За бессмертие надлежит платить

      Лес словно сам расступался перед ним, безропотно раздвигая ветви. Простой человек продирался бы сквозь чащу, ломая сучья и спотыкаясь о корни, Мин Шэнлин же скользил сквозь подлесок тенью, рождённой самой ночью. Его шаги не тревожили тишины, чёрные одежды сливались с мраком под густым пологом вековых деревьев, и лишь бледное лицо белым пятном проступало из тьмы. Он уходил всё дальше от деревни, ища убежища в нетронутой человеком чаще, где нет ни смрада людского жилья, ни шума голосов. Здесь он надеялся очиститься от внутренней грязи, оставшейся после столкновения с миром смертных.       Глубоко в лесу он отыскал уединённое место: небольшую поляну, со всех сторон укрытую стеной колючих елей. Лунный свет едва пробивался сквозь их густоту, рисуя на земле едва видимые серебряные узоры. В центре поляны лежал ствол огромного дерева, некогда поваленного, быть может, бурей. Широкий и покрытый мхом, он походил на скамью, созданную самой природой.       Идеальное место.       Мин Шэнлин по привычке огляделся. Здесь его не потревожит ни один случайный путник (ибо кто в здравом уме забредёт так глубоко в чащу посреди ночи?), ни один лесной зверь. Звери умнее людей — да, они не владеют речью, не строят городов и не пишут книг, и уж тем более не сбиваются в стаи за винными столами, дабы распускать кривотолки о тех, кого никогда не видели; но у них есть то, чего так не хватает большинству представителей рода человеческого: чутьё, подсказывающее, от чего следует держаться подальше. Ни один зверь не станет задираться с существом, с которым ему не совладать.       Мин Шэнлин опустился на поросший мхом ствол. Меч он снял с пояса и устроил рядом, рукоятью к правой руке — по привычке держать оружие близ ведущей руки. Несколько долгих мгновений он сидел недвижно с закрытыми глазами, приводя в порядок дыхание. Сосредоточившись, мужчина возвращал себе утраченное равновесие. Он представил, как чистый холодный поток омывает его, смывая налёт раздражения, словно горный ручей смывает пыль с гладкого камня. Постепенно сознание прояснилось, покой вернулся. Мир снова обрёл чёткость. Мин Шэнлин снова стал самим собой. Снова стал горой — пусть и не той несокрушимой вершиной, какой желал быть, но уже не камнем в грязной луже.       Теперь можно заняться делом, ибо потраченное время должно быть возмещено обретением.       Он сунул руку в свой бездонный рукав и извлёк оттуда стопку толстых книг в кожаных переплётах, спасённых из монастырской библиотеки прежде, чем огонь добрался до неё. В темноте они казались лишь тёмными брусками. Читать при таком освещении решительно невозможно — при скудном лунном свете можно спокойно не натыкаться на деревья, но уж никак не разбирать мелкие иероглифы на древней бумаге. Нужен свет.       Он поднял левую руку, раскрыв ладонь к ночному небу. На мгновение Мин Шэнлин сосредоточился: в центре его ладони, не касаясь кожи, зародилась крошечная искра духовного пламени, порождение его собственной чистой энергии, полностью послушное его воле. По его мысленному приказу она оторвалась от руки, поднялась в воздух и замерла на уровне плеч, разгораясь до размеров небольшого кулака.       Поляна озарилась мягким немерцающим светом, который не отбрасывал резких теней, а словно пропитывал собой всё вокруг, делая краски ночного леса глубокими и чистыми: мох на поваленном стволе стал подобен тёмному бархату, капли росы на еловых иглах засияли крошечными звёздами.       Мин Шэнлин взял верхнюю книгу из стопки — трактат в потёртом, но крепком переплёте из тёмной кожи. На обложке виднелись выцветшие иероглифы: «Учение о травах и камнях». Он открыл её. Плотные страницы из бамбуковой бумаги испещрял мелкий почерк, а меж столбцов текста виднелись подробные рисунки растений, корней и камней с указанием мест их произрастания, способов обработки и применения.       Для учёного мужа, посвятившего жизнь лекарскому искусству, освоение этих знаний заняло бы долгие дни кропотливого труда, если не годы. А вот Мин Шэнлин потратил на это время, нужное для того, чтобы выпить одну чашку чая.       Он не читал в привычном понимании чтения, не проговаривал про себя каждый иероглиф, не задерживался на неведомых названиях и не возвращался к мудрёным местам, а просто «впитывал» написанное. Со стороны могло показаться, будто заклинатель просто лениво перелистывает страницы, даже не глядя на них. На деле же Мин Шэнлин не просто запоминал названия и свойства, а прозревал самую суть, постигая сокровенные связи между вещами: как один корень усиливает действие другого, как крошка определённого минерала усмиряет яд цветка, и другие; он постигал первоосновы, на которых строилось это примитивное, но по-своему стройное знание.       Одна книга сменила другую.       «Трактат о ста недугах крови» — обширный труд о течении крови и жизненных сил, с подробным описанием признаков хворей и записками о врачевании, что вели, судя по всему, несколько поколений лекарей.       «Книга ядов и снадобий из южных земель» — богато украшенное собрание сведений о смертоносных тварях и растениях, что водятся в краях за южными горами. Полезно, если Путь однажды приведёт Мин Шэнлина в те места, ибо ему ещё не доводилось бывать на юге с тех пор, как покинул резиденцию учителя.       Он поглощал все знания с жадностью, присущей ему с юных лет. Знание — сила и оружие. Знание — ещё одна ступень на пути к великой цели, потому мужчина старался собирать их отовсюду, из любых источников.       Впрочем, бóльшая часть этих знаний была для него либо очевидной, либо до крайности поверхностной. Методы смертных лекарей, при всём их многовековом опыте, оставались лишь грубым ковырянием в плоти перед его умением управлять духовной энергией. Они врачевали тело, не ведая о духе; он же умел влиять на саму основу бытия — на дух и потоки ци. А врачевать тело, не зная о духе, — всё равно что пытаться исправить тень, не трогая предмета, её отбрасывающего.       И всё же, в имеющемся ворохе сведений встречались и любопытные крупицы: описание редкого яда, действующего не на меридианы, как большинство известных отрав, а именно на костную ткань, лишая кости их твёрдости за несколько ударов сердца; рецепт отвара из пятнадцати горных и озёрных трав, который, судя по скупому описанию, мог временно усилить духовное восприятие даже у обычного человека, не ступившего на Путь совершенствования. Крупицы, да, но любая крупица знания может когда-нибудь оказаться полезной.       Мужчина взял последнюю книгу в стопке, самую старую и потрёпанную. Переплёт её потрескался, а тушь на страницах местами выцвела почти до неразличимости. На обложке с трудом читалось название: «Записки о хворях, не знающих исцеления».       Мин Шэнлин раскрыл её, не ожидая чего-то особого.       Бóльшая часть книги посвящена различным видам проклятий, лихорадкам неведомого происхождения и странным телесным уродствам, природу которых смертные лекари не могли постичь, а потому и не умели врачевать.       Мин Шэнлин пролистывал страницы уже отстранённо, утомлённый примитивным перечислением признаков хворей… и неожиданно для самого себя зацепился взглядом за одно название.       «Мёртвые Цветы».       Мин Шэнлин резко выдохнул, готовый уже перевернуть страницу, рука его застыла. Сами иероглифы, казалось, источали холод.       Странно. Он не должен был реагировать на слова подобным образом. И всё же…       Он замедлился и начал читать, вникая в каждое слово. Слог, которым написан этот труд, лишён врачебной сухости — сквозь него пробивался страх того, кто сам видел описываемое.

      «Сей недуг, природа коего остаётся сокрытой от нас, невзирая на все усилия, проявляется не в теле, но в духе. Поначалу больной испытывает лишь лёгкое помутнение ума, едва заметное для него самого. Приступы беспричинной тоски охватывают сердце без видимого повода, и видит он тревожные сны, не в силах на утро вспомнить их. Затем постепенно сознание его начинает увядать, подобно цветку, лишённому воды и солнечного света. Воспоминания путаются, теряют связность, истлевают, мысли становятся мутными и беспорядочными.

      По мере того, как увядает дух, на теле начинают проступать чёрные узоры. Они зарождаются на руках, напоминая тонкие лозы, что вьются под кожей. Чем глубже безумие, тем дальше эти чёрные побеги расползаются по телу, обвивая шею и в итоге обезображивая лицо.

      На исходе болезни человек впадает в полное безумие, его терзают чудовищные видения, он более не отличает близких от врагов и вредит себе и другим. Тело его при этом остаётся сильным, но дух распадается на части, словно сухой лист, обращаясь в прах».

      Мин Шэнлин прервал чтение, позволяя себе осмыслить прочитанное.       Значит, удар был нанесён не по плоти, а по основе разума, по тому, что делает человека человеком, что говорило о природе воздействия нечто важное: подобное не бывает случайным, не могло стать порождением иной хвори. Такой недуг мог быть только создан. И создан целенаправленно.       Кем-то, кто понимал, что делает.       И достигалось подобное, Мин Шэнлин уверен, лишь одним путём — с помощью яда.       Он перевернул страницу.

      «Величайшие лекари Поднебесной пытались врачевать сей недуг всеми известными им способами: вонзали иглы в точки разума и памяти, дабы воздействовать на их средоточие, поили отварами из редчайших трав; проводили очищающие ритуалы, дабы изгнать злых духов и усмирить смятенный разум. Всё тщетно. Хворь не отступала, но лишь глубже пускала корни в душу несчастного».

      Мин Шэнлин нахмурился, озадаченно моргнув. Описание было точным в том, что касалось проявлений хвори, но оставалось поверхностным, как и всё, что выходило из-под руки смертных лекарей, поскольку те видели лишь внешние проявления и последствия, не понимая сути процесса и не постигая истинной природы того, с чем столкнулись.

      «После многих лет безуспешных попыток мы, смиренные слуги искусства врачевания, пришли к единому выводу: это не хворь. Никакой недуг, порождённый разладом инь и ян или вторжением пагубной энергии, не может действовать столь избирательно и неумолимо. Это проклятие. Могущественное и древнее, что поражает не плоть, а само ядро духа. Исцеления нет. Снять его невозможно. Судьба поражённого — вечное безумие, за коим следует полное и окончательное истлевание духа».

      В самом конце столь короткого раздела оказались несколько столбцов, начертанных другой рукой. И тушь совсем не выцветшая. Очевидно, их добавили значительно позже основного текста, когда кто-то нашёл этот труд, прочёл и счёл нужным вставить своё слово.

      «За всю историю наблюдений известен лишь один достоверный случай этого проклятия. Носителем его был или является до сих пор, ибо сохранившиеся о нём сведения столь противоречивы, и никто уже не может сказать наверняка, жив он или дух его давно истлел, Цю Иньжэньсянь.

      Последний глава школы Весенней Ночи, живший, по разным источникам, много сотен лет назад».

      Мин Шэнлин шумно вздохнул и заставил себя ослабить хватку на древних страницах, опустив книгу на колени.       Цю Иньжэньсянь? Школа Весенней Ночи?       Ни это имя, ни название школы ни о чём ему не говорили. Его память безупречна, она хранила то, что другие не потрудились запомнить или забыли за ненадобностью. За весь свой земной путь, насчитывавший двадцать семь лет, Мин Шэнлин изучил тысячи историй кланов и школ заклинателей, но ни разу не встречал упоминания об этой. Должно быть, Весенняя Ночь — какая-то мелкая и незначительная школа, одна из тысяч, что возникали и исчезали на просторах Поднебесной, слишком слабая, дабы запечатлеть себя в истории, и исчезнувшая так давно, что от неё не осталось и следа.       Мин Шэнлин также хранил в памяти некоторые имена великих мастеров прошлого, а имя главы школы Весенней Ночи тоже ему незнакомо, хотя звучало оно довольно… пышно. Трёхсложное — из тех, что люди берут себе сами, а не получают от родителей при рождении или взрослении.       Имя учителя тоже трёхсложное…       Он медленно поднял взгляд к ночному небу, силясь разглядеть сквозь кроны елей лик луны.       Но вот название проклятия…       «Мёртвые Цветы».       Он не помнил, откуда оно ему известно. Но само знание о нём было непреложным, как истина о том, что солнце встаёт на востоке, а вода течёт вниз. Как его собственное имя.       Откуда?       Закрыв глаза, Мин Шэнлин отсёк от себя всё внешнее и погрузился в безмолвные глубины памяти в поисках источника этого смутного и тревожного отзвука.       Ответ явился не мыслью, но яркой вспышкой из прошлого — тёплой и светлой, как солнечный луч, пробившийся сквозь грозовые тучи.       Он снова был мальчиком. Не тем холодным и отстранённым мужем, каким стал со временем, а живым и любопытным, жадным до знаний ребёнком.

***

      Библиотека учителя была его святилищем.       Огромный павильон из ароматного сандалового дерева заливал мягкий золотистый свет из высоких окон. Из бронзовой треноги в центре зала тонкой нитью вился дымок благовоний. Учитель сам готовил для них смесь, никогда не раскрывая её состав. А-Лин не раз пытался по одному лишь запаху угадать его, но всякий раз безуспешно: аромат не походил ни на что известное и не поддавался словам, какие только мог придумать мальчик. И всё же он твёрдо верил: перестань учитель возжигать эти благовония — библиотека утратит свою душу.       Стены от пола до потолка занимали стеллажи, на полках которых ровными рядами покоились тысячи свитков. Часть их хранилась в нефритовых и костяных футлярах, испещрённых тончайшей резьбой; другие же перевязаны шёлковыми лентами, чей цвет указывал на тематику: синие — для жизнеописания деяний предков, алые — для учения о выплавке пилюль и алхимических преобразованиях, зелёные — для карт земель и звёздного неба. А золотой — для того, что учитель называл «сокровенными канонами». Золотые А-Лин всегда читал первыми.       К каждому свитку крепилась нефритовая пластинка с выведенным на ней изящной каллиграфией номером. Однажды А-Лин задался целью пересчитать их все. Он потратил несколько дней, беспрестанно сбиваясь, но в конце концов оставил ту затею — огромные числа, по мере их роста, просто-напросто теряли для него всякий смысл.       Сокровищница знаний, собранная учителем за долгие столетия его бессмертной жизни, хранила в себе и хроники исчезнувших династий, чьи имена давно забыты, и трактаты об искусстве создания эликсиров, способные свести с ума любого смертного, и карты звёздных чертогов и потоков духовной энергии земли с отмеченными на них местами силы; даже запретные тексты — учения о демонах и искусстве повелевать мёртвыми, сокрытые за сложнейшими охранными печатями.       И ему, маленькому А-Лину, был дарован сюда доступ. Учитель позволял приходить в любое свободное от занятий время и читать всё, что юный ум сможет постичь, что было высшим проявлением доверия и высшей наградой, какую только мог получить ученик. И А-Лин читал. Он поглощал свиток за свитком — его гениальный ум жадно впитывал заключённые в них знания. Порой мальчик засиживался в библиотеке до глубокой ночи, забывая о еде и сне, и засыпал прямо за огромным читальным столом.       В тот день А-Лин забрался в самый дальний угол библиотеки. Там, на нижней полке, почти у самого пола, он обнаружил раздел, посвящённый проклятиям и тёмным искусствам. Большинство книг и свитков покоилось под сложными охранными талисманами, и мальчик не смел их касаться. Но одна связка планок лежала поодаль, словно её лишь недавно отложили в сторону, по оплошности не вернув на место и не скрепив печатью, не подумав, что сюда доберётся любопытный ребёнок.       А-Лин опустился на колени и долго смотрел на находку. Перед ним лежала цзяньцэ из почерневшего бамбука без названия и номера, перевязанная не шёлком, а грубой кожаной полосой.       Любопытство пересилило страх.       Опасливо оглядевшись, А-Лин потянулся к ней и взял в руки. Он развязал кожаную полоску и, затаив дыхание, осторожно развернул бамбуковые дощечки на низком столике у стены. Планки холодили пальцы. Иероглифы на них исполнены в древнем угловатом стиле письма; некоторые он не мог опознать, как ни старался, но общий смысл маленький Мин Шэнлин всё же улавливал.       Читая, он не смел дышать, пока сердце колотилось от запретного восторга.       Взгляд выхватил иероглифы, начертанные с давящей силой.       «Яд Тысячи Мёртвых Цветов».       Он успел пробежать глазами лишь по паре столбцов, описывавших действие яда, как на бамбуковые планки легла тихая тень. А-Лин вздрогнул и резко вскинул голову.       Взгляд, полный страха, метнулся вверх, скользнул по безупречно-белым одеждам, по чёрным длинным волосам, ниспадающим на плечи, и замер на лице. На лице учителя. Учитель улыбался. Он всегда улыбался…       — А-Лин, что ты здесь читаешь?       Мальчик вздрогнул и испуганно вскочил, почувствовав, как щёки заливает краска. Не выдержав, он упал на колени, поскольку его поймали за чтением запретного.       — Шицзунь… я… я просто… мне было любопытно… Простите… — забормотал маленький А-Лин, зажмурившись. Набрав в грудь больше воздуха, он громко выпалил: — Этот глупый ученик совершил проступок! Прошу Вашего наказания!       Мальчик склонил голову, не смея поднять глаз, ожидая разочарования в голосе учителя и запрета на посещение библиотеки — самого страшного, что только могло быть. Но тот лишь ласково коснулся тонкими пальцами его волос.       — Любопытство — благое качество, А-Лин, в нём нет ничего порочного, — ответил учитель, но затем его взгляд опустился на связку планок, и улыбка сошла с мягких губ. — Однако есть знания, подобные яду. Они способны отравить душу, особенно душу юную и восприимчивую.       Учитель настойчиво протянул руку ладонью верх.       — Дай её мне, А-Лин.       Не смея ослушаться, мальчик послушно свернул связку планок и вложил в протянутую ладонь.       — Путь проклятий — тёмная и опасная тропа, — тихо продолжил тот, устремив пронзительный взгляд вдаль, сквозь и ребёнка, и стены библиотеки. — Он учит не созиданию, а разрушению, понуждает разум вглядываться в уродство и в искажение. Со временем разум сам уподобляется тому, что созерцает, и начинает гнить изнутри. Чтобы изучать подобное без вреда для себя, нужны дух, что не расколоть и десятком небесных молний, и воля, подобная незамутнённой глади священного озера, где отражаются лишь звёзды. Ты станешь таким, я верю. Но сейчас… твой дух сейчас — это молодой бамбук, стремящийся к небу. Он гнётся под ветром, но не ломается, в этом его сила. Однако, если ветер начнёт дуть постоянно и с одной стороны — со стороны тьмы, — то и бамбук вырастет кривым. Незачем подвергать его таким испытаниям раньше времени.       Бессмертный спрятал цзяньцэ в широкий рукав своего одеяния и продолжил:       — Когда придёт время, ты познаешь всё, что должно. А пока… устреми свои помыслы к основам. К свету, а не ко тьме.       Он снова улыбнулся, развеяв остатки страха в сердце мальчика. А-Лин низко поклонился и, бросив полный сожаления взгляд на пустое место на столе, где только что лежала находка, выбежал из библиотеки.       Мин Шэнлин больше никогда не видел ту цзяньцэ. Он спрашивал о ней несколько лет спустя, когда возмужал и обрёл уверенность в себе, но учитель лишь загадочно улыбался: «Всему своё время, А-Лин».       А потом… настало время, когда спрашивать стало не у кого. Учитель вознёсся; тайна цзяньцэ осталась нераскрытой.

***

      Мин Шэнлин плавно открыл глаза.       Воспоминание отхлынуло, оставив тонкий отголосок из детской тоски, аромата сандала, учительских благовоний и пыли древних свитков. Он не пытался удержать то ощущение, но и не торопил его исчезнуть. Лишь сидел, ровно дыша, пока прошлое не отступило, вновь став лишь воспоминанием.       Духовное пламя освещало его бесстрастное лицо и книгу, лежавшую на коленях. Мин Шэнлин опустил на раскрытые страницы взгляд.       Несколько нитей сплелись воедино, принимая очертания непонятного пока узора: древняя и забытая школа; могущественное проклятие, перед которым оказались бессильны все смертные лекари, и название, некогда увиденное на запретной связке планок в сокровищнице знаний учителя. Простое совпадение? Невозможно.       Учитель знал об этом проклятии достаточно, тайно храня в своей библиотеке посвящённый той «хвори» труд, да ещё и так — без названия и номера. И когда он, маленький А-Лин, отыскал ту цзяньцэ, учитель, словно ощутив то на расстоянии, явился почти мгновенно и прервал чтение, дабы забрать связку планок.       В далёком прошлом, будучи ребёнком, Мин Шэнлин не сумел прочесть выражение на лице своего учителя. Зато сумел теперь.       Таким взглядом отвечают, когда кто-то невольно касается того, что не предназначалось для чужих глаз.       А значит, учитель знал и о том, кто страдал от этого недуга…       Почему же тот скрыл от него, Мин Шэнлина, ту цзяньцэ? Почему не показал, когда единственный ученик возмужал и обрёл силу? Чтобы защитить? Вероятно, ибо учитель всегда стремился оградить его от всего, что могло навредить. Или же то знание являло собой часть замысла, которое учитель не желал раскрывать раньше времени?       Мин Шэнлин задумчиво провёл пальцами по столбцам иероглифов. Впервые за долгое время его терзали вопросы, не связанные напрямую с его великой целью. Это было нечто иное. Личное. Ниточка, ведущая в собственное прошлое, в светлые и безмятежные дни ученичества.       «Мёртвые Цветы»…       «Проклятие Мёртвых Цветов», порождённое «Ядом Тысячи Мёртвых Цветов»…       Цю Иньжэньсянь, глава школы Весенней Ночи, поражённый… Проклятием Тысячи Мёртвых Цветов.       В приписке утверждалось, что тот жил «много сотен лет назад». Но если проклятие лишает разума и если этот человек был главой школы заклинателей, наверняка достигшим немалых высот совершенствования, то его жизнь, несомненно, была долгой. Мог ли он дожить до нынешних дней? Скитаться где-то по миру, безумный и забытый всеми? Или проклятие давно завершило своё дело, и от него не осталось даже праха? А быть может, он нашёл способ сдерживать «недуг», почитаемый лекарями неизлечимым?       Мысли захватили его.       Мин Шэнлин с удивлением осознал, насколько глубоко погрузился в подобные размышления. Он давно полагал, что искоренил в себе простое любопытство, не служащее его великой цели. Оказалось, оно лишь таилось в глубине души, ожидая своего часа.       Он всегда шёл по Пути, начертанному для него учителем, — прямому и ясному, отсекая всё лишнее, что не вело к великой цели. Но сейчас… на его Пути возникла неожиданная развилка, таинственная и искушающая. Разгадка этой тайны не приблизит Мин Шэнлина к цели, но она могла распутать узел в его собственном прошлом.       Ему стало… интересно.       Внутри пробудилось нечто давно забытое: не поиск истины, присущий мудрецу, но живой трепет, знакомый с детства, что охватывал мальчика перед очередным свитком со знаниями; чистое искушение для ума, загадка, которую непременно хотелось разгадать, словно сами Небеса оставили её на его Пути, испытывая волю.       Он закрыл книгу, приняв решение. Путь на север может и подождать. Недолго. Сперва он должен узнать всё о Цю Иньжэньсяне и его школе Весенней Ночи. Найти эту нить и потянуть, дабы увидеть, куда она приведёт.       Мин Шэнлин поднялся с поросшего мхом ствола. Духовное пламя послушно погасло, поляна снова погрузилась во мрак. Книги исчезли в его рукаве. Решимость наполнила мужчину, ибо он знал, с чего начать.       Столь древние и редкие знания не найти в деревенских пересудах — за ними следовало идти в большой город, куда стекаются не только товары, но и сведения. Где есть книжные лавки и чайные дома, полные учёных мужей, и… другие заведения, где за серебро можно купить любые слухи и тайны.       Заклинатель развернулся и беззвучной тенью скользнул в ночной лес. Теперь его путь лежал на восток, в сторону уездного города Ци, находящегося всего в дне отсюда.