги. Теперь томительными днями и ночами перед его глазами возникнет новый кошмар, который сродни намазанному яду былых светлых воспоминаний будет травить его душу. Сейчас Юнги беспомощен. Ему осталось только наблюдать за тем, как его Бёль бьётся с крупным «соперником», пытается вмазать Вонхо посильнее и забрать их с Чимином к себе, но всё впустую. И Юнги с Вонхо это уже прекрасно знают. Ещё с малых лет Вонхо был и оставался их главным защитником, спасителем и опорой, которая внезапно прогнила и с треском обрушилась, несмотря на столько трудностей, которые выносила раньше. — Вонхо, прошу тебя! Прошу, прошу, прошу, прошу, прошу, остановись! Вы мне нужны… Ну, пожалуйста… умоляю! Я не помешаю, не буду балластом. Прошу, ты же знаешь, что я не смогу! Я умру здесь, как последняя собака, Вонхо! Вонхо! С горячими мокрыми щеками, бледный как смерть, Юнги совсем не знал, что делать. Он метался из стороны в сторону, а на спине лежал уже вырубившийся Чимин. Корабль отплывал всё дальше, растворяясь из виду вместе с его билетом в лучшую жизнь, пока позади, через поломанные ловушки уже вовсю пробирались безвольные пустые. Поток ледяного ветра ударил прямо в лицо Юнги, и в то же мгновение воздух пронзил душераздирающий, истерический, раскатистый хохот. А после надломленный, едва слышный шёпот: — Так вот, значит, каков ты, мой конец.