Клипирование

Пятница после операции прошла в бумажной работе и наблюдении за пациентом. Ландо написал протокол, проверил мистера С. в реанимации и убедился, что неврологического дефицита нет. Он провёл у постели пациента почти час, проверяя рефлексы, прося сжать его пальцы, следя за движением глазных яблок. Всё было чисто. Аневризма устранена, кровоток восстановлен, и мужчина сорока двух лет с седыми висками, который ещё неделю назад мог умереть в любую минуту, теперь шутил с медсёстрами и спрашивал, когда ему можно будет снова сесть за руль. К вечеру Ландо ушёл домой, проспал десять часов и впервые за долгое время проснулся без тремора в руках. Выходные он провёл в квартире, приводя в порядок заметки по понедельничным процедурам и изредка проверяя больничную почту. Пациент С. был стабилен и переведён в общую палату в субботу утром, о чём Ландо узнал из короткого сообщения от Джорджа: «Твой пациент переведён. Ходит сам. Спрашивал про тебя и Пиастри, хотел поблагодарить». Ландо перечитал сообщение дважды и сохранил его в телефоне, сам не зная зачем. В понедельник Ландо пришёл в клинику в семь утра. Ему предстояло две ангиографии подряд: сначала диагностическая с Кими Антонелли у пациента с подозрением на вазоспазм, а потом предоперационная для маленькой Эммы, пятилетней девочки с артериовенозной мальформацией. Коридоры были ещё полупустыми, пахло свежим антисептиком и чуть-чуть кофе из автомата у лифта. Он переоделся в хирургический костюм, выпил один стакан кофе вместо обычных четырёх, чувствуя, как горячая жидкость обжигает горло, и направился в ангиографическую, чтобы проверить оборудование до начала процедур. В ангиографической было темно и прохладно, и Ландо включил свет, проверил калибровку ангиографа, пролистал чек-лист, убедился, что катетеры и проводники разложены по местам. Он провёл в этой комнате тысячи часов и знал здесь каждый выключатель, каждый изгиб трубок, каждый звук, который издаёт аппарат при запуске. Кими Антонелли уже ждал его в коридоре. Он стоял, прижав к груди планшет с историей болезни, и переминался с ноги на ногу с выражением человека, который очень хочет произвести хорошее впечатление и очень боится всё испортить. Его хирургический костюм был идеально выглажен, волосы аккуратно убраны под шапочку, но на лице застыло выражение тревожной сосредоточенности. — Я пришёл за сорок минут, как Вы сказали, — выпалил он вместо приветствия, и его голос прозвучал громче, чем нужно для пустого коридора. — Я прочитал всю историю пациента, посмотрел предыдущие снимки и выучил наизусть анатомию виллизиева круга… на всякий случай. Ландо остановился и посмотрел на него. Кими был бледнее обычного, а его цитрусовый запах, обычно лёгкий и ненавязчивый, сейчас ощущался острее, растекаясь по коридору горьковатыми волнами. Волнение. Альфа волновался перед процедурой, и его феромоны выдавали его с головой. — Наизусть виллизиев круг, — повторил Ландо и покачал головой, чувствуя, как в груди разливается что-то среднее между умилением и профессиональным уважением. — Антонелли, ты понимаешь, что даже я не помню виллизиев круг наизусть во всех его вариациях? — Правда? — Кими выдохнул так, будто с его плеч сняли мешок с камнями, и его плечи заметно опустились. — Потому что я повторял его всё воскресенье и уже начал видеть артерии перед глазами, когда закрывал их. Я даже во сне видел заднюю соединительную артерию, и она была стенозирована. Это нормально? Ландо рассмеялся и открыл дверь в ангиографическую, пропуская Кими вперёд. Тот прошёл внутрь, озираясь по сторонам с видом человека, который попал в святилище и боится что-нибудь задеть. — Это нормально, — сказал Ландо, закрывая дверь и направляясь к пульту управления. — Это значит, что ты станешь хорошим врачом, но сейчас выдохни, убери виллизиев круг в дальний ящик памяти и слушай, что я буду говорить. От тебя сегодня требуется четыре вещи: держать катетер под правильным углом, подавать контраст по моей команде, не трогать ничего, что я не просил трогать, и не волноваться. Справишься? Кими кивнул и глубоко вдохнул. Его плечи немного опустились, а запах стал менее резким, уходя в привычный лёгкий цитрусовый фон. Он подошёл к столу и начал раскладывать инструменты, и движения его были чуть более уверенными, чем минуту назад. Первая процедура прошла гладко. Пациент с субарахноидальным кровоизлиянием действительно имел признаки вазоспазма, и Ландо методично провёл диагностическую ангиографию, объясняя Кими каждое своё действие. Он показывал, как правильно позиционировать катетер в бедренной артерии, как менять проекции на экране ангиографа, на что обращать внимание при подаче контраста. Кими слушал, затаив дыхание, и когда Ландо разрешил ему самостоятельно провести катетер через небольшой участок, он справился с первой попытки. Его рука на проводнике была осторожной, но не неуверенной, и катетер прошёл точно по заданной траектории. — Хорошо, — сказал Ландо, глядя на экран и чувствуя, как в груди разливается что-то тёплое. — Очень хорошо. Ты чувствуешь сопротивление стенки? — Да, — выдохнул Кими, не отрывая взгляда от экрана, и его голос прозвучал почти благоговейно. — Оно как будто катетер сам знает, куда идти, а я просто помогаю ему. — Вот это правильное ощущение. Запомни его. — Ландо положил руку на спинку его стула и наклонился ближе к экрану. — Если начнёшь давить, потеряешь чувствительность и тогда может случиться перфорация. Сосуды не любят, когда их заставляют. Они любят, когда их слушают. Кими запомнил. Он вёл катетер аккуратно, почти нежно, и Ландо почувствовал, как в груди разливается что-то похожее на гордость за этого молодого альфу, который пришёл в отделение четыре месяца назад, путался в проекциях и ронял инструменты, а теперь впервые самостоятельно работал с сосудами и делал это так, будто всегда здесь был. Через час они закончили. Пациента увезли в палату, медсёстры сменили бельё на столе, и в ангиографической снова стало тихо. Кими сел на стул у стены и выдохнул так, будто не дышал всё это время, а потом откинул голову назад и закрыл глаза. Ландо начал готовить оборудование для следующей процедуры, заменяя катетеры на меньший диаметр и проверяя расчёт дозы контраста с поправкой на вес ребёнка. — Ты молодец, Антонелли, — сказал он, не оборачиваясь. — Если будешь продолжать в том же духе, через год сам будешь учить ординаторов. Кими ничего не ответил, но Ландо услышал, как он тихо рассмеялся, и в этом смехе было столько облегчения, что Ландо невольно улыбнулся сам. Вторая ангиография должна была начаться в десять. Маленькая Эмма уже находилась в предоперационной зоне под присмотром Себастьяна Феттеля и Кими Райкконена. Ландо проверил расчёт дозы контраста ещё раз, перепроверил катетеры меньшего диаметра, убедился, что всё готово. Он волновался перед этой процедурой больше, чем перед первой, хотя внешне это никак не проявлялось. Дети всегда заставляли его волноваться. С ними нельзя было ошибиться ни на миллиметр. В десять утра дверь ангиографической открылась, и вошёл Себастьян, неся Эмму на руках. Девочка была крошечной, светловолосой, с большими голубыми глазами, которые смотрели на незнакомое помещение с опасливым любопытством. Она прижималась к плечу Себастьяна и сжимала в руке маленького плюшевого зайца с обтрёпанным ухом. Заяц был явно любимой игрушкой, его серая шёрстка местами вытерлась до ткани, а одна лапа была пришита ниткой другого цвета. Кими Райкконен шёл следом, толкая перед собой стойку с анестезиологическим оборудованием. Его лицо было таким же невозмутимым, как всегда, но Ландо заметил, что он подошёл к столу на полшага ближе к девочке, чем обычно занимал позицию, и его рука на мгновение задержалась на краю стойки, как будто он проверял, всё ли на месте. — Доброе утро, Эмма, — сказал Ландо, присаживаясь на корточки, чтобы быть с ней на одном уровне, и опираясь рукой о холодный пол. — Меня зовут Ландо. Я доктор, который будет смотреть твои сосуды. Эмма посмотрела на него, потом на зайца, потом снова на Ландо. Она ничего не сказала, но и не отвернулась, и это уже было победой. Ландо заметил, как её пальцы чуть крепче сжали игрушку, и понял, что девочка напугана, но старается не показывать этого. — Зайца возьмём с собой? — спросил Ландо, кивая на игрушку и стараясь, чтобы его голос звучал как можно мягче. — Ему тоже интересно посмотреть, как работает большой аппарат. Эмма подумала, переводя взгляд с Ландо на зайца и обратно, и кивнула. Движение было коротким и серьёзным, как будто она принимала важное медицинское решение. Ландо поднялся и отошёл к своему посту, давая Себастьяну и Кими возможность подготовить девочку к процедуре. Кими Райкконен работал молча, его руки двигались плавно и неторопливо, и Эмма даже не поморщилась, когда он ставил ей катетер. Себастьян держал её за руку и что-то негромко рассказывал по-немецки. Ландо не понимал слов, но интонация была спокойной и убаюкивающей, как колыбельная, и девочка постепенно расслабилась. — Она готова, — сказал Кими Райкконен через несколько минут, и его низкий голос прозвучал неожиданно громко в тишине ангиографической. — Вес восемнадцать килограммов, контраст рассчитан. Можешь начинать. Ландо кивнул и начал процедуру. Он работал медленнее обычного, тщательно выверяя каждое движение, и всё время поглядывал на мониторы жизненных показателей. Кими Райкконен сидел у головы девочки и молча следил за цифрами, и Ландо физически ощущал его присутствие как дополнительный фактор стабильности. Райкконен не двигался, не говорил, но его спокойствие было почти осязаемым, как якорь, который держал всю операционную на месте. Ангиография заняла около часа. Ландо отснял все необходимые проекции, получил трёхмерную реконструкцию мальформации и сохранил данные для предстоящей эмболизации. Когда он закончил и объявил, что процедура завершена, Себастьян выдохнул так шумно, что Ландо услышал это через всё помещение, и на его лице мелькнуло выражение глубокого облегчения. — Отличная работа, — сказал Себастьян, когда Эмму увезли в послеоперационную палату, и его голос был тёплым и искренним. — Снимки хорошие, с такими данными мы сможем спланировать эмболизацию с минимальным риском. Кими Райкконен ничего не сказал, но на выходе из ангиографической он на секунду задержался рядом с Ландо, и его рука на мгновение коснулась плеча Ландо. Прикосновение было лёгким и коротким, почти случайным. — Хорошо, — произнёс он коротко и вышел, оставив после себя запах кофе и больничного антисептика. Ландо остался в пустом помещении, собирая инструменты и выключая оборудование. Он отсоединил катетеры, убрал проводники в стерилизационный контейнер и протёр пульт управления, хотя это входило в обязанности медсестёр. Ему нравился этот ритуал, нравилось закрывать процедуру самому, от начала до конца. Послеобеденное время Ландо провёл в отделении, разбирая снимки и подготавливая заключения по обеим процедурам. Он сидел в ординаторской, пил второй за день кофе и просматривал трёхмерную реконструкцию мальформации Эммы. Клубок патологических сосудов пульсировал на экране, и Ландо прокручивал его под разными углами, прикидывая доступы и точки входа. Кофе медленно остывал в стакане, но он этого не замечал. Дверь открылась, и вошёл Оскар. Пиастри держал в руках планшет и выглядел так, будто только что вышел из операционной. Его халат был слегка помят, на груди темнело пятно от антисептика, а на лбу виднелась красная полоса от хирургической шапочки. Он остановился у двери, увидел Ландо и на секунду замер, как будто не ожидал застать кого-то в ординаторской в это время. — Норрис, — сказал он, и его голос прозвучал ровно, без обычного холода. — Пиастри, — ответил Ландо, не отрываясь от экрана, хотя краем глаза он заметил, что Оскар всё ещё стоит у двери. Оскар прошёл к своему столу, который находился в противоположном углу ординаторской, положил планшет и сел. Стул скрипнул под его весом. Ландо продолжал работать, прокручивая мальформацию на экране и делая пометки в блокноте. Тишина была не неловкой, но и не комфортной. Скорее рабочей. Как после успешного проекта, когда коллеги ещё не стали друзьями, но уже перестали быть врагами и теперь искали новую форму существования в одном пространстве. Через несколько минут Оскар заговорил первым, и его голос нарушил тишину неожиданно, но не резко. — Мистер С. выписывается завтра, — сказал он, и Ландо услышал, как Оскар отложил планшет на стол. — Неврологический статус чистый и твой стент стоит идеально. Ландо поднял голову от экрана. Оскар смотрел на него всё с тем же неподвижным выражением лица, но голос был ровным и лишённым обычного холода. Он сидел, откинувшись на спинку стула, и его поза была более расслабленной, чем обычно. — Я рад, — сказал Ландо, отодвигая клавиатуру и разворачиваясь к Оскару всем корпусом. — Честно говоря, я думал, что будет хуже. Когда ты сказал про кровотечение из синуса, у меня чуть сердце не остановилось. — У меня тоже, — сказал Оскар, и его пальцы на мгновение сжались в кулак на подлокотнике стула. Ландо моргнул. Он не был уверен, что правильно расслышал. Оскар Пиастри, который никогда не показывал ни капли сомнения или страха, только что признал, что у него чуть не остановилось сердце во время операции. Ландо отставил стакан с кофе в сторону и положил ладони на колени, чтобы чем-то занять руки. — Я не заметил, — сказал Ландо осторожно, подбирая слова. — Ты держался так, будто у тебя вместо нервов стальные тросы. Оскар издал короткий звук, который при определённом воображении можно было принять за смешок. Он провёл рукой по волосам, взъерошивая их, и Ландо впервые увидел, что волосы у него немного вьются, когда не прижаты шапочкой. — Стальные тросы не спасают от кровотечения, — сказал Оскар, и уголок его губ дёрнулся в подобии усмешки, — и в моменте любой бы мог испугаться, даже с моим опытом. — Джордж был хорош, — сказал Ландо, кивая. — Ну и ты тоже. Если бы ты не затампонировал синус за минуту, мы бы потеряли пациента. Оскар кивнул и на несколько секунд замолчал, опустив взгляд на свои руки, лежащие на столе. Потом он снова заговорил, и на этот раз его голос звучал иначе. Менее ровно и более похоже на обычного человека, который решился что-то рассказать и ещё не знает, правильно ли делает. — Когда я был на втором году ординатуры, мой наставник потерял пациента на точно такой же операции, — сказал он, и его пальцы медленно сжались в кулак на столешнице. — Аневризма базилярной артерии, интраоперационный разрыв, кровотечение из кавернозного синуса. Он не смог остановить кровь и пациент умер на столе. — Оскар посмотрел на свои руки, лежащие на столе, и разжал пальцы, как будто отпускал что-то невидимое. — Я стоял и смотрел, как это происходит, и ничего не мог сделать, потому что это не моя операция, я лишь ассистировал. С тех пор я ненавижу базилярные аневризмы. Ландо молчал, потому что не знал, что говорить. Он вспомнил слова Себастьяна про контроль, про то, что Оскар боится потерять контроль, потому что уже терял что-то важное. Вот оно. Не что-то. Кого-то. Пациента, который умер у него на глазах, когда он был ещё ординатором и даже не мог вмешаться. — Поэтому ты настаивал на открытом доступе? — сказал Ландо и подался вперёд, кладя локти на стол. — Ты наверное хотел видеть всё своими глазами и контролировать каждый шаг. — Да, — сказал Оскар и поднял голову, встречая взгляд Ландо. — И поэтому я был против эндоваскулярного подхода, но не потому что считаю тебя некомпетентным, просто не доверяю тому, что не могу увидеть и потрогать. Ландо откинулся на спинку стула. Голова была полна мыслей, которые сталкивались друг с другом и рассыпались на осколки. Оскар не считал его некомпетентным. Всё это время, все эти стычки на консилиумах, все эти холодные взгляды и язвительные замечания были не про Ландо. Они были про самого Оскара. Интересно. — Я не знал, — сказал Ландо, и его голос прозвучал тише, чем он рассчитывал. — Про твоего наставника и ту операцию. — Откуда тебе было знать, — сказал Оскар и пожал плечами, но движение вышло скованным. — Я не рассказываю такие вещи на консилиумах. — Ты вообще мало что рассказываешь, даже вне консилиума, — сказал Ландо и усмехнулся краешком губ. — Поэтому я удивлён, что сегодня ты решил поделиться. Оскар слегка смутился, упёрся рукой в подбородок, скрывая часть лица. Его пальцы легли на челюсть, и Ландо заметил, как кончики его ушей слегка покраснели. — Просто решил, что это к месту рассказать в нашей ситуации, — сказал он глухо. Ландо покачал головой и покрутил в пальцах пустой стакан из-под кофе. — Наша ситуация, — повторил он, растягивая слова. — Звучит так, будто мы застряли в одном окопе, а не сидим в ординаторской. Оскар посмотрел на Ландо долгим взглядом, а потом он улыбнулся, что было неожиданно после такой истории. — У тебя твёрдые руки, Норрис, — сказал Оскар, и его голос стал немного теплее. — Ты держал катетер, как будто родился с ним в пальцах. — Спасибо, — сказал Ландо и почувствовал, как уши тоже стали тёплыми. Он отвёл взгляд и уставился в экран компьютера, хотя не видел там ничего. — У тебя тоже… руки. И нервы. Я бы, наверное, поседел, если бы у меня на столе лопнул кавернозный синус. — Я почти поседел, — сказал Оскар, и Ландо услышал в его голосе что-то очень похожее на смех. — Но ты этого не видел, потому что я был в шапочке. Ландо рассмеялся. Это был первый раз, когда он смеялся над шуткой Оскара Пиастри, и судя по тому, как Оскар слегка наклонил голову, он сам был удивлён собственной шутке не меньше, чем Ландо. — Ладно, — сказал Ландо, отсмеявшись и вытирая выступившую в уголке глаза влагу. — Раз уж мы всё равно застряли в одном отделении и, судя по всему, будем работать вместе и дальше, может, хватит собачиться на консилиумах? Оскар задумался. Настоящая работа мысли отразилась на его лице, и Ландо увидел, как он взвешивает варианты, всё ещё прикидывая риски и вероятности, как на операции. — Я не собачился, — сказал он наконец и чуть пожал плечами. — Просто аргументировал. — Ты аргументировал так, что у меня каждый раз дёргался глаз, — парировал Ландо и ткнул пальцем в свою щёку. — У тебя дёргался глаз от кофеина, — сказал Оскар, и его губы снова дёрнулись в том самом намёке на улыбку. — Ты пьёшь по четыре чашки, если не больше. Ландо открыл рот, потом закрыл. Джордж. Точно Джордж рассказал ему про кофе. Больше некому. — Джордж сливает информацию врагу, — сказал он мрачно и скрестил руки на груди. — Это все знают, Джордж тут ни при чём, не переживай, — ответил Оскар, и Ландо показалось, что в его голосе прозвучало что-то похожее на веселье. Ландо нахмурился и покрутил в пальцах пустой стакан, который всё ещё держал в руке. Пластик тихо хрустнул. — Все знают, что я пью много кофе, — сказал он, глядя в стол. — Я не думал, что это настолько заметно, что становится темой для обсуждения. — Это заметно, — сказал Оскар и откинулся на спинку стула. — Ты приходишь на консилиум с четвёртым стаканом эспрессо, и у тебя дрожат руки. Трудно не заметить. Ландо отставил стакан в сторону и провёл ладонями по бёдрам, разглаживая несуществующие складки на хирургических брюках. Он не знал, что его смущало больше. То, что Оскар следил за его кофейными привычками, или то, что Оскар говорил об этом так буднично, как будто это было нормально и они всегда обсуждали такие вещи. — Это не просто кофе, — сказал Ландо, и слова вырвались раньше, чем он успел их остановить. Он замер на секунду, но потом продолжил: — Ну, в смысле, кофе тоже, но тремор не только от него. Оскар ничего не ответил, но его взгляд стал внимательнее. Он чуть наклонил голову, и Ландо физически почувствовал этот взгляд кожей. — Подавители, — сказал он и тут же пожалел об этом, но слово уже было произнесено, и забирать его обратно было поздно. — У подавителей есть побочка в виде тремора. Не у всех, но у меня есть, а кофе иногда его усиливает. Замкнутый круг. Но ты сам знаешь, на операциях я не допускаю его. Оскар смотрел на него молча. Ландо ждал, что он скажет что-нибудь про дозировку, про необходимость консультации с эндокринологом, про то, что омегам вредно сидеть на подавителях годами. Что-нибудь в своём обычном стиле, холодное и профессиональное. Он уже приготовился защищаться. — Я знаю, — сказал Оскар. Ландо моргнул и уставился на него. — Что ты знаешь? — спросил он, чувствуя, как внутри всё сжимается. — Про тремор и подавители. Я догадывался. — Оскар чуть пожал плечами, и это движение было почти извиняющимся. — У тебя слишком сильный тремор для кофеина и ты никогда не снимаешь нашивку, хотя многие омеги в клинике предпочитают её прятать. Ты не скрываешь статус, но ты скрываешь то, что принимаешь подавители. Я сложил два и два. Ландо почувствовал, как внутри что-то медленно переворачивается. Он не знал, что его удивило больше: то, что Оскар догадался, или то, что он ни разу не использовал это против него. — Я принимаю их шесть лет, — сказал Ландо, и его голос прозвучал тише, чем он хотел. Он опустил взгляд и посмотрел на свои руки, которые сейчас, в покое, почти не дрожали. — С начала ординатуры. Я не хочу, чтобы течки мешали работе. — Понимаю, — сказал Оскар, и в его голосе не было ни осуждения, ни жалости. Они просидели в ординаторской ещё около часа, каждый за своим столом, работая над своими заключениями. Ландо слышал, как Оскар печатает на клавиатуре, как перелистывает страницы на планшете, как иногда делает глоток чая из своего термоса. Атмосфера изменилась. Тишина больше не была ни напряжённой, ни рабочей, а почти уютной. Как будто они оба поняли что-то, чего не понимали раньше, и теперь могли просто находиться в одном помещении, не пытаясь друг друга переспорить. В половине пятого Ландо собрал свои вещи. Он сложил планшет в сумку, закинул на плечо и направился к двери. На полпути он остановился и обернулся. — Пиастри. Оскар поднял голову от планшета и посмотрел на него. — Ты сегодня вечером занят? Оскар посмотрел на него с лёгким удивлением, и его бровь чуть приподнялась. — Зависит от того, что ты предлагаешь. — Я предлагаю пойти в больничный кафетерий, — сказал Ландо, перекладывая сумку с одного плеча на другое, — взять нормальный ужин, а не кофе из автомата, и обсудить случай Эммы. Мне нужен твой взгляд на хирургический доступ, если эмболизация пойдёт не по плану. Оскар помолчал. Потом отложил планшет и встал, одёргивая халат. — Ужин звучит приемлемо. Случай Эммы звучит интересно. Я в деле. Ландо кивнул и открыл дверь. Они вышли в коридор вместе, и Ландо заметил, как медсестра на посту проводила их взглядом и тут же уткнулась в телефон. Сплетни в отделении разлетались быстро, и Ландо не сомневался, что к завтрашнему утру все будут знать, что Норрис и Пиастри ходили в кафетерий вместе и никого не убили. Возможно, это даже станет главной новостью недели. В кафетерии было почти пусто. Дневной наплыв посетителей схлынул, и только несколько человек сидели за дальними столиками, доедая поздний обед. Пахло выпечкой и томатным соусом. Они взяли по порции лазаньи и сели за столик у окна, за которым угасал вечерний свет. Ландо разложил на столе распечатки снимков Эммы, и Оскар склонился над ними, изучая трёхмерную реконструкцию мальформации. Его глаза быстро бегали по изображению, палец скользил по контурам сосудов. — Расположение сложное, — сказал он через минуту и поднял голову. — Моторная кора слишком близко. Открытый доступ с высокой вероятностью даст неврологический дефицит. Эмболизация правда лучший вариант. — Я рад, что ты согласен, — сказал Ландо и ткнул пальцем в участок на снимке. — Но если эмболизация не перекроет все питающие сосуды, нам придётся убирать остаток открыто. Вот тут мне и нужен твой взгляд. Если делать доступ через верхнюю теменную область, можно обойти моторную кору? Оскар взял снимок и поднёс ближе к глазам. Несколько минут он молча изучал изображение, и Ландо видел, как в его голове прокручивается операция. Доступ, разрез, трепанация, микрохирургическое удаление. Оскар чуть хмурился и время от времени проводил пальцем по краю снимка, как будто рисовал траекторию. — Можно, — сказал он наконец и отложил снимок. — Но угол будет неудобный. Потребуется дополнительная навигация. Я бы предложил интраоперационную МРТ, чтобы контролировать положение относительно моторной коры в реальном времени. — У нас нет интраоперационной МРТ в педиатрическом крыле, — сказал Ландо и взял вилку. — Значит, перенесём операцию в наше крыло, — сказал Оскар, и его голос прозвучал так, будто это было самым очевидным решением в мире. — Я договорюсь с Максом. Себастьян и Кими Райкконен будут ассистировать со стороны педиатрии, мы обеспечим нейрохирургический доступ. Ландо кивнул и сделал пометку в планшете. Потом он отложил снимки в сторону и взялся за вилку. Лазанья была на удивление хороша для больничного кафетерия, с толстым слоем расплавленного сыра и густым томатным соусом. — Знаешь, — сказал Ландо, прожёвывая и указывая вилкой в сторону Оскара, — когда ты не пытаешься меня уничтожить на консилиумах, с тобой вполне можно работать. — Когда ты не пьёшь четыре эспрессо перед консилиумом, с тобой тоже можно работать, — ответил Оскар, не отрываясь от лазаньи. — Я сегодня выпил только два, — сказал Ландо с нажимом. — И съел овсянку. Оскар поднял голову от тарелки и посмотрел на Ландо долгим оценивающим взглядом. Его глаза на секунду задержались на руках Ландо, потом на его лице, а потом он удовлетворённо кивнул и вернулся к еде. — Я заметил, — сказал он. Ландо замер с вилкой в руке. — Ты заметил? — переспросил он. — Как можно заметить, что я съел овсянку, если ты не видел меня до консилиума? Оскар пожал плечами, не поднимая глаз от тарелки. — У тебя руки не дрожали, — сказал он буднично. — И ты был спокойнее обычного. Я предположил, что ты позавтракал. Ландо опустил вилку и уставился на Оскара. Тот продолжал есть лазанью с абсолютно невозмутимым видом, как будто только что не признался, что следит за состоянием рук Ландо и делает выводы о его завтраке на основе тремора. — Ты следишь за моими руками, — сказал Ландо медленно, и каждое слово падало в тишину кафетерия, как камень в воду. — Я слежу за всем, что может повлиять на операцию, — ответил Оскар и поднял голову. — Твои руки входят в этот список. Не обольщайся. Ландо открыл рот, чтобы возмутиться, но передумал и просто покачав головой вернулся к лазанье, хотя в груди разливалось странное тепло, которое не имело никакого отношения к горячей еде. Они доели лазанью, обсудили ещё несколько деталей по операции Эммы, и Ландо поймал себя на том, что смеётся над очередной сухой репликой Оскара. Тот, кажется, сам был удивлён, что его слова вызывают смех, и несколько раз замолкал на полуслове, глядя на Ландо с тем же выражением, с которым смотрел на сложный снимок МРТ. Как будто Ландо был загадкой, которую он всё ещё не мог разгадать, но уже перестал считать угрозой. Они вместе поднялись обратно в отделение. У лифта Оскар повернул в сторону операционных, а Ландо направился в ординаторскую за своими вещами. Когда он вышел из клиники, солнце уже клонилось к закату. Ландо стоял на ступеньках главного входа и смотрел, как золотой свет заливает парковку, отражаясь в лобовых стёклах машин и окрашивая всё в тёплые оттенки. Ландо улыбнулся, сунул руки в карманы и пошёл к машине. Утро понедельника началось с двух успешных процедур. Вечер понедельника закончился лазаньей с Оскаром Пиастри. Кто бы мог подумать.