За бессмертие надлежит платить

Сто пятнадцатый год с момента, как род Лун взошёл на Драконий Трон.

Тридцать третий год эры Цзиньбянь.

      Серебряный росчерк в полумраке. Свист рассекаемого воздуха. Острая кромка тонкого клинка вонзилась в податливую плоть с мерзким звуком, напоминающим треск разрываемой ткани.       Мин Шэнлин плавно отступил на полшага, уклоняясь от брызнувшего фонтана чёрного яда, хлынувшего из рассечённого «тела». То, что текло в жилах существа и в иной жизни звалось кровью, оросило замшелые камни пола, впитываясь в трещины между плитами. Тварь — быть может, некогда человек, а ныне лишь изуродованное вместилище скверны, — рухнула на каменные плиты с глухим стуком, пополнив собой десяток других, уже замерших в жуткой предсмертной агонии. Их скрюченные конечности застыли в неестественных изломах, рты навек разинулись в беззвучных воплях, а из ран сочилась густая маслянистая жидкость, заставляя камень под их «телами» шипеть и дымиться.       Тёмная энергия пропитала здесь всё: резные деревянные панели, где некогда тончайшая кисть древних мастеров запечатлела даосские каноны и жития праведников, ныне оказались увешаны ошмётками гниющей плоти; потускневшие бронзовые курильницы для благовоний валялись на полу, изливая не священный дым, а зловонную чёрную слизь. Осквернение коснулось даже фресок на стенах, изображавших великих небожителей, парящих среди облаков, и духов гор и рек, принимающих дары: безмятежные лики святых пересекали потёки засохшей крови, а чья-то рука тщательно выцарапала им глаза, оставив на побеленной стене уродливые борозды.       Заклинатель стоял посреди зала. Полы его чёрных одежд развевались на сквозняках, гулявших в разбитых оконных рамах. Несмотря на едва завершённую бойню, если, конечно, подобное можно назвать бойней, ведь твари не оказали ему достойного сопротивления, тёмное одеяние его оставалось чисто, без единого пятна. Каждое движение мужчины в бою отточено настолько, что ни одна капля мерзости не коснулась ткани, ибо он сам не позволял ей того.       Меч он пока что не вложил в ножны. Дело ещё не завершено.       На главном алтаре, где прежде возвышалась величественная статуя Нефритового Императора, теперь возвышался последний из осквернённых, некогда, должно быть, храмовый смотритель этой обители, ныне лишь отдалённо напоминающий человека. Существо раздалось вдвое против обычного роста; тело распухло, бугрилось противоестественными наростами, будто под кожей копошились и множились черви, остатки парчового даосского облачения цеплялись за столь кошмарное обличие и свисали грязными рваными клочьями. Руки его вытянулись, обратившись в когтистые лапы, а из спины, прорвав шёлк и плоть, торчали кривые отростки костей. Стёртое лицо обратилось в маску из боли и слепой ярости, и лишь два глаза пылали в груде изувеченной плоти багровым нечестивым огнём.       Мин Шэнлин молча взирал на него: там, где кто угодно другой увидел бы ужасающего демона и, быть может, ощутил бы хоть толику страха, он видел лишь сплетение слабости, отчаяния и порождение чужой грязной силы, злой воли. Видел изъян в гармонии мира, который надлежало исправить.       — Ты! — взревело чудовище несколькими голосами одновременно, наслаивающимися друг на друга. — Ты опоздал, жалкий сметный! Эта обитель пробудилась заново! Она принадлежит силе, не знающей пощады! Ты сгинешь здесь — и душа твоя станет мне пищей!       Мин Шэнлин и бровью не повёл. Слова демона не значили для него ничего. Он отметил про себя лишь одно: тварь слишком шумна и слишком много бахвалится своей мощью. Громогласность — удел неуверенных в себе, а шум — есть признак незащищённости; попытка скрыть пустоту внутри за грохотом угроз снаружи.       Он плавно поднял руку, крепче перехватил рукоять меча и, выведя локоть вперёд, принял начальную боевую стойку.       Спокойно. Ещё не время.       Осознав тщетность своих угроз, демон в ярости взревел. Тёмная энергия, доселе безмолвно заполнявшая зал, хлынула к нему, скручиваясь в бурлящие потоки. Каменные плиты пошли глубокими трещинами, вздыбились, каменная крошка взметнулась в воздух вперемешку с чёрным пеплом. С оглушительным рёвом тварь ринулась в атаку, одним нечеловеческим прыжком покрыв расстояние до заклинателя.       Когтистая лапа, окружённая ореолом чёрного пламени, метнулась прямо в грудь Мин Шэнлина.       Любой другой человек, даже сведущий заклинатель, счёл бы такой удар смертельным, поскольку скорость твари мнилась чудовищной, а сила, вложенная в удар, — колоссальной. Но Мин Шэнлин не сдвинулся с места, выжидая до самого последнего мгновения. В тот миг, когда когти должны были вспороть шёлк и плоть под ним, мужчина едва заметно двинулся в сторону всего лишь на ширину пальца, и с изяществом развернулся полубоком. Удар чудовища рассёк пустоту. Мин Шэнлин ощутил слабый поток гнилого воздуха, коснувшийся его щеки, от пронёсшейся мимо лапы. Позади раздался оглушительный треск — когти демона врезались в древнюю колонну, сотни лет подпиравшую своды зала, и обратили вековое дерево в труху.       Пока тварь, потеряв равновесие, силилась высвободить когти из обломков расколотой колонны, Мин Шэнлин уже оказался сбоку. Меч взмыл, описав безупречную восходящую дугу снизу вверх серебристым росчерком. Лезвие, окутанное духовной энергией, не встретило сопротивления и прошло сквозь бугристую изувеченную ногу демона, отсекая её у самого бедра без скрежета или хруста — чистая энергия с тихим шипением растворила осквернённую плоть.       Демон издал леденящий душу пронзительный вопль и рухнул на единственное оставшееся колено. Отсечённая конечность не успела коснуться каменных плит: она в миг обратилась в облако чёрного дыма и пепла. Из обрубка на теле чудовища хлынул поток тёмной энергии, пытаясь соткать новую плоть, но возрождение шло медленно и мучительно. С каждым ровным ударом сердца в груди человека становилось очевидно: оно не успеет исцелиться.       Мин Шэнлин сделал пару шагов назад, возвращаясь в прежнюю стойку, и брезгливо окинул взглядом дёргающуюся на каменных плитах тварь. Существо слабо. Омерзительно. Показная чудовищная мощь прикрывала роковую уязвимость. Ни азарта битвы, ни удовлетворения от близкой победы мужчина не чувствовал, желая лишь одного: как можно скорее покончить со столь грязным делом и покинуть проклятое место.       — Я… я был здешним гуаньчжу… — просипело существо, задыхаясь от боли и ненависти. — Восемьдесят лет… я служил Небесам… Но Они не дали мне ничего! Ничего! А Тьма… дала мне силу… Тьма ответила мне!       Мин Шэнлин презрительно скривил губы.       «Ничтожество», — мысленно изрёк он, не удостоив умирающую тварь ответом.       Слабые духом всегда ищут оправдания своим бессилию и ничтожеству, ища виноватых вовне — обвиняя Небеса, что не вознаградили их рвение, или судьбу, обошедшуюся с ними несправедливо; винят и весь мир просто за то, что тот существует и оказался слишком жесток. Слабые духом не в силах постичь простейшую истину, открытую каждому, кто однажды ступил на Путь совершенствования: корень всех несчастий сокрыт внутри них самих.       Тьма не избирает сильных; она пожирает тех, кто уже прогнил изнутри.       Узрев в молчании заклинателя величайшее презрение, демон окончательно лишился рассудка. Он снова взвыл; его тело содрогнулось в чудовищном преображении: пепельно-серая кожа на распухшей плоти лопнула, извергая клубы густого ядовитого дыма; очертания тела, ещё миг назад сохранявшего отдалённое сходство с человеческим, теряли форму, превращаясь в бесформенное пульсирующее облако скверны. Тёмная энергия, пропитавшая каждый камень даосской обители, рванулась к нему со всех сторон из трещин в полу, с почерневших стен, от разбитых алтарей и поруганных статуй — и влилась в безобразное нечто, питая его и наполняя силой.       — Я — есть Тьма! Я — есть твоя смерть! — лишённое последних человеческих нот, загрохотало под сводами зала. — Я пожру тебя целиком, смертный!       Бесформенное облако скверны взорвалось изнутри, распавшись на сотни извивающихся, подобно пиявкам, тёмных щупалец. С хищным свистом они единым роем устремились к человеку, стоявшему посреди зала, со всех сторон одновременно, стремясь оплести его и растерзать.       На этот раз Мин Шэнлин не стал уклоняться. К чему лишние движения? Он медленно поднял левую руку, раскрывая ладонь навстречу ревущему потоку скверны. В самом центре ладони затеплился огонёк, ослепительно-белый, чистый и холодный, словно осколок далёкой луны, заключённый в человеческую плоть. На краткий миг показалось, что огонёк тот слишком мал и хрупок, дабы противостоять надвигающемуся морю тьмы. Вот-вот он погаснет, вот-вот тьма поглотит и его, и заклинателя…       Первые щупальца скверны почти коснулись руки мужчины, готовые сомкнуться на запястье…       И в тот же миг волна чистого сияния хлынула от Мин Шэнлина, образуя вокруг него идеальную сферу.       Тёмные сгустки, коснувшись её, с истошным шипением испарялись, как капли воды на раскалённой жаровне. Ни одному не удалось пробиться сквозь золотистый барьер и достичь человека. Вопль, смешавший боль и ярость, сотряс зал. Облако тьмы отхлынуло назад, в дальний конец помещения, содрогнулось, заколыхалось; в его центре вновь проступили два багровых глаза, полные ужаса и непонимания.       Украденная нечестивая сила — ничто пред ликом истинной мощи.       Мин Шэнлин сделал размеренный шаг вперёд. Сфера света, послушная его воле, двинулась вместе с ним, сжигая и очищая всё на своём пути. Заклинатель шёл — и остатки тёмной энергии без следа рассеивались пред ним. Каменные плиты под ногами, покрытые миг назад чёрной слизью, обретали свой природный цвет, становились обычными, тёмно-серыми. Изломанными, но уже не осквернёнными.       — Грязь, — с презрением бросил заклинатель.       Он занёс меч над головой. Клинок, от рукояти до самого острия, воспылал тем же слепящим светом, что окутывал владельца. Лезвие и сияние слились воедино, стали неразличимы друг от друга. Мин Шэнлин не стал целиться, поскольку в подобном нет нужды, когда цель слишком велика и неповоротлива, чтобы требовать точности, и исполнил широкий нисходящий взмах справа налево. Дуга чистого света сорвалась с клинка и беззвучно пронеслась через зал, рассекая затхлый воздух и разрубая клубящуюся массу тьмы надвое.       На мгновение воцарилась полная тишина, а затем раздался пронзительный истаивающий вой. Тёмное облако распалось: его верхняя часть просто испарилась, растворившись в небытии, а нижняя рухнула на пол, в падении обретая очертания в клочьях некогда парчового одеяния изуродованного тела старого гуаньчжу, рассечённого надвое на уровне пояса. Жизнь, а вернее, не-жизнь, что двигала ту плоть, покинула её. Остатки тела содрогнулись в последней судороге и начали стремительно истлевать. Плоть иссохла, почернела и обратилась в прах, обнажая кости, тут же раскрошившиеся и рассыпавшиеся следом. Через удар сердца на полу осталась лишь горстка чёрного пепла, неотличимого от того, что уже устилал пол зала.       Всё кончено.       Мин Шэнлин опустил меч.       Золотистая сфера вокруг него дрогнула и погасла, растворившись в воздухе без следа. Мужчина остался один посреди зала, усеянного пеплом, оставшимся от гуаньчжу и обращённых в монстров молодых даосов.       Неспешно вложив меч в ножны, он обвёл взглядом руины некогда величественного зала.       Существо, гнездившееся здесь, рассеялось. Источник скверны уничтожен. Казалось бы: достаточно, ведь дело сделано; можно уходить.       Но нет, нельзя. Уйти — означало бросить начатое.       Отравляющий след скверны и её удушающая аура остались, въелись в каждый камень и дерево стен, отравили саму землю под обителью и источники воды, питавшие монастырские сады. Тёмная энергия пропитывала здесь всё явно не один день, и даже, стало быть, не год. Уничтожить средоточие заразы не значит исцелить её. Оставить всё как есть — недопустимо. Это всё равно что срубить ядовитое дерево, но оставить в земле его корни — дожди пройдут, и оно даст новые, ещё более губительные всходы; так и это место рано или поздно привлечёт новых падальщиков — голодных духов или неупокоенных призраков, демонов помельче, ищущих осквернённую землю для своего гнезда. И тогда всё повторится.       Раздражает.       Мин Шэнлин нахмурился, поднимая взгляд к разрушенным сводам зала.       Случайная остановка в этом проклятом месте уже отняла у него непозволительно много времени. Он и не думал сюда заходить. Вообще. И уж тем более не собирался очищать чужие монастыри от чужих демонов. Его путь лежал на север, каждый день промедления отдалял его от великой цели, предначертанной учителем. Каждый шичэнь, потраченный на подобные грязные дела, становился кражей у его собственного предназначения.       Почему же он всё-таки зашёл? Зачем вмешался?       Стало быть, пройти мимо он не мог не столько из-за того, что совесть не позволила (ибо что есть совесть, как не удобный предлог, коим слабые оправдывают своё бездействие или, напротив, потакают своим порывам?), и не потому, что того требовал пресловутый долг заклинателя (он никогда не причислял себя к братству праведников и лицемеров, сбивающихся в кланы или ордена, а после — тратящих бóльшую часть своего существования на интриги внутри тех самых братств). Причина оказалась намного проще и, пожалуй, честнее: его естество не терпело беспорядка, потому отвращение к несовершенству и грязи не позволили развернуться и пройти мимо.       Так и сейчас он не мог оставить дело незавершённым и ступать дальше по своему Пути с мыслью, что за спиной продолжает гнить очаг скверны, который он мог, но не искоренил до конца.       С тихим вздохом Мин Шэнлин покинул главный зал и направился вглубь монастырского комплекса.       Он неспешно миновал разгромленные жилища, где некогда обитали молодые даосы, предававшиеся созерцанию Дао, — теперь там остались лишь щепки переломанной мебели, разодранные циновки для сна и бурые пятна на потемневших стенах; прошёл мимо разорённой трапезной, где длинные столы опрокинуты и расколоты, посуда разбита вдребезги, а в углу громоздилась куча костей — Мин Шэнлин, окинув её взглядом, сразу понял, что далеко не все из них звериные. Прошёл он и мимо осквернённых залов для практик, некогда строго хранящих тишину и сосредоточенность, а теперь стены там покрывали отвратительные письмена, начертанные кровью. Всюду одно и то же: смерть и гниение. Бессмысленное уничтожение того, что строилось и поддерживалось поколениями.       Место сие безнадёжно. Оно не заслуживало ни восстановления, ни сожаления о том, чем являлось прежде.       Оно заслуживало лишь забвения.       Из широкого рукава верхнего чёрного ханьфу Мин Шэнлин извлёк стопку тонких бумажных талисманов. На жёлтой бумаге киноварью начертаны сложные знаки, каждый штрих которых пропитан его собственной духовной энергией.       Быстро мужчина вновь обошёл почти всю территорию обители: один талисман — на несущую балку главного зала, прямо над тем местом, где корчилось в агонии то, во что обратился павший гуаньчжу; другой — на дверной косяк жилища, откуда сочился слабый отголосок тёмной энергии; третий — на деревянную раму окна трапезной, четвёртый — под черепичную крышу зала для практик. Он не тратил время на раздумья: для него это — дело, не более. Грязное, но необходимое.       Метнув последний огненный талисман к столбу главных ворот, Мин Шэнлин остановился и обернулся. По его воле весь монастырь разом занялся огнём. Рождённый в десятке мест сразу, тот будет гореть до тех пор, пока не пожрёт всё, к чему прикоснулся. Языки пламени тянулись ввысь, будто стремясь донести до самих Небес весть о случившемся здесь очищении. Глядя на них, мужчина вдруг замер.       Библиотека.       Мин Шэнлин нахмурился, досадуя на собственную оплошность: он едва не ушёл, не подумав о библиотеке, что стало бы непростительной небрежностью. В любом монастыре, даже столь захудалом, как этот, непременно находилась библиотека — хранилище знаний, накопленных поколениями даосов, собирающих свитки и книги и переписывающих тексты своих предшественников. Обычно её возводили из камня, в стороне от жилых помещений, подальше от огня и сырости, ибо даже самые скудоумные из монастырских глав понимали: книги горят, а знания, в отличие от плоти, невосполнимы. Если тлетворное влияние демонов не успело добраться туда в полной мере…       Знания. Даже самые примитивные знания смертных, проводящих отведённые им годы в суете и самообмане, неспособных постичь истинную природу мироздания, могли оказаться полезными. Его Путь требовал не только сокрушительной духовной силы, но и полной осведомлённости и всеобъемлющего познания мира. Учитель говорил ясно: «Не пренебрегай малым, А-Лин. И в мутном потоке находят драгоценный нефрит. Помни, что знание подобно воде: оно не имеет формы, но сокрушает и камень, и сталь».       Стиснув зубы, Мин Шэнлин быстрым шагом направился обратно в пылающий комплекс на поиски библиотеки. Огонь ещё не успел охватить все постройки, поскольку распространялся медленно, пожирая мерзость прежде, чем перекинуться на следующее здание, так что время ещё оставалось.       Библиотека, почти нетронутая скверной, и впрямь нашлась там, где он и ожидал, — в отдельном каменном строении в северо-восточном углу обители, подальше от жилых помещений и трапезной. Тёмная энергия лишь вскользь коснулась этого места, оставив на пороге едва ощутимый след, словно демоны заглянули сюда однажды, не нашли ничего привлекательного для себя и разбрелись по остальной территории монастыря, ибо их манят страдания и страх живой плоти, а не ветхая бумага и высохшая тушь. Пламя ещё не добралось до этого угла; за поворотом уже слышался нарастающий гул огня, пожирающего соседние постройки, и в воздухе плыл горьковатый дым, но здесь пока царила тишина.       Мин Шэнлин толкнул массивную дверь и шагнул вглубь.       Внутри сохранялся покой. Высокие деревянные стеллажи уходили под сводчатый потолок, ломясь от свитков и книг, связок цзяньду с древними текстами, перетянутых шёлковыми шнурами. Пахло здесь не гнилью и кровью, а слежавшейся пылью и сухим деревом — настоящее хранилище мудрости.       Мин Шэнлин быстро окинул взглядом ряды свитков и книг, безошибочно отсеивая ненужное: многочисленные даосские каноны и комментарии к ним от давно почивших мудрецов — пригодно лишь для того, чтобы греть сердца смертных иллюзией недостижимого для них Дао; философские трактаты и многочисленные споры о природе пустоты и наполненности, о единстве противоположностей и пути благородного мужа — бесплодные размышления тех, кто никогда не поднимался выше первой ступени совершенствования и потому вынужден утолять духовную жажду истины, утешая себя словами вместо силы и мирскими рассуждениями о том, чего они не могли постичь.       Мужчина коснулся пальцами обложек нескольких книг, раскрыл одну наугад, пролистал пару страниц и, чуть поморщившись, захлопнул.       Поэзия не заслуживала даже мимолётного взгляда. Мусор. Изящные словесные безделицы для тех, кто не способен постичь истину иначе, как через её бледное словесное отражение.       Мин Шэнлин искал взглядом нечто, что можно было бы использовать, а не просто бесцельно созерцать или цитировать в учтивых беседах с учёными мужами.       В дальнем углу библиотеки, на стеллаже, что стоял в стороне от прочих, покоились несколько десятков толстых книг в простых кожаных переплётах, лишённых украшений. Бронзовая табличка, закреплённая посередине и подёрнутая от времени тонким слоем зеленоватой патины, гласила: «Искусство врачевания».       Мин Шэнлин подошёл ближе, потянувшись пальцами к корешку ближайшей книги.       Он не целитель и не лекарь, никогда ими не был и не собирался становиться, поскольку та стезя требовала сострадания и терпения — качеств, которые он мнил скорее слабостями, нежели добродетелями, мешающими видеть мир ясно, искажая взор пеленой привязанности; и хвори смертных его не заботили. Пусть болеют и страдают, пусть умирают, ведь таков удел тех, кто не сумел подняться над ограничениями своей бренной оболочки, не найдя в себе ни воли к тому, ни способностей. Однако понимание устройства человеческого тела, потоков ци, пронизывающих дух и плоть, а также свойств трав и минералов, способных исцелять или убивать, — есть знание о самой сути жизни. А знание о жизни, как давно усвоил Мин Шэнлин, неотделимо от знания о смерти.       До слуха доносился треск огня снаружи.       Мужчина взял одну из тяжёлых книг, ближайшую к краю полки. Открыл.       Сколько лекарей склонялось над этими ветхими листами при тусклом свете масляных ламп, выискивая ответы на вопросы, что ставила перед ними хворь очередного больного? Сколько раз чья-то рука торопливо перебирала их, пока в лечебных покоях угасал человек, которого ещё можно было спасти, если только найти нужную запись? Сколько жизней спасли — или потеряли? — благодаря заключённым здесь знаниям?       Подобные размышления Мин Шэнлина не занимали, но мимолётная мысль всё же скользнула по краю сознания прежде, чем он отбросил её как ничего не значащую. Прошлое этой книги его не касалось; имело значение лишь её содержание.       Он пролистал несколько страниц, исписанных мелким, но удивительно чётким почерком — автор относился к своему ремеслу с надлежащим почтением, поскольку понимал: то, что он пишет, должно быть прочитано и понято правильно, без возможности ошибиться, и это заслуживало уважения.       Описание редких хворей, вызванных нарушением потоков ци: застой в меридиане печени, порождающий помутнение рассудка и искажение восприятия; обратный ток энергии в канале селезёнки, ведущий к неутолимой жажде и постепенному истощению плоти… Подробные иллюстрации, выцветшие, но различимые, изображали человеческое тело с разных сторон, испещрённое линиями меридианов и точками для иглоукалывания, каждая из которых подписана и снабжена пояснением о её назначении… Рецепты некоторых алхимических снадобий, укрепляющих тело и дух: различные отвары и настойки, даже рецепты пилюль… Противопоказания, обозначенные особыми знаками…       Примитивно, разумеется, с точки зрения заклинателя его уровня. Смертные лекари часто действовали вслепую, нащупывая истину там, где он мог бы узреть её прямо. Но в этой примитивности хранилась своя многовековая мудрость, отточенная опытом поколений, на себе проверявших, что лечит, а что губит, и оплаченная жизнями. Целители, принадлежавшие монастырю, трудились над тем, чтобы составить все те рецепты, выверить пропорции… записывали то, что некогда работало, и вычёркивали то, что переставало работать со временем и убивало; снова записывали, снова вычёркивали, оставляя только проверенные результаты. Предавать огню плоды их усилий попросту неразумно.       Мин Шэнлин быстро, но тщательно отобрал с десяток самых объёмных и древних на вид книг, наверняка переписанных множество раз, но сохранивших крупицы изначальной мудрости. Он мгновенно отделял основополагающие труды от более поздних, бесплодных рассуждений о природе духовной энергии в духе философских трактатов, и сборников простых рецептов, годных разве что для деревенской бабки: туцзянь о ядовитых растениях и их противоядий — толстая книга, щедро снабжённая цветными иллюстрациями смертоносных трав; трактат о влиянии пяти стихий на человеческое тело и детальное описание техник массажа для восстановления потоков энергии с точными указаниями силы нажатия и последовательности движений, что само по себе редкость — большинство подобных текстов отделывались витиеватыми иносказаниями там, где требовалась точность; ещё несколько трудов, посвящённых искусству родовспоможения, врачеванию ножом и лечению ран — знания, которые могли пригодиться, даже если сам он никогда не опустится до того, чтобы применять их на практике. И ещё несколько книг об алхимических снадобьях, о составах пилюль, об особенностях усвоения различных веществ в зависимости от строения тела и уровня духовного развития человека.       Он сложил отобранное в аккуратную стопку.       Раскрыв правый рукав, мужчина погрузил тяжёлые книги в сокрытое внутри бездонное пространство. Ничто во внешнем облике Мин Шэнлина не выдавало, что он несёт в рукаве добрых полсотни цзиней веса, если не больше.       Оправив одежду, он обернулся. Теперь это место для него опустело. Он бросил последний, ничего не выражающий взгляд на тысячи свитков, обречённых сгореть: взял то, что имело ценность, остальное — лишь пища для огня.       Выйдя из библиотеки, Мин Шэнлин прошёл во внутренний двор. Пламя уже подступало со всех сторон, успев пожрать бо́льшую часть построек. Трапезная рухнула, извергая в небо столбы густого дыма; жилища даосов пылали все разом. Жар бил в лицо с каждым порывом ветра. Вокруг вспыхивали искры и, разносимые ветром, кружились хлопья пепла. Один такой тлеющий комок опустился мужчине на плечо. Мин Шэнлин брезгливо стряхнул его.       Пора заканчивать.       У Мин Шэнлина нет ни времени, ни, что важнее, желания стоять и ждать пока это проклятое место, рождённое людским невежеством и тщеславием, истлеет до основания.       Он замер в центре монастырского двора, окружённый кольцом огня, подобно карающему небожителю, сошедшему с Небес, дабы воздать по заслугам нечестивцам и заблудшим. Сам Мин Шэнлин о подобных сравнениях не думал. Закрыв глаза, он сосредоточился и обратил взор внутрь себя. Прочь всё внешнее: жар пламени, запах дыма, треск рушащихся балок, невесомое касание пепла на ресницах; прочь всё, кроме единственно важного.       Духовная энергия хлынула по меридианам, наполняя тело силой.       Мин Шэнлин резко распахнул глаза. Он вскинул правую руку ладонью вверх, и с неё сорвался поток духовного пламени.       Он направил его на главное здание обители, где возвышался осквернённый алтарь и где тёмная энергия въелась глубже всего. В месте слияния духовного огня с алым пламенем талисманов прогремела череда взрывов. Огонь взревел и взметнулся к чернеющему вечернему небу огромным столбом, достигающим облаков. Деревянные строения, доселе неспешно тлевшие, вспыхнули разом, как сухой хворост, обращаясь в пепел за считанные мгновения. Массивные каменные стены, простоявшие не одну сотню лет, покрывались трещинами с оглушительным грохотом и раскалывались.       Мин Шэнлин медленно пошёл к выходу из монастырского комплекса, не оборачиваясь. За его спиной бушевала всепожирающая стихия. Небрежными движениями руки он направлял потоки своего пламени, ускоряя разрушение там, где оно замедлялось, и подпитывая огонь там, где тот грозил ослабеть, стирая с лица земли это гнилое место. Он вершил ритуал очищения, полного и окончательного, после которого сама земля забудет о скверне, некогда её отравившей.       Монастырь умирал.       Когда заклинатель миновал то, что осталось от внешних ворот, обитель уже превратилась в огромный яростно ревущий костёр, бросавший на окрестные скалы пляшущие тени. В бушующем пламени больше не угадывались ни очертания строений, ни следы того, что здесь некогда стояло. Жар искажал воздух, но Мин Шэнлин его не замечал, поскольку научился не позволять телесным ощущениям отвлекать себя от того, что важно.       Он остановился на несколько ударов сердца и позволил себе обернуться, глядя на дело своих рук. В глубине тёмных глаз отражалось буйство пламени, но сам Мин Шэнлин не ощущал ни удовлетворения, ни гордости за проделанную работу — лишь чувство восстановленного порядка, поскольку грязь убрана, и этого достаточно.       Он отвернулся.       Холодный ветер ударил в лицо. Мужчина поправил рукав, в бездонной пустоте которого покоились крупицы чужих знаний. Возможно, они окажутся полезны. Или нет. Но это выяснится в свой черёд. Всему своё время.       Резким движением руки он убрал с лица растрепавшиеся волосы, потянул простую чёрную ленту и привычно перевязал их в высокий хвост.       Впереди ждал долгий путь.       Великая цель не терпела промедления, а этот монастырь, ставший огненной могилой для самого себя и тех несчастных, что нашли здесь свой конец, был лишь неверным иероглифом на свитке мироздания, который надлежало вычеркнуть, дабы вернуть странице верное прочтение.       Не оборачиваясь, он двинулся прочь и быстро растворился в тенях гор, как будто бы его здесь никогда и не было.       Огонь ревел. Зарево его видно, должно быть, на много ли вокруг.       К рассвету на месте монастыря останется лишь выжженная земля и груды оплавленного камня.       Не скоро прорастёт трава на опалённой земле.       Птицы не сядут на чёрные камни.       Случайно забредшие сюда путники ощутят смутную тревогу и поспешат уйти, не зная, что именно заставляет их торопиться.       Никто никогда не узнает о произошедшем.       Что, пожалуй, к лучшему.