В постели с твоей тенью

«Самые опасные демоны — те, которые приходят не с когтями, а с улыбкой. И им не нужна твоя кровь. Им нужно твоё «спокойной ночи».»

***

Шикамару Нара проснулся за секунду до будильника. Как всегда. Открыл карие глаза — теплые, шоколадные, но с вечной пеленой усталости, — уставился в потолок, переждал три вдоха, а потом выключил писк телефона не глядя. Семь утра. Солнце за окном было серым, будто тоже не выспалось. Он лежал ровно четыре минуты — достаточное время, чтобы окончательно возненавидеть день, свою диссертацию, преподавателя, который требовал «активности на семинарах», и мир в целом. — Сдуру, — сказал он в пустоту. — Всё, что я делаю, это сдуру. Вчера Темари затащила его в клуб. Сегодня у него было похмелье не столько алкогольное, сколько социальное. Тело болело от чужой музыки. В голове звенело. А ещё… там был тот парень. Шикамару сел на кровати, свесил ноги и машинально провёл рукой по подушке. Ничего. Но он же точно нашёл здесь длинный розовый волос ночью — тонкий, почти светящийся, не похожий на человеческий. Или не нашёл? Может, приснилось от усталости? Он сжал виски. Запах вишни… откуда в его спальне запах вишни? «Игнорируй, — сказала Темари. — Такие любят жертв с сонным лицом». Он и проигнорировал. Полностью. Даже на такси потратился, чтобы уехать побыстрее. Душ. Зубная паста. Чёрная футболка, джинсы, привычный пучок на затылке — несколько движений, и он готов. Завтракать не хотелось. Кофе — да, но сначала сигарета на балконе. Он вышел на холодный утренний воздух, прикурил и тут же замер. Внизу, у подъезда, стоял чёрный автомобиль. Дорогой. С тонированными стёклами. И из водительской дверцы никто не выходил. «Паранойя», — подумал Шикамару, выпуская дым. — «Таксист какой-то заснул». Но его карие глаза всё равно скользнули по номерному знаку. Запомнили. На всякий случай. Он докурил, вернулся, налил кофе и сел за ноутбук. Система уравнений для квантовой запутанности ждала. Три часа он решал, стирал, перерешивал, пил кофе и почти не думал о вчерашнем. Почти. Потому что в промежутке между вторым и третьим уравнением в голове всплыла фраза: «Ты пахнешь так, как будто давно не хотел жить». И как этот Сакура — или как его там — произнёс это. Без издевки. С любопытством. Как будто Шикамару был лабораторной мышью с необычным симптомом. «Не выйдет», — сказал он вслух. Он переоделся, вышел, сел на велосипед и поехал в университет. Запасной ключ от лаборатории был с ним — он мог работать там сутками, если бы хотел. Сегодня хотел. Потому что когда мозг занят формулами, ему некогда вспоминать зелёные глаза, которые смотрели так, будто видели его насквозь — до костей, до страхов, до того, как он перестал верить в чудеса.

***

Университет встретил его запахом хлорки и кафетерием, где подавали не лучший, но терпимый американо. Шикамару сидел в углу, листал конспекты и жевал безвкусный рисовый батончик, когда рядом застучали каблуки. — Нара, ты в порядке? — Темари поставила поднос и плюхнулась напротив. — Вчера ты уехал, даже не попрощавшись. — Я был вежлив. Я не застонал тебе в лицо «отвали». — Очаровательно. — Она отхлебнула сок и прищурилась. — Кстати, тот клубный тип. После тебя он ещё полчаса торчал у бара, а потом вышел на улицу и… как бы это сказать… растворился. Шикамару поднял взгляд. Карие глаза встретились с её голубыми. — В прямом смысле? — сухо уточнил он. — В художественном. Просто перестал быть. Я моргнула — его нет. Даже Чоджи спросил, куда делся «тот странный блондин с нечеловеческим лицом». Это его слова, не мои. — «Нечеловеческим»? — Ну, знаешь. Слишком правильные черты. Как у куклы. И глаза… — Темари замялась. — Мне показалось, или у него зрачки были вертикальные? Шикамару хотел отмахнуться, но вдруг вспомнил: вчера в баре, в полумраке, когда парень наклонился, его глаза действительно блеснули как-то не так. Как у зверя в темноте. — У тебя богатое воображение, — сказал он спокойно, хотя внутри всё сжалось. — А у тебя отвратительное здоровье. Ты бледнее обычного. Поешь нормально. — Я поел. — Батончик не считается. Она ушла на пару, он остался. И почему-то вместо уравнений полез в интернет. Набрал в поисковике: «вертикальные зрачки у человека». Выдало медицинские аномалии, кошек, пару статей про демонов в фольклоре. «Инкубы, — прочитал он в одной из них, — питаются жизненной энергией, чаще сексуальной. Имеют неестественный цвет глаз и способность воздействовать на волю жертвы. Их истинная форма отличается наличием хвоста. Часто принимают облик, сочетающий мужские и женские черты: длинные волосы, мягкие бёдра, небольшая грудь — чтобы максимально соблазнять любой пол». Шикамару фыркнул. Какая чушь. Но страницу не закрыл. Сохранил в закладки под названием «бред». — Ты просто параноик, — сказал он себе. — У тебя диссертация. У тебя нет времени на сказки. Он просидел в лаборатории до восьми вечера. Решил три задачи, выпил ещё кофе, съел ещё один батончик. Голова гудела. Но странное чувство — что за ним наблюдают — не отпускало. Он несколько раз оборачивался к окну. Там никого не было. Только собственная усталая тень.

***

Выйдя на улицу, он заметил, что возле велопарковки стоит та же чёрная машина. Или другая — откуда ему знать. Но номер он запомнил. Тот же. «Совпадение», — сказал он себе. Он отпер велосипед и поехал домой тёмными переулками — так короче. И на втором повороте услышал сзади шаги. Мягкие. Слишком ритмичные. Совсем не похожие на обычную походку. Он обернулся — никого. Просто фонарь, лужа, мусорный бак. Поехал дальше. Шаги возобновились. Шикамару резко затормозил. Его карие глаза сузились. — Выходи. Я знаю, что ты там. Тишина. А потом из-за угла вышел… никто. Но он уже не верил. Он прислонил велосипед к стене и скрестил руки на груди. Ждал. Секунд через двадцать воздух перед ним исказился, как над горячим асфальтом. И из этой ряби проявился он. Сакура. Ростом чуть ниже Шикамару — около 175, но казался выше из-за той странной, нечеловеческой осанки. Бледный, почти фарфоровый. Губы — цвета переспелой вишни. И волосы… Шикамару в первый момент забыл, как дышать. Волосы были розовыми. Не бледно-розовыми, не пепельными — а насыщенными, как мякоть арбуза, и такими длинными, что спускались ниже поясницы, почти до копчика, где под курткой угадывался изгиб хвоста. Они падали мягкими волнами, кое-где собранные в небрежные пряди, и в свете фонаря отливали серебром. Сакура стоял в черной куртке, расстёгнутой, под которой виднелась тонкая кружевная ткань — черная, с узором, слишком изящная для мужской одежды. Шикамару не сразу понял, что это лиф. И что грудь под ним не плоская — небольшая, но отчетливая, с мягкой линией, которую кружево подчеркивало, а не скрывало. — Здравствуй, — сказал Сакура мягко, и его зелёные глаза — яркие, неестественные, с чуть вытянутыми зрачками — прошлись по лицу Шикамару. — А ты догадливый. Мне это нравится. Шикамару сжал руль велосипеда до хруста. — Ты следишь за мной. — Не слежу. Интересуюсь. Большая разница. — Сакура сделал шаг вперёд, и Шикамару почувствовал, как по спине прошел холод, не связанный с погодой. — Ты сегодня мало ел. Кофе пил вместо воды. И думал обо мне дважды. — Откуда, — голос сел, — откуда ты это знаешь? — Я инкуб, Шикамару. — Слово прозвучало просто, как «я студент» или «я люблю чай». — Мы чувствуем усталость. Голод. Одиночество. Ты фонишь этим так сильно, что я могу найти тебя с закрытыми глазами. — Демонов не существует. — Человек говорит «не существует» тому, что боится признать. Сакура улыбнулся, и в этой улыбке скользнуло что-то тёплое, почти нежное. Он поднял руку — длинные пальцы с аккуратным маникюром (бледно-розовый лак, Шикамару заметил с какой-то странной, неуместной детализацией) — и медленно повернулся. Из-под куртки, из-за спины, выскользнул хвост. Розовый, под цвет волос, гладкий, с пушистым кончиком. Он изогнулся в воздухе, как любопытная змея, и замер, чуть покачиваясь. Шикамару смотрел на него, не мигая. — Можно потрогать? — спросил он вдруг, и сам удивился своему спокойствию. Сакура моргнул — видимо, не ожидал такой реакции. — Необычный ответ. Обычно люди падают в обморок или бегут. — Он подошёл ещё ближе, и хвост сам собой скользнул вперёд, коснувшись запястья Шикамару. — Но ты… трогай. Только осторожно. Он чувствительный. Шикамару провёл пальцами по гладкой поверхности. Тёплый. Живой. Под пальцами кончик дернулся, и Сакура тихо выдохнул — почти мурлыкнул. — Хорошо, — сказал Шикамару, убирая руку. — Теперь сними куртку. — С чего вдруг? — Хочу увидеть, что под ней. Сакура усмехнулся — низко, гортанно. Расстегнул куртку до конца и сбросил её на землю. Шикамару моргнул раз, другой. Черное кружево. Не лиф — полноценное бельё: бюстье с тонкими бретелями, облегающее небольшую грудь и спускающееся до талии, где переходило в узкие кружевные трусики. Сквозь узор просвечивала бледная кожа. Бедра — мягкие, плавные, манящие — обтянуты тем же кружевом. И хвост выходил из-под него, из специального разреза. — Нравится? — спросил Сакура, чуть выгибаясь и проводя руками по своим бокам. — Я люблю красивое бельё. Оно делает охоту… вкуснее. — Ты мужчина, — сказал Шикамару, стараясь не смотреть на изгиб талии и мягкую линию груди. — Или… кто ты? — Инкуб. Мы все такие. Ни мужчины, ни женщины. И те, и другие. У нас нет строгих правил, — Сакура шагнул вплотную, и запах вишни ударил в нос, дурманящий, сладкий. — Но для удобства я выбираю мужские местоимения. А тело — как видишь, с сюрпризами. Он взял руку Шикамару и прижал к своей груди — прямо поверх кружева. Сердце билось ровно, но само место было мягким, теплым, и Шикамару почувствовал, как его собственное сердце сорвалось в галоп. — Тебе не страшно? — спросил Сакура тихо, заглядывая в глаза. Его зелёные зрачки расширились, почти закрывая радужку. — Страшно, — честно ответил Шикамару, не убирая руки. — Но страшно от того, что я не понимаю, почему не хочу убегать. — Потому что я уже внутри тебя, гений. Не буквально. — Хвост скользнул по бедру Шикамару. — Но твой мозг уже начал меня решать. А твоё тело… твоё тело уже соскучилось.

***

Две недели спустя. Он не появлялся. Шикамару сначала ждал, потом злился, потом убедил себя, что ему это не нужно. Он ходил на пары, писал диссертацию, даже начал нормально есть — назло этому хвостатому. Но по ночам ему снился запах вишни. И шелест кружева. И мягкие бёдра. И то, как Сакура улыбался — грустно и голодно одновременно. Он начал замечать странности: в библиотеке кто-то оставлял на его столе вишневые леденцы; в раздевалке спортзала в его рюкзаке оказались чужие черные вещи — то кружевной платок, то перчатка без пальцев; а однажды вечером, когда он сидел в одиночестве на скамейке у пруда, рядом — из ниоткуда — материализовался бумажный свёрток. Внутри была записка: «Ты похудел. Это мне не нравится. Ешь лучше, иначе я накормлю тебя сам. P.S. Хвост шлет привет. P.P.S. Нашёл твою любимую кофейню. Завтра, 16:00, не опаздывай.» И следом — маленький пакетик. С зёрнами того самого кофе, который Шикамару пил только в одном месте за городом, куда никто не знал дороги. «Как он узнал?» Шикамару сжег записку. А леденцы съел. И кружевной платок не выбросил — засунул в самый дальний угол шкафа, под стопку старых футболок. Иногда, когда никто не видел, доставал, прижимался к нему лицом и вдыхал. Пахло вишней и чем-то ещё — тёплым, живым, чужим. «Я схожу с ума», — думал он. — «Я позволил демону преследовать меня. Я жду его сообщений. Я глажу кружево по ночам. Это называется зависимость». Никому он не сказал. Темари бы засмеялась. Чоджи испугался бы. А преподаватели предложили бы психолога. И вот сегодня, в пятницу вечером, он шел из душа в своей квартире — днём он оставался в лаборатории допоздна, а домой вернулся только в десять — и замер на пороге спальни. В комнате было темно. Но запах вишни стоял такой плотный, что можно было резать ножом. — Сакура, — сказал Шикамару, не включая свет. — Ты здесь. Тихий смех из угла. — Как догадался? — Воняет. Сними, пожалуйста. Клик — зажглась настольная лампа. Сакура сидел на его кровати, скрестив ноги, совершенно расслабленный. Волосы розовой волной спадали на плечи и стелились по подушке, доставая до середины спины. На нём было другое бельё — белое кружево, почти прозрачное, с тонкой вышивкой. Грудь мягко обтянута, бёдра — те самые, которые Шикамару запомнил, — блестели от какого-то масла. Хвост лежал на коленях, кончик постукивал по простыне. — Ты голодный, — сказал Сакура, разглядывая Шикамару. С его губ сорвался короткий смешок. — Не ешь, мало спишь, много думаешь. Я чувствую твой голод за три квартала. — А ты, значит, паразит. — А ты мой любимый источник. Шикамару стоял в дверях, полотенце на поясе, капли воды стекали с волос. Он не стеснялся своего тела, но сейчас ему было неловко под этим взглядом. Зелёные глаза медленно прошлись по его груди, животу, ключицам. Остановились на бедре — там, где полотенце держалось на честном слове. — Ты прячешь там нож? — лениво спросил Сакура. — Да. — Шикамару не двинулся. — Глупо. Он мне не повредит. Но я рад, что ты не идиот. Сакура встал. Медленно, пластично, как кошка, расправляющая спину. Белое кружево переливалось при свете. Грудь чуть покачивалась при движении. Шикамару заметил, что соски проступают сквозь ткань — твердые, чувствительные. — Скажи мне «уйди», — прошептал Сакура, приближаясь. Его хвост обвил запястье Шикамару — там, где бился пульс. — Скажи — и я уйду. До завтра. — А если не скажу? Хвост скользнул выше, дразня, обвил предплечье. — Тогда я покажу тебе, что такое быть съеденным заживо. Шикамару сглотнул. Сердце ухало где-то в паху. Карие глаза встретились с зелёными — и не отвели взгляд. — Ты блефуешь, — сказал он, хотя сам уже не верил. — Ты же говорил, что я сломаюсь. — Ты уже сломался, гений. Ты просто ещё не заметил. — Сакура коснулся губами его уха, прошептал: — Ты носишь мое кружево в шкафу. Ты ешь мои леденцы. Ты вздрагиваешь, когда видишь розовое в толпе. Сломался. И теперь я хочу забрать свой приз. Он провел ладонью по груди Шикамару — холодные пальцы, острые ногти — и надавил на сосок. Шикамару вздрогнул, закусил губу. — Не терпи, — прошептал Сакура. — Хочу слышать тебя.

***

Поцелуй был первым — и Шикамару понял, что все предыдущие поцелуи в его жизни были просто трением кожи. Сакура впился в него жадно, голодно, с полустоном, сразу открывая рот языком. Вкус вишни и табака смешался на языке, и Шикамару зарычал — действительно зарычал — вцепившись в длинные розовые волосы, наматывая их на кулак, притягивая демона еще ближе. — Грубее, — выдохнул Сакура между поцелуями. — Укуси меня. Я хочу чувствовать. Шикамару укусил. Нижнюю губу, до металлического привкуса. Сакура застонал — не больно, сладко — и толкнул Шикамару на кровать. Тот упал на спину, увлекая инкуба за собой. Полотенце сбилось, обнажая. Лампа упала на пол, но никто не обратил внимания. — Сними это, — приказал Шикамару, дергая кружево. — Хочу видеть тебя настоящего. — А это и есть настоящее, — Сакура усмехнулся, но позволил стянуть через голову бюстье. — Нравится? — Он провел своими пальцами по груди — небольшие, но мягкие холмики, с розовыми сосками, уже напряженными. — Трогай. Не бойся. Шикамару провёл ладонями — сначала неуверенно, потом жадно. Грудь была теплой, упругой, и когда он сжал её сильнее, Сакура выгнулся дугой. — Да… вот так… Шикамару наклонился и взял сосок в рот. Сакура вскрикнул — высоко, почти по-женски — и запустил пальцы в его влажные волосы, прижимая сильнее. — Ещё… ещё… Он лизал, покусывал, втягивал, пока Сакура не начал мелко дрожать. Хвост обвил бедро Шикамару, притягивая ближе. Другой рукой Сакура расстегнул свои кружевные трусики — они упали на пол, оставляя его полностью обнаженным, если не считать розового хвоста и реки волос на подушке. Шикамару посмотрел на него — лежащего, раскрасневшегося, с приоткрытым ртом и зелёными глазами, полными желания. Бёдра раскрыты. Эрекция твёрдая, влажная на кончике. — Ты прекрасен, — сказал Шикамару, и это была чистая правда. — Тогда возьми меня, — прошептал Сакура, облизывая губы. — Нет. Сегодня я сверху. Впервые на лице инкуба мелькнуло что-то похожее на удивление. Но он не спорил — только рассмеялся тихо, с хрипотцой: — Попробуй.

***

Шикамару не стал ждать. Он перевернул Сакуру на живот, приподнял его бедра — мягкие, податливые, обхватив руками талию. Сакура зарылся лицом в подушку, но хвост тут же взметнулся, обвил запястье Шикамару и сжал — предупреждающе. — Аккуратнее, гений, — голос глухо из-под подушки. — Я не стеклянный, но я не люблю, когда мной командуют. — А я не люблю, когда мной манипулируют, — ответил Шикамару, вжимая его бёдра в матрас одной рукой, второй нашаривая смазку в тумбочке (откуда она там? — Чёрт с ним). — Так что сегодня будем драться. Он ввёл один палец — резко, без подготовки. Сакура дернулся, но не застонал — засмеялся. — Сильнее. Два пальца. Сакура прогнул спину, принимая. И когда Шикамару вошёл — резко, до конца, с рывком — из горла инкуба вырвался звук, похожий на мурлыканье. — Хорошо… очень хорошо… Шикамару двигался грубо, сбивчиво, не давая опомниться. Каждый толчок заставлял Сакуру сжимать простыни. Хвост метался, обвивая то руку, то ногу, то шею Шикамару, сдавливая, дразня. — Ты… — выдохнул Сакура, поворачивая голову, и его зелёные глаза горели из-под розовой пряди. — Ты кончишь раньше меня? — Не дождёшься. Шикамару ускорился, вбиваясь глубоко и резко. Потом вдруг остановился, выдохнул — и резко перевернул Сакуру на спину, не выходя. Сакура охнул от неожиданности. Теперь он лежал под Шикамару, раскинув ноги, хвост упал набок, волосы разметались по подушке. Грудь тяжело вздымалась. Шикамару навис над ним, держа за бёдра. — Теперь смотри на меня, когда я тебя трахаю, — прорычал он. И вошел снова — медленно, глубоко, глядя в зелёные глаза, которые расширились, зрачки стали вертикальными. — О, черт, — простонал Сакура, выгибаясь. — Да, так… так… Шикамару начал двигаться — размеренно, сильно, не отпуская взгляда. Одной рукой он сжал грудь Сакуры, другой — его член, проводя большим пальцем по головке в такт толчкам. Сакура кончил первым — с криком, выгнувшись всем телом, заливая живот и грудь. Его хвост судорожно обвился вокруг талии Шикамару, сжимая, почти до боли. И этот спазм потянул за собой и Шикамару — он кончил с глухим стоном, уткнувшись лицом в розовые волосы, вдыхая вишню и пот. Они лежали так несколько секунд. Тяжело дышали. — Ты… — прошептал Сакура, все ещё содрогаясь от отголосков оргазма. — Ты удивил меня, гений. — Ещё не всё, — ответил Шикамару, поднимая голову, и в его карих глазах мелькнуло что-то опасное. — Ты говорил, что мы будем драться. Я не закончил. Он перекатился на бок, притягивая Сакуру к себе, и прошептал в губы: — Теперь моя очередь отдыхать. А ты — работай. Сакура рассмеялся — низко, довольно — и, приподнявшись, сел сверху, опускаясь на член Шикамару. — Как скажешь…

***

В три часа ночи они лежали в спутанных простынях. Шикамару курил, глядя в потолок. Сакура прижимался к его боку, положив голову на плечо, и хвост лениво обвивал лодыжку Шикамару — собственнически, почти нежно. — У тебя на шее следы, — заметил Шикамару. — У тебя на спине — тоже. Царапины. Глубокие. — Ты орала, когда кончала, — поправился Шикамару. — Точнее, орал. — Я инкуб. Я могу кричать как женщина, как мужчина, как оба сразу. — Сакура поднял голову, зелёные глаза блеснули в темноте. — Ты ревнуешь? — Я констатирую. — Врёшь. Сакура скользнул выше, целуя шею, ключицу, край уха. — В следующий раз, — шепнул он, — я буду сверху. И я не буду нежным. — Договорились, — почти сонно ответил Шикамару. Он ещё помнил, как закрыл глаза. А когда открыл — было утро, солнечные полосы лежали на полу, а Сакура исчез. Но на подушке остался длинный розовый волос и маленькая записка: «Ты мой. Даже если ты этого ещё не понял. P.S. Хвост скучает». Шикамару взял волос, скрутил в колечко и убрал в шкатулку с монетами. «Псих, — подумал он. — Я псих. И это только начало».