За бессмертие надлежит платить

      За день солнце успело подняться над зубчатыми горными вершинами, проползти по бледному небосводу и вновь склониться к краю мира.       Чем ниже Мин Шэнлин спускался по извилистой тропе, петляющей меж скал и древних сосен, тем тяжелее ему становилось дышать. С каждым шагом вниз, уносящим его прочь от чистого разреженного горного воздуха, он всё явственнее ощущал… присутствие. Людей. Их здесь слишком много. Десятки, сотни смертных, скученных на крошечном клочке земли в долине, дышащих, потеющих, испражняющихся, живущих своими мелкими бессмысленными жизнями — и каждый убеждён в собственной исключительной важности.       Название — Деревня Мерцающих Звёзд — мужчина прочитал на полустёртом деревянном указателе на развилке троп, давным-давно кем-то вкопанном в землю и с тех пор забытом, отчего тот накренился под углом. Сама деревня, приютившаяся в широкой долине у подножия гор, предстала перед Мин Шэнлином россыпью тёмных крыш, утопающих в зелени. Название у неё красиво — быть может, когда-то давно здесь действительно мерцали звёзды особенно ярко, или же некий местный сочинитель, склонный к красивостям, решил приукрасить унылую действительность возвышенными словами. Но явь, как заведено в мире смертных, не имела ничего общего с красивыми именами: дома сложены грубо и плотно теснились друг к другу, немощёные улицы и вовсе не заслуживали такого именования, являясь извилистыми проходами, щелями между постройками, а воздух над деревней висел плотным маревом из дыма и нечистот.       В глазах Мин Шэнлина вся та беспорядочная мешанина человеческих жилищ выглядела уродливо.       Таков он, мир красной пыли…       Он вошёл в деревню через два покосившихся деревянных столба ворот и пошёл по главной… вернее, наименее узкой улице. Беседы обрывались; местные жители, крестьяне и ремесленники, провожали его застывшими взглядами. Они видели не просто путника, спустившегося с гор, а существо иного порядка: чёрные шёлковые одежды, безупречно чистые вопреки долгому пути по пыльным тропам; прямая осанка, неведомая тем, кто от тяжёлого труда всю жизнь гнёт спину; прекрасное, но безжизненное, словно вырезанное рукой истинного мастера из нефрита, потому лишённое морщин и всякого выражения лицо. Но более всего — глаза. Тёмные, бездонные, бесстрастные, глядящие сквозь.       Для них заклинатель — существо из легенд, не более земной, чем в преданиях о богах и небожителях; тот, кто повелевает стихиями, сражается со злом и, стало быть, живёт столетиями, не старея. Кто-то из них, простых деревенских людей, быть может, и видел заклинателей раньше, но видели ли они когда-нибудь такого?       Мин Шэнлин пропускал людские взгляды мимо себя.       Ему требовались две вещи: еда и кров на одну ночь. Тело его могло обходиться без пищи днями, но он не видел смысла в показном аскетизме, когда можно удовлетворить столь простую потребность. Голодание не приближало его к великой цели и не укрепляло тело, поскольку тело укрепляется иначе, а значит — бессмысленно.       Мин Шэнлин не делал ничего бессмысленного.       Постоялый двор, на название которого мужчина даже не глянул, оказался самым крупным зданием в центре деревни и стоял близ рынка, где торговцы, приезжавшие из окрестных мест поторговать или просто заезжавшие по пути из города в город, оставляли свои телеги и останавливались на ночлег. Из распахнутых дверей, вероятно, в тщетной попытке проветрить помещение, доносились гул голосов и бряцание посуды вперемешку с обрывками смеха, ругани и непристойного пения. Мин Шэнлин на мгновение остановился у порога, собираясь с духом прежде, чем войти во средоточие мирской суеты. Неприятно, но необходимо.       Переступив порог, он оказался в просторном, тускло освещённом зале. Бумажные фонари на стенах угасали и вспыхивали вновь; почерневший от копоти потолок давил сверху. За десятком грубых деревянных столов шумели люди. Они ели, с чавканьем запихивая во рты куски мяса и зелени; пили, запрокидывая головы и проливая дешёвое вино, утираясь рукавами; громко хохотали, размахивая руками, и спорили, выкрикивая проклятия и тыча пальцами в лица собеседникам.       Шум стоял невообразимый.       Мин Шэнлин отыскал самый дальний и самый чистый на вид стол, втиснутый в угол у задней стены. Быстрым шагом пересёкши зал, он присел на шаткий табурет и устроил меч на коленях, придерживая его левой рукой.       Почти сразу к нему подошёл хозяин «заведения» в засаленном переднике — полный, лысоватый мужчина средних годов, с заискивающей улыбкой на потном лице. Он вытер мокрые руки о штаны, оставляя на сомнительно-светлой ткани тёмные полосы, и поклонился, но держаться старался на почтительном расстоянии, словно опасаясь, что приближение к заклинателю чревато неведомыми, но несомненно неприятными последствиями.       Решение, по правде говоря, разумное.       — Приветствую, достопочтенный господин! — нарочито затараторил хозяин. — Какая невыразимая честь для моего скромного заведения! Нечасто нам выпадает счастье принимать столь высоких гостей! Чем сей покорный слуга может служить достопочтенному господину? Лучшая отдельная комната наверху готова в любой момент! Быть может, горячей воды для омовения? Я прикажу немедленно согреть! Моя жена, благословлённая кулинарным мастерством самими Небесами, как раз готовит утку, свежайшую! Ещё утром бегала! По нашему особенному реце…       Мин Шэнлин поднял на него холодный взгляд, не делая ровным счётом ничего особенного. Порой, когда он смотрел на людей, те начинали запинаться на полуслове, а особо впечатлительные и вовсе забывали, что хотели сказать. Так и хозяин резко осёкся, будто язык прикусил.       Мин Шэнлин не выносил суетливости. Она утомляла.       — Комната, — спокойно произнёс он. — Ужин. Утка подойдёт. И рис. И чай. Одну чашку.       Видя, что хозяин так и застыл на месте, Мин Шэнлин коротко добавил:       — Всё.       — Будет исполнено, господин, будет исполнено немедля! — просияв, хозяин встряхнул головой. — Чай у нас зелёный, с горных склонов собранный, очень хороший! Его даже хвалили проезжие чиновники из уездного города! Говорили, что в самом Драконьем Городе такого не сыскать, так что господин останется весьма доволен, ручаюсь! Быть может, достопочтенный господин желает и нашего вина для согрева после дороги? Лучшее в долине! Рисовое, самое крепкое, смею заверить! Или сливовое, если господин предпочитает… более изысканное?       Взгляд Мин Шэнлина похолодел ещё больше, в нём промелькнуло откровенное презрение к самой мысли туманить разум дурманящим пойлом и притуплять чувства, терять контроль над собственным телом и сознанием. Именно это и творилось вокруг него: люди за соседними столами добровольно и с явным удовольствием превращали себя в то, чем он никогда не позволил бы себе стать. Мерзость.       — Я не пью вино, — отрезал он тоном, ясно дающим понять: «Не смей предлагать мне это вновь».       Хозяин, испугавшись, поспешно выставил перед собой обе ладони.       — Понял, господин, понял, разумеется! Только чай! Уже исполняю! — залепетал мужчина, пятясь. — Ужин будет готов быстрее, чем господин успеет моргнуть!       Договаривал он уже на ходу, устремившись на кухню и выкрикивая приказы. До слуха Мин Шэнлина донеслись обрывки его причитаний: «Заклинатель… настоящий заклинатель… слышите, вы, бездельники, утку, быстрее, самые лучшие куски… чай в расписной пиале, не в этой щербатой… куда делась расписная пиала, я спрашиваю… шевелитесь, бездельники»!       Дальше его слова потонули в кухонном шуме и чьём-то сдавленном «да-да, сейчас, сейчас».       Мин Шэнлин опустил взгляд на меч, лежащий на коленях, и медленно провёл пальцами по ножнам.       За соседним столом двое торговцев, оба красные от выпитого, громко препирались. К ним подошла молодая прислужница и, не поднимая глаз, налила в их чаши ещё вина.       Мужчина отгородился от окружающего шума невидимой стеной, погрузившись в свои мысли.       Вчерашний день — пустая трата времени.       Он не пытался смягчить этот вывод и не искал ему оправданий: осквернённый монастырь, глупые демоны, ненужная жестокость, бессмысленное очищение места, что и без того через несколько десятков лет поглотил бы лес. Всё это — придорожная пыль на его великом Пути. Он, Мин Шэнлин, позволил себе отклониться с него, ибо внутреннее чувство порядка взяло верх над разумными соображениями о времени.       Учитель говорил, что Путь требует не только силы, но и безупречной концентрации, сосредоточенности на цели. «Не позволяй красной пыли застить твой взор, А-Лин, — говорил он. — Десять тысяч вещей этого мира — лишь тени, что сбивают с истинного Пути. Будь как стрела, покинувшая тетиву: зри лишь цель, не отвлекаясь на сам полёт». Любое отклонение, любая уступка несовершенному миру отдаляли Мин Шэнлина от цели. Но он совершил именно эту ошибку: не смог пройти мимо уродства, что раздражало. Это было проявлением слабости — смятенного отклика чувств, которым не должно быть места в его сердце.       Итогом размышлений Мин Шэнлина стала одна твёрдая мысль: такое не должно повториться.       Вскоре вернулся хозяин, неся перед собой деревянный поднос. На нём дымилась глубокая миска белоснежного риса, в большой чаше покоились румяные, блестящие от тёмного пряного соуса куски утки, а рядом стояла изящная фарфоровая пиала с чаем — и впрямь расписная, с синим узором. Старая. Из такой, быть может, пили ещё до восхождения нынешней династии на Драконий Трон.       — Ваш ужин, достопочтенный господин, — пролепетал хозяин, расставляя всё на столе с преувеличенной аккуратностью, выравнивая миски и пиалу так, словно в храме готовил подношение божеству. — Если что-то ещё понадобится, только окликните — я всегда рядом, лишь прикажите! Комната для Вас уже готова, лучшая! С окном на горы, там по утрам такой свет бывает…       Мин Шэнлин сдержанно кивнул, разглядывая принесённую еду. Утка выглядела сносно. Для захудалого деревенского постоялого двора — даже превосходно.       — Сколько? — коротко спросил он, не поднимая глаз.       — О, господин, что Вы! — немедленно всплеснул руками хозяин. — Не беспокойтесь! Позвольте мне угостить Вас от всего сердца! Для нас великая честь принимать под своей крышей столь высокого гостя! Я и помыслить не смею брать плату с…       — Сколько? — повторил Мин Шэнлин.       Он не принимал подачек. Никогда. Ни от кого. Даже самый невинный дар, предложенный от чистого сердца, создавал долг. И пускай даритель мог забыть о нём на следующий же день, Мин Шэнлин не желал быть должным никому и ничему в этом бренном мире. Его единственный долг — перед учителем.       Хозяин вздрогнул и торопливо забормотал:       — Ну… за ужин и комнату… — он облизнул и без того влажные губы. — Обычно я беру пятьдесят медных монет, господин. Но для Вас, разумеется…       Мин Шэнлин не счёл нужным дослушивать и сунул руку в широкий рукав. Мгновение — и на стол с увесистым стуком упал небольшой слиток серебра неровной формы, слегка сплющенный с одной стороны, но чистота металла не вызывала сомнений, ибо на боковой грани стояло клеймо меняльной конторы из Драконьего Города, столицы. На вид в слитке не меньше трёх лянов, а то и все четыре.       Глаза хозяина, и без того не маленькие, расширились. Он смотрел то на серебро, то на бесстрастное лицо заклинателя. Пятьдесят медных монет — и половины ляна не наберётся. А здесь лежало столько, что его семья могла бы безбедно прожить несколько лун, а то и все полгода.       — Господин… это… это слишком много! — хозяин шумно сглотнул, кадык на шее дёрнулся. — У меня и весов-то для серебра нет! Я человек простой, мне медью платят! Иногда серебряной монетой… но целым слитком…       — Это за ужин, комнату и тишину, — бросил Мин Шэнлин, беря в руку палочки для еды.       Он ценил свой покой куда больше бесполезных кусков металла. Медь, серебро, да хоть само золото и драгоценные камни — лишь подспорье на Пути. Деньги у него имелись в достатке, чтобы не задумываться о них и не считать каждую монету. Эта плата была не за еду, а за тишину — за то, чтобы его больше не беспокоили, поскольку тишина бесценна.       Хозяин уловил несказанное. Он схватил серебряный слиток обеими руками так, словно боялся, что тот истает, и, низко кланяясь, пробормотал:       — Понимаю, господин, прекрасно понимаю! Как не понять? Не потревожу, будьте уверены! И никому не позволю! Приятного аппетита! Кушайте спокойно!       И он испарился, скрывшись за деревянной стойкой, где, судя по раздававшимся оттуда приглушённому шуршанию и торопливому позвякиванию, тут же начал лихорадочно прятать неожиданное богатство.       За соседним столом один из торговцев проводил взглядом хозяина и повернулся к своему товарищу.       — Видал? — пробормотал он вполголоса, не рассчитывая быть услышанным никем, кроме соседа. — Серебром платит. Целым слитком… Подумать только…       — Совершенствующиеся… они все такие, — отозвался второй. — Деньги для них — что пыль. Зато нрав — ого-го… тяжкий. Лучше не задирать.       — Годами-то молод, а от взгляда его кровь в жилах стынет, — добавил первый и покосился на Мин Шэнлина с любопытством, какое человек с ясной головой вряд ли позволил бы себе проявить столь откровенно.       Мин Шэнлин слышал их превосходно.       Сделав глоток чая, он наконец приступил к еде, уверенный, что его больше не прервут потоком бессмысленной болтовни. Он ел медленно, с аккуратностью, не позволяя ни капли соуса или зёрнышку риса упасть на стол или одежду. Утка приготовлена сносно для этого места, хотя соус слишком сладок и густ на его вкус. Рис свеж и рассыпчат — готовить его здесь всё-таки умели. Чай… просто терпим, хотя листья явно собраны не в срок, но сгодится. Супруга хозяина, при всей сомнительности прочих достоинств этого заведения, вполне знала своё дело.       Он почти управился с уткой, когда его обострённый слух уловил обрывок разговора за дальним столом сбоку. Там сидели четверо мужчин в дорожной одежде, судя по виду — наёмники из охраны торговых караванов, успевшие за вечер основательно осушить несколько кувшинов местного пойла. Их лица раскраснелись, языки развязались.       — Говорю тебе, брат, это был он! Мин Шэнлин! Правду говорю! — разглагольствовал один из них. Тощий, жилистый. С огромной полосой-шрамом на всю щёку. Мерзкий на вид. — Всё как в слухах! Чёрные одежды, холодная рожа! Смотрит так, будто ты муравей под его ногой! Я сам его видел два дня назад, на перевале, шёл в сторону горного монастыря на северном склоне!       Мин Шэнлин замер. Кусочек утки, уже поднесённый ко рту, застыл в его палочках. Раздражение, едва подавленное после ухода раболепного хозяина, вновь поднялось в нём холодной волной.       — Да полно тебе, Сэ-сюн, — возразил другой наёмник, более грузный мужчина с густой чёрной бородой, делавшей его куда внушительнее, чем позволял невеликий ум. — Мало ли бродячих заклинателей в чёрном шляется по горам? Мин Шэнлин — это же байка, коей детей пугают! Говорят, он демона одним взглядом испепелить может. Брехня всё это… Что такому делать в нашем захолустье?       — А я говорю: то был он! — не унимался первый, стукнув кулаком по столу так, что пиалы звонко подпрыгнули. — Пусть Небеса поразят меня молнией, если лгу! И знаешь, что ещё? Вчера ночью весь монастырь тот сгорел! Мы сегодня утром с братцем мимо проходили — там одно пепелище и дым до небес! И ни одной живой души! Этот проклятый Мин Шэнлин сжёг всех монахов заживо! Всех до единого! Праведных людей!       — Вот чудовище! — ахнул третий, самый молодой, с редкими усиками на по-детски глупом округлом лице. — За что же он их так? Монахи же безобидные, возжигают благовония да коренья свои сушат…       — А кто разберёт этих безумных заклинателей? — протянул бородач с напускной мудростью, наливая себе ещё вина. — Говорят, этот Мин Шэнлин следует какому-то своему «тёмному пути», приносит жертвы, чтобы стать сильнее.       — Вот и принёс в жертву целый монастырь! Сотню праведных душ разом! — встрял первый, со шрамом, не дав договорить своему товарищу. — Таких, как он, надо ловить да головы рубить на главной площади, а не поклоняться им да в ноги падать!       Бородач кивнул, залпом осушил свою пиалу, шумно вздохнул и продолжил шёпотом:       — Слышал про него, мол, он даже наставника своего собственными руками зарезал, чтобы силу его пожрать…       Мин Шэнлин медленно опустил палочки. Кусочек утки так и остался несъеденным. Внутри него нарастал гнев из-за отвращения ясного сознания к мутным домыслам черни.       Эти… существа, копошащиеся в грязи насекомые, не способные отличить правду от лжи, смели произносить его имя и марать его своими домыслами! Распускать столь унизительные слухи о том, что он якобы посмел поднять руку на своего великого учителя! Они смели судить о его действиях, не не ведая и крупицы того, что произошло на самом деле! Они приписали ему убийство «праведных людей», в то время как он очистил мир от скверны, от гнили, пожравшей тех самых «праведных» изнутри. Они не видели ничего. Стоило пройти мимо пепелища, как тут же сплели целый рассказ и со злодеем, причиной его злодейств и заслуженной им карой.       Но хуже всего — последнее. Про учителя.       Мин Шэнлин опустил обе ладони на стол.       Шицзунь. Его великий шицзунь, давший ему всё, низведён до байки в пьяном разговоре и стал предметом грязных пересудов. Выдумкой, что будет передаваться из уст в уста по всем постоялым дворам, обрастая с каждым разом всё новыми, уродливыми подробностями.       Их невежество было столь безмерно, что само по себе стало осквернением, ложью, обретшей голос. Мин Шэнлин не мог с этим смириться.       Шум в зале начал стихать. Даже самые пьяные посетители вдруг почувствовали, как отчего-то по спине пробежал холодок.       Медленно поднявшись из-за своего стола, Мин Шэнлин пересёк зал и остановился у стола четверых мужчин. Те удивлённо подняли на него пьяные взгляды.       — Интересные вещи обсуждаете, — негромко произнёс заклинатель.       Четверо переглянулись. Очевидно, ни один из них его не узнал, несмотря на то, что разговоры вели о нём и один из наёмников утверждал, что видел его лично. Бородач, чья храбрость, видимо, росла с каждым выпитым кувшином, нахмурился.       — А ты ещё кто такой? — он окинул Мин Шэнлина наглым затуманенным вином взглядом, опираясь локтями на стол. — Мы обсуждаем проклятого убийцу Мин Шэнлина, это наше дело. Тебе-то что? Ступай своей дорогой, не мешай честным людям выпивать!       Молодой с усиками мерзко захихикал. Первый, со шрамом, многозначительно закивал и с беззаботной ухмылкой замахал рукой в сторону выхода. Четвёртый, молчавший доселе, с вызывающим видом сделал долгий глоток из своей чаши.       — Какое совпадение, — с раздражением протянул заклинатель. — Я и есть… Мин Шэнлин.       В постоялом дворе воцарилась тишина. С кухни донёсся звон разбитой посуды. Винный дурман мигом покинул головы мужчин за столом; их раскрасневшиеся от выпитого лица сделались белыми, а в глазах застыл ужас. Тот, что кричал громче всех, казалось, сжался вдвое. Молчун застыл с чашей в руке, не смея ни допить, ни поставить её на стол.       — И мне было бы весьма любопытно услышать, — продолжил Мин Шэнлин, — откуда вы взяли столь «занимательные» сведения. О сотне «праведных душ», якобы сожжённых мною? И о моём шицзуне? Просветите меня.       Он посмотрел прямо на болтуна со шрамом, и тому показалось, что взгляд заклинателя проникает ему прямо в голову, перебирая и выскребая оттуда все жалкие мутные мысли.       — Я… я… мы с братом… видели дым… — пролепетал тот, растеряв былую браваду. — И слухи ходят… все говорят…       — Слухи, — Мин Шэнлин поморщился. — Вы, смертные, живёте слухами. Дышите ими, питаетесь ими… из них строите свой жалкий мир, не потрудившись задуматься: есть ли в них хоть крупица истины? Вам не пришло в голову, что в том монастыре не осталось ни одной праведной души задолго до моего появления? Что он превратился в рассадник скверны, который я выжег, дабы зараза не расползлась по всей долине?       Он медленно, от одного к другому, обвёл взглядом испуганные непонимающие лица.       — Нет, — продолжил Мин Шэнлин, коротко качнув головой. — Конечно, не пришло. Для этого нужно уметь видеть. А вы слепы. Вы способны лишь повторять чужую ложь, передавать её из уст в уста, приукрашивая и искажая. Вы не в состоянии отличить очищение от убийства и истину от грязи — и не испытываете из-за этого ни малейшего беспокойства, ибо никогда не задумывались о том, что разница вообще существует.       К бородачу, однако, начала возвращаться забытая отвага, подогретая вином и гордостью воина. Он медленно поднялся с табурета, опустив ладонь на рукоять широкого меча на поясе.       — Ты можешь говорить что угодно, демон, — прорычал он. — Красивые слова, умные речи — мы таких наслушались от всяких бродячих мошенников. Но мы-то знаем, кто ты на самом деле. Убийца. И если ты думаешь, что можешь вот так просто заявиться сюда и запугать честных людей…       Мин Шэнлин перевёл презрительный взгляд на руку наёмника, лежащую на рукояти, затем снова на его лицо.       — Запугать? — переспросил он и тихо хмыкнул. — Чтобы пугать, надобно видеть перед собой нечто, способное мыслить. Я не пытаюсь вас запугать. Я пытаюсь понять, можно ли вложить хоть крупицу смысла в ваши пустые головы. Но, похоже, это безнадёжно. Вы живёте, не ведая своего места в мире, и умрёте, так ничего и не постигнув. Ваше существование бессмысленно.       Он немного помолчал прежде, чем продолжить с непоколебимой убеждённостью:       — В то время как у меня… есть великая цель. Настолько необъятная, что вы не смогли бы её постичь, даже если потратить тысячу лет на объяснения. Всё, что я делаю, — шаг на пути к ней. То, что я совершил в монастыре, — лишь малое, но необходимое деяние. А вы, порождения красной пыли, смеете становиться на моём пути и судить меня?       Бледный хозяин постоялого двора вылетел из-за стойки.       — Почтенные господа! Достопочтенный господин! Прошу вас! Не надо кровопролития в моём заведении! — он встал стеной между Мин Шэнлином и наёмниками, раскинув руки в отчаянной попытке разделить одного от других. — Ци Ли, ты пьян! Ты не ведаешь, что творишь! Достопочтенный господин, они не со зла, поглупели просто от вина! Это пьяный бред, не более! Они наговорят чего угодно в таком состоянии! Прошу, разойдитесь с миром! Все! Вон из моего заведения! И ты, и ты!       Мужчина принялся решительно расталкивать поднявшуюся на ноги четвёрку наёмников, а затем обратился к бородачу:       — Хотите драться — деритесь на улице!       Ци Ли грубо отшвырнул его в сторону.       — Прочь, старик! — с яростью огрызнулся он.       Хозяин, споткнувшись, едва устоял на ногах, ухватившись за край стола.       — Этот выродок оскорбил нас! Он поплатится!       Самый молчаливый из четвёрки, так и не проронивший ни слова, решил явить решительную храбрость: с хриплым выкриком он выхватил из-за пояса короткий нож и бросился на Мин Шэнлина, метя лезвием в живот.       Движение мнилось стремительным для обычного человека, но для заклинателя оно тянулось невыносимо медленно. Он даже не шелохнулся, чтобы уйти от удара; когда нападавший оказался в шаге от него, Мин Шэнлин поднял руку и двумя пальцами с кажущейся лёгкостью перехватил чужое запястье. Раздался отчётливый громкий хруст. Нож выпал из разжавшихся пальцев и со звоном покатился по полу. Молчун тонко, совершенно по-бабьи взвыл от боли, когда его рука неестественно вывернулась.       Мин Шэнлин, не отпуская захвата, развернул его и с силой толкнул прямо на Ци Ли, уже успевшего вытащить меч из ножен. Двое мужчин столкнулись и с грохотом повалились на пол. Двое оставшихся — болтун со шрамом и юнец, — увидев это, с рёвом кинулись вперёд. Один заходил сбоку, выставив кулаки, другой замахнулся табуретом, на котором сидел.       Мин Шэнлин шагнул в сторону, уходя от удара. Табурет с оглушительным треском врезался в стену, а заклинатель, развернувшись, нанёс короткий точный удар ребром ладони по шее того, кто накинулся на него с кулаками. Тот беззвучно осел на пол и обмяк, лишившись чувств. Юнец же так и застыл на месте с обломками табурета в руках, глядя на случившееся пустыми от страха глазами.       В зале началась паника. Посетители с криками ринулись к выходу, опрокидывая столы и топча друг друга в давке. В несколько ударов сердца постоялый двор почти опустел — остались только Мин Шэнлин, четверо поверженных наёмников и хозяин, который забился за стойку и трясся там, едва-едва выглядывая.       Оттолкнув от себя стонущего товарища со сломанным запястьем, Ци Ли вскочил на ноги, обеими руками перехватив рукоять меча.       — Демон! — взревел он и, замахнувшись, со всей яростью обрушил меч сверху вниз.       Мин Шэнлин шагнул навстречу. Когда тяжёлый клинок уже опускался ему на голову, он вскинул руку и остановил его, зажав лезвие меж указательным и средним пальцами.       Меч замер в цуне от макушки. На лице Ци Ли пьяная ярость сменилась ужасом. Он попытался надавить, наваливаясь всем весом, но клинок не сдвинулся, будто упёрся в скалу.       — Бесполезно, — тихо произнёс Мин Шэнлин, глядя наёмнику прямо в глаза. — Твоя сила рождена плотью и кровью. Моя — черпается из иного источника.       Он слегка повернул руку. Клинок, выкованный из доброй стали, не выдержал немыслимого усилия и разлетелся с оглушительным звоном по полу дождём осколков.       Ци Ли отшатнулся, глядя на оставшуюся рукоять в ладони. Рукоять без клинка. Верный меч, служивший ему не один год, превратился в горсть железа у ног заклинателя. Ужас окончательно вытеснил остатки винного дурмана. Наёмник споткнулся и неуклюже рухнул на задницу, отползая подальше, пока не упёрся спиной в стену. Там он подтянул колени к груди и только тогда замер, вжимаясь в дерево, словно надеясь слиться с ним и исчезнуть. Быть может, как в старых преданиях? Если не двигаться и не дышать, чудовище не заметит его и уйдёт?       Мин Шэнлин опустил руку и обвёл взглядом разгромленный зал: перевёрнутые столы, разбитая посуда, лужи вина, стонущие на полу тела; живые, хотя некоторые, возможно, уже жалели об этом. Ещё больше грязи. Отвратительно.       Он повернулся к стойке, за которой скрючился хозяин.       — Не вам поднимать на меня свои железки, — тихо произнёс Мин Шэнлин, обращаясь не столько к хозяину, сколько к наёмникам. — Запомните. В следующий раз я не буду столь снисходителен.       Из-за стойки донёсся неразборчивый писк — то ли «понял, господин», то ли «только не убивайте».       Снова сунув руку в широкий рукав, Мин Шэнлин достал небольшой туго набитый монетами мешочек. Не глядя, он бросил его на пол перед стойкой. Мешочек звякнул. Серебро. Много серебра.       — За беспорядок.       Желание есть исчезло. Не дожидаясь ответа, он развернулся и направился к выходу, переступая через корчащиеся тела и обходя поваленные столы, больше и не притронувшись к ужину, за который заплатил целое состояние.       Вместо того чтобы идти в приготовленную для него комнату, он шагнул прямо в прохладную ночную мглу. Оставаться во средоточии красной пыли, лжи и невежественной черни он не собирался.       Мин Шэнлин уходил, не оборачиваясь.       Он шёл по тёмной пустой улице, и гнев вновь окутал его. Но теперь тот гнев был направлен не на смертных, копошащихся в грязи своего невежества, а на самого себя.       Он позволил им втянуть себя в ту муравьиную грызню! Потратил драгоценное время и силы на то, чтобы что-то доказывать глупцам! Доказывать им, что он — это он. Что их слухи — ложь. Что он прав, а они глупы. Но зачем? Зачем ему их признание? Их понимание? Чтобы они признали его правоту? Забрали назад свою грязную ложь? Они не способны постичь ничего из сказанного им, ибо для этого нужно орудие, коим их обделили Небеса. Ум.       И всё же, он говорил с ними.       Учитель был бы недоволен.       «Истинная гора не внемлет ветру, что воет у её подножия, А-Лин, — звучал в голове спокойный и мягкий голос наставника, который Мин Шэнлин не слышал уже много лет, но помнил до малейшего отзвука. — Она стоит превыше ветра. Твой Путь — стать такой горой».       Сегодня он не был горой.       Сегодня он — лишь камень, брошенный в грязную лужу.       Он позволил пустым словам пустых людей задеть себя. Позволил их невежеству смутить его дух и растратил себя на суету, недостойную и крупицы его внимания.       Он должен стать лучше. Чище. Выше. Дальше от всего мирского.       Его ждала великая цель, и путь к ней лежал через очищение от всего лишнего.       От всего, что отвлекало.