Чужой среди своих

Глава 2. Сынмин принял решение избегать старшего всеми силами. Это было единственное здравое решение в ситуации, которая здравой не была вообще. Минхо в предтечке — омега с обострённым до предела нюхом, с гормонами, пляшущими как оголтелые, и с характером, который в обычные дни напоминал вулкан, а перед течкой становился вулканом с табличкой «сейчас рванёт». Если кто и мог учуять альфу под слоем подавителей, так это Ли Минхо. Не из-за какой-то сверхспособности — просто потому, что Минхо всегда, всегда чуял то, что от него пытались скрыть. Он был ходячим детектором лжи с кошачьими глазами и абсолютным отсутствием самосохранения. Сынмин лежал в кровати, глядя в потолок, и прокручивал в голове план на ближайшие дни. Не подходить к комнате Минхо. Не оставаться с ним наедине. Если он выйдет из своей комнаты — найти повод уйти. На кухню, в душ, на балкон, да хоть в кладовку со швабрами. Дышать ртом. Подавители — по расписанию, плюс запасная доза на случай непредвиденного контакта. План был так себе. План был отчаянный. Но другого у Сынмина не было. Джисон спал на соседней кровати, он спал раскинувшись звездой, одеяло сползло на пол, подушка съехала куда-то в сторону, одна рука свешивалась с кровати, другая была закинута за голову. Рот приоткрыт, волосы в художественном беспорядке, а запах — сладкий цитрус, чуть приглушённый сном, — заполнял комнату, тёплый и доверчивый. Сынмин повернул голову и посмотрел на соседа. Они делили эту комнату почти два года. Два года ночных разговоров шёпотом, два года украденных одеял и споров о том, кто забыл выключить свет, два года совместных завтраков в полудрёме и обсуждений всего на свете — от текстов песен до страха перед будущим. Джисон был не просто соседом. Он был тем человеком, с которым Сынмин чувствовал себя в безопасности. А теперь безопасность исчезла. Потому что Сынмин — альфа. А Джисон — омега. И как бы сильно Сынмин ни доверял себе, он знал: инстинкты не спрашивают. Они просто берут и делают. И если однажды ночью подавители откажут, если в комнате останется альфа и омега... Сынмин отвёл взгляд. Сел на кровати. Осторожно, чтобы не скрипнуть пружинами, спустил ноги на пол. За окном только-только начинало сереть. Шесть утра. В общежитии стояла глубокая, ватная тишина — та, что бывает только перед рассветом, когда даже уличные коты затихают. Ни звука из-за стен. Ни шагов в коридоре. Стая спала. Сынмин всегда вставал первым. Это была его привычка ещё с трейни-дней: утро, тишина, чашка кофе и полчаса до того, как мир начнёт требовать от него быть Ким Сынмином из Stray Kids. Эти полчаса были священны. В них он принадлежал только себе. Он бесшумно оделся — домашние штаны, футболка, толстовка на случай. Таблетки. Подавители — горькие, с химическим послевкусием — легли на язык. Он запил их водой из бутылки у кровати, поморщился, выдохнул. Босиком он вышел из комнаты и прикрыл дверь — медленно, чтобы замок щёлкнул минимально громко. Коридор встретил его тишиной и полумраком. Пять дверей. За каждой — спящий участник. Сынмин на секунду замер. Из-под двери Ли Минхо не пробивался свет — он, скорее всего, спал. Запаха тоже не было слышно сквозь щели, но Сынмин знал, что он там. Мускус, белый перец, сандал. Густой, пряный, опасный. Он задержал дыхание и прошёл мимо на цыпочках. Кухня была его убежищем. Чистая столешница, ряд шкафчиков, кофемашина, которую Бан Чан подарил группе на прошлое Рождество. Сынмин щёлкнул кнопкой, и машина ожила — заурчала, задышала, наполнила кухню запахом свежемолотых зёрен. Кофе. Наконец-то запах, который безопасен. Запах, который он мог чувствовать без страха. Он опёрся бедром о столешницу и скрестил руки на груди, глядя, как тёмная жидкость тонкой струйкой льётся в чашку. В голове было пусто и одновременно слишком много мыслей. Как перед экзаменом. Как перед выходом на сцену, когда ещё не началась музыка, но уже знаешь, что назад дороги нет. Он сделал глоток. Кофе обжёг язык, но он почти не заметил. Четырнадцать дней отпуска прошли. Впереди — репетиции, студия, совместные промо, интервью, тесные гримёрки, общие машины. Постоянное нахождение бок о бок с пятью омегами, один из которых в предтечке, а другой раскрылся меньше трёх недель назад и ещё не научился контролировать собственный запах. И посреди всего этого — он. Альфа без запаха. Человек-невидимка с вишнёвым дымом под кожей. Сынмин сделал ещё глоток. Задержал чашку у губ. Он всегда вставал первым. Готовил кофе. Слушал тишину. Раньше это было его личным ритуалом. Теперь это было единственным временем суток, когда он мог дышать по-настоящему. Где-то в коридоре скрипнула половица. Сынмин замер с чашкой в руке, обернулся. Сердце дёрнулось. Никого. Просто старый дом, просто доски. Он выдохнул. --- Сынмин умылся быстро, почти механически. Холодная вода смыла остатки сна, взбодрила кожу, но не мысли — мысли оставались мутными, тяжёлыми, как вода после шторма. Он почистил зубы, стараясь не шуметь щёткой, и на автомате провёл языком по брекетам. Металлические дуги холодили зубы. В следующем месяце их должны были снять — наконец-то, спустя почти два года. Он ждал этого с нетерпением, но сейчас даже эта мысль не вызвала привычной радости. Слишком многое другое требовало его внимания. Он вытер лицо полотенцем, повесил его на крючок, поправил футболку, одёрнул рукава, проверяя, не проступает ли что-то на запястьях — какой-нибудь запах, — ничего. Чисто. Он вышел из ванной и так же тихо, как ходил всё утро, двинулся обратно по коридору. Половицы под босыми ступнями молчали — он знал, куда наступать, изучил этот маршрут за годы жизни в общежитии как карту сокровищ. Шаг левее — скрип. Шаг правее — тишина. Налево, направо, налево, тишина, тишина, тишина. Дверь в его с Джисоном комнату была приоткрыта — он оставил её так, чтобы не шуметь. Сынмин толкнул её пальцами, готовясь скользнуть внутрь, забраться в кровать, полистать что-нибудь в телефоне. И замер. Минхо. Минхо спал на его кровати. Сердце ударило в грудную клетку с такой силой, что Сынмин на секунду оглох от собственного пульса. Кровь бросилась в голову, в виски, в кончики пальцев. Он вцепился в дверную ручку, забыв, что нужно дышать. Минхо лежал поверх одеяла, свернувшись калачиком, поджав колени к груди. На нём была чужая толстовка — кажется, Чана. и домашние штаны в клетку. Одна рука подсунута под щёку, другая безвольно лежит на подушке. Волосы разметались по наволочке тёмными волнами. Лицо расслабленное, беззащитное — никаких колючих взглядов, никаких поджатых губ, никаких ядовитых комментариев. Просто спящий человек. Просто старший хён, который почему-то пришёл в чужую комнату и уснул на чужой кровати. Вот почему скрипнула половица. Не старый дом. Не усадка досок. Минхо. Минхо проходил мимо кухни, пока Сынмин стоял спиной к двери и смотрел в кофемашину. Но какого чёрта Минхо спит на ЕГО кровати? Руки затряслись. Мелко, противно, неконтролируемо. Сынмин сжал пальцы в кулаки, но это не помогло. Адреналин хлынул в кровь, требуя действия — бежать, драться, защищать, — а он стоял на пороге собственной комнаты, парализованный, и смотрел, как поднимается и опускается грудь спящего омеги. Сынмин закрыл дверь. Быстро. Слишком быстро — петли скрипнули, коротко и резко. Он замер за дверью, прижавшись спиной к стене коридора, и задышал. Часто, поверхностно, как загнанный зверь. Он в предтечке. Его запах — мускус, перец, сандал — пропитал твою подушку, твоё одеяло, твою чёртову кровать. Ты не можешь туда зайти. Ты не можешь там спать. Ты не можешь даже стоять рядом с дверью, потому что ЕГО ЗАПАХ ПРОСАЧИВАЕТСЯ СКВОЗЬ ЩЕЛИ. Сынмин оттолкнулся от стены и быстрым шагом, почти бегом, направился обратно на кухню. Прочь. Прочь от этой двери, прочь от этого запаха, прочь от спящего омеги, который даже не подозревал, КТО именно стоял в метре от него. Он почти добежал до поворота в гостиную — и резко затормозил, едва не врезавшись в Хёнджина. Хёнджин вышел из своей комнаты — той самой, которую делил с Минхо, — и теперь стоял посреди коридора, тёплый со сна, лохматый, в мятой шёлковой пижаме, и тёр глаза тыльной стороной ладони. Он явно только что проснулся и ещё не до конца понимал, где находится. — Минни? — пробормотал он, щурясь. Голос был хриплым, низким, совершенно непохожим на его обычный мелодичный тон. — А, точно. Ты же ранняя пташка. Сынмин замер в полушаге. Сердце всё ещё колотилось где-то в горле, но лицо — он надеялся — оставалось спокойным. Он заставил себя вдохнуть. Выдохнуть. Кивнуть. — Доброе утро, хён. Хёнджин моргнул. Медленно. Потом ещё раз. Потом опустил руку от лица и посмотрел на Сынмина — уже более осмысленно, но всё ещё с поволокой сна. — Ты чего такой бледный? — Я всегда бледный. — Не настолько. — Хёнджин склонил голову набок, и в его глазах мелькнуло что-то — не подозрение, но интерес. Тот самый, опасный, цепкий интерес, с которым он смотрел на мир всегда, когда не был занят позированием или самолюбованием. — Ты как будто привидение увидел. Сынмин криво усмехнулся. Усылка вышла не очень убедительной, но он надеялся, что Хёнджин ещё слишком сонный, чтобы заметить. — Просто не выспался. Кофе ещё не допил. — Кофе... — протянул Хёнджин мечтательно. — Кофе — это хорошо. Сделай мне тоже. Только с молоком. И с сахаром. Тремя ложками. — Тремя? Это уже не кофе, это десерт. — Это завтрак, — возразил Хёнджин и, зевнув, побрёл мимо него в сторону ванной. Поравнявшись с Сынмином, он вдруг замер. Остановился. Принюхался. Едва заметно, почти неуловимо, но Сынмин заметил. — Ты пахнешь... — начал Хёнджин и осёкся. Сынмин напрягся. Всё внутри сжалось в тугой, болезненный узел. Мышцы закаменели. Дыхание остановилось. Он смотрел на Хёнджина и чувствовал, как земля уходит из-под ног. Подавители. Он принял подавители. Но Хёнджин тот что сказал... Нет. Пожалуйста. Мысль была короткой, отчаянной, почти молитвой. Он не мог раскрыться сейчас. Не так. Не перед Хёнджином, который смотрел на него своими тёмными, всё ещё затуманенными сном, но уже цепкими глазами. Только не это. Только не сейчас. — ...чем-то горьковатым, — закончил Хёнджин и склонил голову набок, как птица, заметившая что-то любопытное. — Шоколад? Сынмин моргнул. Шоколад. Воздух вернулся в лёгкие — медленно, прерывисто, но вернулся. Хёнджин подошёл ближе. Нарушил личное пространство — легко, без спроса, как делал почти всё в жизни. Его лицо оказалось в паре десятков сантиметров от лица Сынмина. Он снова втянул воздух — теперь уже осознанно, не скрываясь, шумно и откровенно. Его ноздри чуть дрогнули. — Да, горький шоколад, — проговорил он медленно, смакуя слова. — Запах очень слабый. Почти незаметный. — Он помолчал, всё ещё принюхиваясь. — Но я его чувствую. Сынмин не шевелился. Он стоял как статуя, позволяя Хёнджину обнюхивать себя, и молился про себя всем богам, в которых не верил. Горький шоколад. Это был компонент его альфа запаха, да — тёмный шоколад, вишнёвый дым, горький миндаль. Но Хёнджин учуял только шоколад. Только одну ноту из сложного, опасного аккорда. Самую безобидную. Хёнджин наконец отстранился и посмотрел на него. Взгляд был спокойным, даже мягким, с той особенной теплотой, которую Хван Хёнджин редко показывал на людях, но иногда — только иногда — позволял себе в кругу самых близких. — Вот чем ты пахнешь, щеночек, — сказал он. Уголок его губ дрогнул в лёгкой улыбке. Нежной. Почти снисходительной. Так старшие смотрят на младших, когда те делают что-то глупое, но милое. Он поднял руку и легонько потрепал Сынмина по макушке — быстро, почти невесомо, кончиками пальцев. — А ты переживал, что от бет вообще ничем не пахнет, — добавил Хёнджин. — Я же говорил, что ты не пустой. — Я не переживал, — ответил Сынмин. Голос прозвучал ровно, почти скучающе. Он сам удивился, насколько спокойно это вышло. — Конечно, не переживал. — Хёнджин фыркнул и наконец отступил на шаг, возвращая ему личное пространство. — Ты же у нас Ким Сынмин, человек-лёд, ни одной эмоции на лице. Кстати, о завтраке. Ты обещал кофе. Я жду. Он развернулся и поплыл дальше по коридору в сторону кухни — длинная, сонная, грациозная фигура в шёлковой пижаме. Уже у самого поворота он бросил через плечо: — Шоколад, значит. Это мило. И скрылся за дверным проёмом. Сынмин остался стоять в коридоре. Один. Он выдохнул — длинно, прерывисто, пропуская воздух сквозь сжатые зубы. Руки всё ещё дрожали, но уже не так сильно. Он прижал ладонь к груди, туда, где сердце постепенно замедляло свой бешеный ритм. Хёнджин учуял шоколад. Горький шоколад. Безопасный, нейтральный. Но если он смог учуять одну ноту... что будет, когда подавители ослабнут? Он не знал. Но прямо сейчас кофе был нужен ему не меньше, чем Хёнджину. Сынмин отлепился от стены и пошёл на кухню. --- Ближе к девяти проснулись все. Общежитие наполнилось шумом — тем самым, привычным, домашним, который Сынмин знал наизусть. Хлопали двери, скрипели половицы, где-то в глубине коридора Чанбин громко спрашивал, кто стащил его зарядку. Из кухни доносился голос Бан Чана — спокойный, увещевающий: он уговаривал Чонина съесть что-то кроме булочки на завтрак. Чонин канючил. Джисон ржал. Феликс где-то напевал прилипчивый припев из их последнего трека, постоянно сбиваясь на середине и начиная заново. Где-то шумела вода в душе, где-то пиликал телефон, где-то гремели тарелки. Жизнь кипела. Сынмин лежал на диванчике в гостиной, уткнувшись в телефон. Экран показывал ленту новостей, но он не читал — просто листал вверх-вниз, вверх-вниз, не вникая в смысл. Одна нога была согнута в колене, вторая свободно свисала с подлокотника. Поза максимально расслабленная, почти ленивая. Рядом плюхнулся Феликс. Диван жалобно скрипнул, пружины прогнулись под весом двух тел и волна тёплого персиково-карамельного запаха накрыла обоих. Он был уже одет — светлая футболка, мягкие домашние штаны, — но всё ещё выглядел сонным и уютным, как человек, который только что выполз из-под одеяла и ещё не решил, готов ли он к сегодняшнему дню. — Чем занимаешься? — спросил он, заглядывая в экран телефона Сынмина. — Ничем. — Выглядит увлекательно. — Очень. Феликс хмыкнул и откинулся на спинку дивана, закинув руки за голову. Несколько минут они сидели в тишине — относительно тишине, если не считать общего утреннего гама в доме. Сынмин продолжал скроллить. Феликс тихо мурлыкал под нос ту же мелодию, что и раньше. — Слушай, — начал Феликс, не открывая глаз, — а ты... Договорить он не успел. В гостиную влетел Хёнджин. Он был в том же шёлковом пижамном комплекте, что и утром, но теперь волосы были влажными после душа, а лицо выражало крайнюю степень возмущения. Он метался по комнате, как рассерженный лебедь: два шага в одну сторону, резкий разворот, два шага в другую. — Невероятно! — бросил он в пространство. — Просто невероятно! Феликс приоткрыл один глаз. — Что случилось? Хёнджин остановился посреди комнаты и театрально всплеснул руками. — Ворчливый кот перешёл дорогу. Вот что случилось. — Он скрестил руки на груди и мрачно уставился в стену. — Встал он не с той ноги. Или вообще не с той конечности. Или вообще не с той планеты. — Минхо-хён? — уточнил Феликс, хотя уточнять было не нужно. В их группе был только один человек, которого называли «ворчливым котом». — А кто ещё?! — взвился Хёнджин. — Ты представляешь: я, значит, помылся. Принял душ, как нормальный человек. Вымыл голову — между прочим, с новым кондиционером, который пахнет розами, очень дорогой, кстати, мне мама прислала. Выхожу из ванной — свежий, красивый, довольный жизнью. Открываю дверь — а там! — А там? — эхом повторил Феликс, уже улыбаясь. — А там стоит это чудо в перьях. — Хёнджин говорил всё громче, его голос звенел праведным гневом. — Стоит и сверлит меня своими кошачьими глазами. Вот этими — знаешь, когда он смотрит, и ты чувствуешь себя мышью? Смотрит и молчит. А потом выдаёт... Хёнджин сделал драматическую паузу, прижал руку к груди и изобразил голос Минхо — низкий, с ленцой, слегка пренебрежительный: — «Ты слишком долго принимал душ». Феликс прыснул. — Я извинился. Как вежливый человек. Как цивилизованный член общества. Сказал: «Прости, хён, я не знал, что ты ждёшь». — продолжал Хёнджин, игнорируя смех. — И что, ты думаешь, он ответил? — Что? — спросил Феликс, хотя явно уже знал ответ. — Ничего! — Хёнджин всплеснул руками снова. — Он начал огрызаться! Просто стоял и огрызался! Рычал! Как настоящий кот! Я ему: «Минхо-хён, я же извинился». А он: «Твои извинения не вернут мне пятнадцать минут ожидания». Пятнадцать минут! Я мылся десять, максимум двенадцать! Феликс уже не сдерживался — смеялся в голос, прижимая ладонь ко рту. Сынмин тоже улыбнулся краем губ. Хёнджин тем временем перестал метаться по гостиной и направился прямо к дивану. К тому самому дивану, где лежал Сынмин. — Подвинься. — Что? Но Хёнджин уже не спрашивал. Он развернулся и с размаху плюхнулся прямо на Сынмина. Точнее — на его бёдра. Сынмин замер. Тяжесть чужого тела придавила его к дивану. Хёнджин сидел на нём сверху — удобно устроившись, как на подушке, всё ещё с мокрыми после душа волосами, с которых на футболку Сынмина капала вода. От него пахло розами — тот самый кондиционер, — и под розами, глубже, жасмином и бергамотом. Омежий запах, цветочный, с горчинкой, совсем близко. Слишком близко. Сынмин нахмурился. — Хён, ты... — А он продолжает рычать, — как ни в чём не бывало продолжал Хёнджин, поворачиваясь к Феликсу и совершенно игнорируя тот факт, что сидит на живом человеке. — Я ему говорю: «Хён, это несправедливо, я же не виноват, что у тебя предтечка». А он... — Хён, — повторил Сынмин громче. — Ты сидишь на мне. Хёнджин на секунду замолчал, опустил взгляд — будто только сейчас заметил, что под ним что-то есть, — и снова поднял глаза. — И что? — Что значит «и что»? Ты тяжёлый. — Я не тяжёлый, я стройный и изящный, — отрезал Хёнджин. — И вообще, не перебивай старших. На чём я остановился? — На том, что Минхо-хён несправедлив, — подсказал Феликс, с трудом сдерживая смех. Он переводил взгляд с возмущённого лица Хёнджина на застывшее лицо Сынмина и явно наслаждался ситуацией. — Да! — подхватил Хёнджин и для убедительности подпрыгнул на месте. Сынмин издал сдавленный звук. — Несправедлив! Я понимаю — предтечка. Я понимаю — гормоны. Но я-то тут при чём? Я просто хотел быть чистым. Теперь он дуется. Заперся в нашей комнате и сказал, что «подумает, прощать ли меня». Прощать! За душ! — Это Минхо-хён, — философски заметил Феликс. — Ты же знаешь, он отходчивый. Через час придёт и сделает вид, что ничего не было. — Знаю. — Хёнджин вздохнул, наконец успокаиваясь. Его плечи опустились, гневная энергия рассеялась. — Но каждый раз это так выматывает. Он в предтечке — это просто стихийное бедствие. А ведь ещё сама течка не началась. Когда начнётся, он будет миленьким, да, но до этого... — Будет рычать, — закончил Феликс. — Будет рычать, — подтвердил Хёнджин. — И бросаться на всё, что движется. Как леопард. Маленький, злобный, красивый леопард. На несколько секунд в гостиной повисла тишина. Хёнджин, всё ещё сидя на бёдрах Сынмина, задумчиво теребил влажную прядь волос. Феликс улыбался каким-то своим мыслям. Сынмин лежал неподвижно и считал про себя до десяти. Тело Хёнджина было тёплым, расслабленным, абсолютно доверчивым. Он сидел на альфе и даже не подозревал об этом. Он чувствовал себя в безопасности — потому что думал, что под ним бета. Он медленно выдохнул. — Хён, — сказал он ровным, почти металлическим голосом. — Слезь с меня. — Ой, да ладно тебе, — отмахнулся Хёнджин. — Ты удобный. — Слезь, я серьёзно. Хёнджин закатил глаза, но всё-таки поднялся. Сделал он это медленно, грациозно, как танцор, которым и был — одним плавным движением перетёк с бёдер Сынмина на свободную часть дивана. — Ворчливый кот номер два, — прокомментировал он. — У нас в группе эпидемия. — Я не ворчливый, — сказал Сынмин. — Ты просто тяжёлый. — Я стройный и изящный! — Тяжёлый и изящный. Это не взаимоисключающие понятия. Феликс заржал в голос. Хёнджин возмущённо пихнул Сынмина в плечо, но губы его дрогнули в улыбке — неохотной, но искренней. — Ладно, — сказал он, поднимаясь с дивана окончательно. — Пойду сушить голову, а то вода капает за шиворот. И, Минни... — Что? — Шоколад, — сказал Хёнджин, и его глаза блеснули. — Ты когда злишься, так вкусно пахнешь. Сладкий щеночек. Он развернулся и вышел из гостиной, оставляя за собой шлейф из роз, жасмина и бергамота. Феликс проводил его взглядом, потом повернулся к Сынмину. — Он тебя так любит, — сказал он тихо, с тёплой улыбкой. Сынмин фыркнул, но ничего не ответил. Он снова уткнулся в телефон, делая вид, что читает новости. Краем глаза он заметил, как Феликс потянулся и, зевнув, перевернулся на бок, сворачиваясь калачиком на своей половине дивана. --- В два часа дня у них было интервью. Не самое крупное — какое-то онлайн-шоу, где обещали задавать вопросы про новый альбом, про творческий процесс, кто из участников научился готовить (спойлер: почти никто) во время отдыха. Ничего особенного, рутина, каких было уже десятки. Но рутина требовала подготовки. В двенадцать парни начали собираться. Общежитие наполнилось привычным хаосом. Хлопали дверцы шкафов, летели с вешалок рубашки, кто-то искал второй носок, кто-то кричал через коридор: «Чанбин-хён, одолжи ремень!», хотя ремни у них были у всех свои, просто всегда находился тот, кто свой потерял. Бан Чан стоял в гостиной с телефоном у уха, обсуждая с менеджером последние детали. Чонин, уже полностью одетый, сидел на полу и играл в телефон, делая вид, что его не касается весь этот дурдом. В комнате Сынмина и Джисона было относительно тихо. Джисон стоял перед зеркалом на стене и застёгивал молнию на кофте — стильной, чёрной, с серебристыми вставками на плечах. Молния заедала. Он дёргал её вверх-вниз, шипел сквозь зубы, приговаривал что-то про «дурацкую фурнитуру» и обещал больше никогда не покупать вещи в этом магазине — хотя оба знали, что через неделю он снова туда пойдёт. Сынмин стоял у своей кровати и собирался спокойно, методично, как делал всё в жизни. Джинсы уже надеты. Футболка — простая, белая, без принта, — уже на плечах. Оставалась только толстовка. Его любимая толстовка. Она лежала на кровати — мягкая, тёмно-серая, из плотного хлопка с небольшим начёсом внутри. Он купил её год назад в каком-то непримечательном магазине, но с тех пор она стала его талисманом. Он надевал её на репетиции, на прогулки, на ночные посиделки в студии. Она пахла домом, стиральным порошком, чуть-чуть кофе. Он взял её в руки, встряхнул, чтобы расправить складки, и начал натягивать на голову. Мягкая ткань уже коснулась волос, уже скользнула по макушке, уже закрыла обзор — и в этот момент дверь без стука распахнулась. Вошёл Минхо. Сынмин замер. Толстовка застыла на полпути — руки подняты, голова наполовину скрыта тканью, мир сузился до серого хлопка и внезапного, острого, как бритва, ощущения опасности. Запах ударил в ноздри раньше, чем он увидел вошедшего: мускус, белый перец, сандал. Густой, пряный, обжигающий. В сто раз сильнее, чем вчера, потому что предтечка прогрессировала, потому что гормоны Минхо уже были на взводе, потому что дверь была открыта, а не заперта, и теперь вся эта мощь ворвалась в их маленькую комнату. — Хён? — голос Джисона прозвучал удивлённо, но не испуганно. — Ты чего ещё не одет? Нам через пятнадцать минут выезжать. Джисон поправил кофту — молния наконец поддалась, и теперь он одёргивал рукава, глядя на Минхо с лёгким недоумением. Он не боялся. Он был омегой, они были в одной стае, и Минхо в предтечке был для него не угрозой, а просто... Минхо. Ворчливым, колючим, но своим. Сынмин стянул толстовку с головы. Медленно. Аккуратно. Он не надел её — просто опустил руки, прижимая ткань к груди, и посмотрел на старшего. Минхо стоял в дверях. Он не выглядел как человек, который пару часов проснулся: глаза ясные, цепкие, ни следа сонливости. Но он и не выглядел как человек, готовый к интервью. На нём были домашние штаны и чёрная футболка. Волосы не уложены, лицо бледнее обычного. Но глаза. Глаза горели. Минхо переступил порог и подошёл прямо к Сынмину. Не к Джисону, который с ним заговорил. Не к зеркалу, чтобы поправить причёску. К Сынмину. — Дай её мне, — сказал он. Не «пожалуйста». Не «можно я возьму». Просто «дай». Приказ. Без вариантов. Сынмин замер. Толстовка всё ещё была у него в руках — тёплая, мятая, его любимая. Он так и не надел её. И теперь, глядя в кошачьи глаза Минхо, чувствовал, как внутри что-то сжимается. Не страх. Нет, не страх. Альфа внутри него не боялся. Альфа внутри него... напрягся. Принюхался. Оценил. Сынмин сжал зубы. — Эй, — сказал он, и его голос прозвучал ровно, спокойно, с ноткой наигранного возмущения, — это моя любимая толстовка. Минхо не ответил. Он просто протянул руку и взялся за край толстовки. Его пальцы коснулись ткани — и заодно пальцев Сынмина. Прикосновение было коротким, но Сынмин почувствовал его всем телом. Кожа Минхо была горячей. Горячее, чем должна быть у здорового человека. — Я один раз надену её, — сказал Минхо. Он уже тянул ткань на себя, не спрашивая разрешения, не дожидаясь ответа. — Она не порвётся. Сынмин не сопротивлялся. Он стоял и смотрел, как Минхо вытягивает толстовку из его рук — не грубо, но уверенно, с той самой кошачьей наглостью, которая была его фирменным стилем. Ткань скользнула по ладоням Сынмина в последний раз и исчезла в руках старшего. Минхо накинул толстовку на плечи, просунул руки в рукава, натянул на голову. Движения были резкими, нетерпеливыми, но в них не было агрессии — только какая-то усталая, собственническая уверенность. Чужая вещь на чужом теле. Она была ему велика — Сынмин был шире в плечах. Но Минхо это, кажется, устраивало. Он утонул в мягкой серой ткани, закатал рукава до локтей и, не сказав больше ни слова, развернулся и вышел из комнаты. Дверь за ним закрылась. Запах остался. Джисон смотрел на всё это с дивана, где сидел, застёгивая кофту. На его лице медленно расползалась улыбка — тёплая, понимающая, с лёгким оттенком «я так и знал». — Какой наглый кот, — сказал он с нежностью в голосе. — Взял и забрал. Даже не спросил. — Не злись на него, Минни. — Джисон поднялся, одёрнул кофту в последний раз и хлопнул Сынмина по плечу. — Он в предтечке, ему сейчас нужны вещи с запахом стаи. Чонин вообще после своего раскрытия спал в футболке Чана и укутанный в наших вещах. Это успокаивает. — Я не злюсь, — сказал Сынмин. И это была правда. Он не злился. Он чувствовал что-то другое — что-то, чему пока не мог подобрать название. Его толстовка, его любимая толстовка, сейчас была на Минхо. Пропитается его запахом — мускусом, перцем, сандалом. И когда Минхо вернёт её... Когда Минхо вернёт её, на ней будет запах омеги. — Ладно, — сказал Джисон, направляясь к двери. — Пойдём, а то Чан-хён опять будет ворчать, что мы опаздываем. Сынмин молча кивнул, взял с кровати запасную кофту — менее любимую, менее уютную, совершенно не подходящую по настроению, — и натянул её. Пора было ехать на интервью. --- Они ехали в двух минивенах. По четыре человека в каждом — стандартная логистика, отработанная годами. Менеджеры распределили группу заранее: один минивен забирал первую четвёрку, второй — вторую. Сверху, похоже, решили услышать молитвы Сынмина — или просто так совпало, но Минхо ехал в другой машине. Сынмин узнал об этом, только когда уже садился в салон. Он скользнул на заднее сиденье, пристегнулся и мысленно выдохнул с облегчением. Маленькая победа. Маленькая передышка. С ним ехали Феликс, Чанбин и Хёнджин. Феликс сразу же привалился к плечу Сынмина, едва машина тронулась. Он был из тех людей, которым для счастья требовался постоянный физический контакт, и Сынмин давно с этим смирился. Феликс положил голову ему на плечо, прикрыл глаза и что-то тихо мурлыкал под нос. От него пахло персиком и ванилью, уютно и безмятежно. Он явно не выспался и планировал использовать дорогу, чтобы подремать. Хёнджин сидел у окна и смотрел на проплывающий Сеул. Его профиль был идеально чётким на фоне серого неба: прямая линия носа, изгиб губ, острый подбородок. Он молчал, погружённый в какие-то свои мысли. Чанбин ехал на переднем пассажирском сиденье. Он был в наушниках, периодически кивал в такт музыке и несколько раз оборачивался, чтобы показать Сынмину экран телефона: он набрасывал заметки к новому треку, и ему нужно было чьё-то одобрение, пусть даже молчаливое. Сынмин кивал в ответ — в основном одобрительно, иногда с сомнением, — и Чанбин возвращался к набору текста. Машина мягко катилась по сеульским улицам: высотные здания, рекламные щиты, потоки людей на тротуарах. Город жил своей жизнью, и где-то в этом городе была студия, где их ждали камеры, микрофоны и ведущий с заготовленными вопросами. Ещё одно интервью. Ещё одна рутина. Они приехали на место без опозданий. Минивен затормозил у служебного входа — неприметная дверь в переулке, подальше от глаз фанатов. — Подъём, сонное царство, — скомандовал Чанбин, снимая наушники. Феликс нехотя отлепился от плеча Сынмина, потянулся, зевнул. Хёнджин вышел первым — грациозно, как всегда, словно не из минивена выходил, а ступал на красную дорожку. Сынмин выбрался следом, разминая затёкшие ноги. Второй минивен уже стоял у входа — Минхо, Чан, Джисон и Чонин выгружались из него. Внутри их уже ждали. Студия встретила их кондиционированной прохладой, ярким светом софитов и привычной суетой персонала. Где-то настраивали камеры, где-то проверяли микрофоны, ассистенты бегали с папками и стаканами кофе. — Stray Kids, здравствуйте! — встретила их координатор, милая женщина с планшетом в руках. — Проходите в гримёрную, стилисты готовы. Интервью через час, пока можете отдохнуть. Их провели в просторную гримёрную с зеркалами во всю стену, яркими лампами по периметру и рядом кресел. Пахло лаком для волос, тональным кремом и тем особым, студийным запахом, который сопровождал их всю карьеру. Стилисты начали работать. Процесс был отлажен до автоматизма. Восемь человек распределились по креслам — кто-то сразу попал в руки стилистов, кто-то ждал своей очереди, листая телефон. — Сынмин-сси, что делаем сегодня? — спросила стилистка Ноыль, молодая женщина с короткой стрижкой и добрыми глазами. Она работала с ними уже больше года и знала предпочтения каждого. — Что-нибудь естественное, — ответил он. — Без блёсток. — Без блёсток, — повторила она с улыбкой и принялась за работу. Она начала с волос: расчесала их, сбрызнула каким-то средством, взялась за фен. Тёплый воздух заструился по коже головы, и Сынмин прикрыл глаза. Волосы становились послушными, мягкими, укладывались в аккуратную, но не слишком строгую причёску. Чёлка падала на лоб ровно настолько, чтобы выглядеть стильно, но не закрывать глаза. Потом — лицо. Основа под макияж, лёгкий тон, чтобы выровнять цвет кожи, капля консилера под глазами — скрыть следы недосыпа. Сынмин сидел смирно, позволяя кисточкам и спонжам скользить по коже. Ноыль работала быстро, но аккуратно, комментируя каждый шаг. — Ты сегодня бледнее обычного, — заметила она вполголоса. — Плохо спал? — Презентация, — коротко ответил Сынмин. — А, понимаю. Это выматывает. Бета? — Да. — Поздравляю. — Она улыбнулась и добавила чуть больше румян на скулы. — Теперь ты у нас официально нейтральный. Будет меньше проблем с гастролями. Сынмин хмыкнул, но ничего не ответил. Если бы она знала, насколько «нейтральным» он на самом деле не был. Ноыль отступила на шаг, оценивая результат. — Готово. Выглядишь отлично. Как всегда. Он открыл глаза и посмотрел в зеркало. На него смотрел Ким Сынмин из Stray Kids: аккуратная укладка, свежее лицо, спокойный взгляд. Никаких тёмных кругов. Никаких следов усталости. Никакого вишнёвого дыма. — Спасибо, Ноыль-нуна. — Обращайся, щеночек. Он встал с кресла, уступая место следующему, и отошёл к диванчику у стены. В гримёрной кипела работа: Чонину укладывали непослушные пряди, Джисон что-то весело рассказывал своему стилисту, Феликсу подкрашивали губы, а Хёнджин сидел в кресле с закрытыми глазами, пока над его макияжем колдовали с особой тщательностью — его визуал был визитной карточкой группы, и стилисты всегда тратили на него чуть больше времени. Минхо сидел в кресле у противоположной стены. Он был почти готов — волосы уложены, лицо тронуто лёгким макияжем. Его стилист поправляла воротник рубашки, а он сидел неподвижно, как статуя, и смотрел прямо перед собой. На нём больше не было толстовки Сынмина — её заменили на стильный пиджак, — но Сынмин заметил, как Минхо время от времени подносил руку к лицу, будто проверяя что-то. Будто принюхиваясь к запястью, на котором ещё мог остаться запах чужой вещи. Сынмин поспешно отвёл взгляд и достал телефон. Час пролетел незаметно. Когда стилисты закончили свою работу, группа выглядела безупречно — восемь парней в стильных, но не слишком броских нарядах, с профессиональным макияжем и идеальными причёсками. Обычные Stray Kids, какими их привыкли видеть фанаты. Ассистент заглянула в гримёрную. — Ребята, пять минут до эфира. Пройдите в студию, пожалуйста. Бан Чан поднялся первым, хлопнул в ладоши. — Погнали, семья. Все улыбаемся, ведём себя прилично. --- Когда съёмки закончились, группа выдохнула с облегчением. Обмен любезностями с ведущим, поклоны персоналу, быстрый сбор вещей — и вот они уже в минивенах, едут обратно в общежитие. На этот раз распределение было другим: Сынмин снова оказался не в одной машине с Минхо. Случайность или чья-то забота — он не знал, но был благодарен. Общежитие встретило их тишиной и прохладой. Все разбрелись по комнатам — снимать сценическую одежду, смывать макияж, переводить дух после долгого дня. Стоял тот особый, расслабленный час между «мы вернулись» и «пора ужинать», когда каждый занимался своими делами, а в доме царило временное затишье. Сынмин умывал лицо. Ванная комната была маленькой, но уютной: белый кафель, зеркало во всю стену, полка с шампунями и гелями, полотенца на крючках. Он склонился над раковиной, плеснул водой в лицо, потёр щёки, лоб, подбородок — тональный крем смывался неохотно, оставляя серые разводы на коже. Пена от геля для умывания пахла чайным деревом, резко и чисто. Он тёр лицо, пока кожа не начала скрипеть, а вода в раковине не стала прозрачной. Выпрямился. Посмотрел в зеркало. На него смотрел уставший парень с влажными волосами, прилипшими ко лбу, с каплями на ресницах и красноватыми от трения щеками. Никакого макияжа. Никакой маски. Просто Ким Сынмин. Ручка двери дёрнулась. Сынмин поднял взгляд и в зеркале увидел, кто вошёл. Минхо. Дверь приоткрылась — не распахнулась настежь, а именно приоткрылась, неуверенно, — и на пороге возник старший хён. Выглядел он после съёмок ещё хуже. Намного хуже. Щёки горели лихорадочным румянцем, на висках выступила испарина, волосы, ещё час назад идеально уложенные, теперь прилипли к шее и вискам влажными прядями. Губы приоткрыты, дыхание частое, поверхностное. И глаза — глаза блестели тем самым влажным, лихорадочным блеском, который Сынмин заметил ещё на интервью, только теперь он усилился втрое. — Сынмин-а... — Голос Минхо прозвучал хрипло, ниже обычного, с какой-то непривычной, почти интимной интонацией. — Прости. Я думал, тут никого. Сынмин медленно выпрямился. Вытер лицо краем полотенца, висевшего на крючке, и повесил его обратно. Движения были спокойными, выверенными, но внутри всё уже звенело от напряжения. Запах. Запах Минхо ударил в ноздри — густой, пряный, мускусный, — но теперь к нему добавилось что-то ещё. Что-то сладкое. Что-то тёплое. Ваниль. Течка. — Заходи, хён, — сказал Сынмин, не оборачиваясь. Голос его звучал ровно, почти равнодушно. — Я закончил. Он повесил полотенце на крючок, развернулся и шагнул к выходу. Два шага — и он поравняется с Минхо, протиснется мимо него в дверной проём, выйдет в коридор, вдохнёт воздух, в котором ещё нет этого запаха, — и будет в безопасности. Не вышло. Минхо схватил его за руку. Пальцы сомкнулись на запястье — горячие, влажные, дрожащие. Не сильно, не агрессивно. Скорее отчаянно. Так хватаются за перила, когда спотыкаются на лестнице. Так держат за руку, когда боятся, что уйдут. Сынмин напрягся. Всё его тело закаменело в одно мгновение. Мышцы свело, сердце ударило в рёбра с такой силой, что он на секунду испугался, что Минхо услышит. Альфа внутри него проснулся — не рывком, не яростно, а медленно, как просыпается большой зверь после долгой спячки: принюхался, повёл носом, узнал. Омега. Сынмин дёрнулся и отступил на шаг. — Сынмин... — Минхо смотрел на него, и в его глазах читалась странная смесь растерянности, тоски и чего-то, что Сынмин не мог — не хотел — называть. — Побудь со мной. — Хён, тебе... — Сынмин сглотнул. Голос сорвался, но он заставил себя договорить: — Я позову Чан-хёна или Чанбина. Они помогут. — Я не хочу Чана. — Минхо мотнул головой, и влажные пряди упали на глаза. — Я не хочу Чанбина. Я хочу... Он не договорил. Просто смотрел. Просто дышал. Просто держал Сынмина за руку. Сынмин вырвал запястье — не грубо, но быстро, слишком быстро, — и буквально вылетел из ванной. Дверь за ним хлопнула, отсекая запах, голос, влажные глаза. Чана он не нашёл. Но Чанбин сидел в гостиной за ноутбуком. Он был один — в своей любимой позе: ноутбук на коленях, наушники на шее, стакан с остывшим кофе на подлокотнике дивана. Экран светился программой для сведения треков — десятки разноцветных дорожек, графики, ползунки. Чанбин работал даже в те редкие часы, когда остальные отдыхали. Он поднял голову на звук шагов. — Сынмин? — Его голос был спокойным, но взгляд сразу стал цепким, оценивающим. — Что случилось? Сынмин остановился в дверях, переводя дыхание. Он старался говорить спокойно, но слова всё равно вылетали быстрее обычного. — Чанбин... Там Минхо. У него течка началась. В ванной. Он... ему нужна помощь. Чанбин не стал задавать лишних вопросов. Он закрыл ноутбук — резко, без обычной аккуратности, — встал и направился к выходу из гостиной. — Ты как, нормально? — спросил он коротко, проходя мимо. — Да. Я просто... испугался. За него. Чанбин кивнул — коротко, по-деловому, — и вышел в коридор. Сынмин остался стоять в гостиной, чувствуя, как адреналин постепенно отпускает. Он не пошёл за Чанбином. Он не мог. — Тихо, тихо, хён, — донеслось до Сынмина. Чанбин говорил вполголоса, спокойно и тепло. — Пойдём в комнату. Я принесу плед. Чан скоро вернётся. Минхо не ответил словами — только издал тихий, горловой звук, что-то среднее между вздохом и мурлыканьем, и потёрся щекой о плечо Чанбина. Он ластился. Как котёнок. Как тот самый «миленький котёнок», о котором говорил Джисон. Вся его утренняя колючесть, вся язвительность, все рычания — всё исчезло. Остался только омега в течке, которому нужны были тепло и близость. Чанбин довёл Минхо до комнаты — той самой, которую тот делил с Хёнджином, — но Хёнджина там не было. Он, кажется, ушёл в душ ещё до всей этой сцены. Чанбин осторожно уложил Минхо на кровать, поправил подушку, подоткнул одеяло с одной стороны. Минхо свернулся калачиком, поджал колени к груди, уткнулся носом в край подушки — в ту самую, что ещё хранила запах Хёнджина, жасмин и бергамот, — и затих. Через пару минут он вернулся в гостиную. Сынмин сидел на диване, сгорбившись, облокотившись локтями о колени, и смотрел в одну точку на полу. Он знал, что Чанбин сейчас придёт. Он слышал шаги — тяжёлые, размеренные, — и уже приготовился к какому-нибудь дежурному «всё нормально, не переживай». Он не приготовился к тому, что услышал. — Минни... Сынмин поднял голову. Чанбин стоял в дверях гостиной, прислонившись плечом к косяку. Его лицо было спокойным, но в глазах читалось то самое выражение, от которого Сынмину всегда хотелось спрятаться куда-нибудь подальше. — Хён тебя зовёт, — сказал Чанбин. — Он говорит, что хочет с тобой провести течку. Сердце забилось где-то в висках. Глухо. Тяжело. Как барабан перед казнью. Нет. Нет. Нет. Только не это. Чёрт возьми. Пожалуйста, только не это. Сынмин почувствовал, как холодеют пальцы. Как кровь отливает от лица. Как воздух в лёгких становится вязким, густым, непригодным для дыхания. Он смотрел на Чанбина и не мог произнести ни слова. — Хён, я... — начал он и осёкся. Голос сорвался, дал петуха, как у подростка в пубертате. Он закашлялся, прочищая горло, и попытался снова: — Хён, я не могу. — Почему? — Я недавно раскрылся. Я... — Сынмин-а. — Чанбин оттолкнулся от косяка и шагнул в комнату. Его голос звучал мягко, но в нём была та особая, непререкаемая интонация, которая появлялась у него только в самые важные моменты. — Послушай меня. Ты недавно раскрылся, да. И Минхо чувствует твой запах. Сынмин замер. Буквально застыл, как статуя, не в силах пошевелить ни рукой, ни ногой. Запах? Он пахнет? Подавители... Подавители не работают? — Твой шоколад, — продолжал Чанбин, и каждое его слово падало, как камень в воду. — Он всё утро говорил про шоколад. Сначала я думал, что он бредит, но теперь понимаю — он чувствует именно тебя. Твой запах. Слабый, едва заметный, но он есть. И Минхо... Чанбин сделал паузу. Подошёл ближе. Сел на корточки перед диваном, чтобы их лица оказались на одном уровне. Его глаза — тёмные, спокойные, без осуждения — смотрели прямо в глаза Сынмина. — Минхо хочет тебя, — сказал он тихо, почти шёпотом. — Не меня. Не Чана. Тебя. Понимаешь? Его омега выбрал тебя. Он хочет, чтобы именно ты был рядом. Чтобы твой запах, твой шоколад, был с ним. Он хочет свернуться калачиком у тебя под боком. Хочет, чтобы ты гладил его по голове. Хочет слышать твой голос. Твоё дыхание. Твоё сердцебиение. Сынмин молчал. Губы пересохли. Язык прилип к нёбу. Он смотрел на Чанбина и чувствовал, как внутри него борются два существа: альфа, который рвался туда, в ту комнату, где лежал пахнущий ванилью и мускусом омега, и человек, который знал, что идти нельзя. Нельзя, потому что это раскроет всё. Нельзя, потому что одно прикосновение может разрушить маскировку. Нельзя, потому что если он окажется рядом с Минхо в течке, подавители могут просто не выдержать. — Чанбин-хён, — прошептал он, и голос звучал хрипло, сдавленно. — Я... я не думаю, что это хорошая идея. — Почему? — снова спросил Чанбин. И в его тоне не было давления. Только искреннее желание понять. — Ты боишься? Это нормально. Первая течка рядом — это всегда страшно, даже для бет. Но ты не навредишь ему. Ты не альфа. Ты не сорвёшься, не потеряешь контроль. Ты просто будешь рядом. Этого достаточно. Ты не альфа. Если бы Чанбин знал, насколько он ошибается. — Я... — Сынмин сглотнул. — Я не знаю. Я просто... Я не готов. Чанбин смотрел на него долгим, изучающим взглядом. Потом вздохнул — не разочарованно, а скорее с пониманием, — и поднялся на ноги. — Ладно, — сказал он. — Я не могу заставить тебя. Это твоё решение. Но Минхо сейчас там, в комнате, и он спрашивает тебя. Он просит тебя. Он никогда никого не просит, Сынмин-а. Ты знаешь это лучше меня. Он скорее умрёт, чем покажет слабость. Но сейчас он просит. Тебя. Чанбин развернулся и пошёл к выходу. У двери он на секунду задержался, обернулся через плечо. — Подумай, — сказал он. — Просто подумай. Минхо не из тех, кто открывается кому попало. Если он выбрал тебя — значит, у него были причины. И вышел. Его шаги стихли в коридоре, и Сынмин остался один в гостиной. Сынмин поднялся с дивана. Ноги не слушались, колени дрожали. Он пересёк гостиную, вышел в коридор и остановился. Налево — комната Минхо и Хёнджина. Направо — его с Джисоном комната. Безопасность или риск. Правда или ложь. Одиночество или близость. Он постоял так минуту. Две. Три. А потом медленно, нерешительно, шаг за шагом, пошёл налево. Дверь в комнату была приоткрыта. Внутри горел ночник — мягкий, жёлтый свет разгонял тени по углам. Сынмин замер на пороге. — Хён, — тихо позвал Сынмин. Минхо открыл глаза. В них больше не было той колючей, острой искры, что сопровождала его обычно. В них была только усталость и странная, почти детская надежда. — Пришёл, — прошептал он. Не спросил. Сказал. Констатировал факт. — Садись. Сынмин шагнул в комнату. Медленно. Осторожно. Как по минному полю. Присел на край кровати — на самый край, максимально далеко, насколько позволяло пространство. — Ближе, — потребовал Минхо. — Я не кусаюсь. Сынмин подвинулся на сантиметр. Минхо издал недовольный горловой звук, протянул руку — горячую, дрожащую, — схватил Сынмина за запястье и потянул на себя. — Ты глухой или притворяешься? — проворчал он. — Ложись. И Сынмин лёг. Он лёг поверх одеяла, на спину, застыв, как натянутая струна. Минхо тут же придвинулся — прижался боком к его боку, закинул руку ему на грудь, уткнулся носом в изгиб шеи. — Шоколад, — прошептал Минхо ему в ключицу. — Ты пахнешь шоколадом. Сынмин молчал. Он боялся пошевелиться. Боялся вдохнуть слишком глубоко. Боялся, что сердце, колотящееся так сильно, что, казалось, его слышно в соседней комнате, выдаст его с головой. Минхо вздохнул — глубоко, прерывисто, — и его дыхание стало ровнее. Он расслабился. Обмяк. Прижался крепче, пропуская чужой запах сквозь лёгкие, и на его губах появилась слабая, едва заметная улыбка. — Мой щеночек, — пробормотал он. — Мой. Сынмин закрыл глаза. Он лежал на спине, вжимаясь затылком в чужую подушку, и пытался убедить себя, что всё под контролем. Минхо прижимался к его боку — горячий, расслабленный, — и это было почти невыносимо. Запах ванили и мускуса пропитал всё вокруг: постельное бельё, воздух, кожу Сынмина. Он чувствовал его везде — на языке, в горле, в лёгких. Подавители держались из последних сил, но альфа внутри уже не спал. Он ворочался, принюхивался, тянулся к источнику тепла и сладости, и Сынмину приходилось тратить всю свою волю, чтобы удерживать его на цепи. Минхо прижался ещё ближе. Теперь между ними не осталось пространства. Бедро Минхо легло на бедро Сынмина — невесомо, почти неощутимо, но этого хватило, чтобы сердце пропустило удар. Тонкая ткань домашних штанов не скрывала главного: Минхо был возбуждён. Его тело реагировало на близость, на запах, на само присутствие того, кого его омега выбрал. Твёрдая, горячая плоть прижималась к бедру Сынмина, и Сынмин чувствовал это каждой клеткой кожи. Чувствовал, как Минхо едва заметно, инстинктивно поводит бёдрами, ища контакта, ища трения, ища хоть какого-то облегчения. — Хён... — выдохнул Сынмин, и его голос дрогнул. Но слова застряли в горле, потому что Минхо в этот самый момент приподнялся на локте, навис над ним — растрёпанный, с влажными глазами и припухшими губами, — и заткнул его поцелуем. Губы Минхо были горячими. Обжигающе горячими. Они впились в рот Сынмина — не нежно, не робко, а жадно, голодно, требовательно. Минхо целовал его так, как целуют после долгой разлуки, как целуют в последний раз, как целуют, когда не могут больше ждать ни секунды. Его губы двигались напористо, не давая опомниться, не давая отстраниться. Сынмин замер. Он не ответил. Не мог. Мозг кричал «нет», тело кричало «да», а альфа внутри рычал — громко, требовательно, — и рвался с поводка. Сынмин лежал неподвижно, позволяя чужим губам делать с его ртом всё, что им вздумается, и чувствовал, как по венам разливается огонь. Это было неправильно. Это было опасно. Но это было так, так сладко. Минхо покусывал его нижнюю губу — легко, играючи, но с каждой секундой всё настойчивее. Его зубы прихватывали нежную кожу, тянули, отпускали, снова прихватывали, и от каждого укуса по телу Сынмина пробегала дрожь. Но Минхо уже не ограничивался губами. Его рука скользнула вниз — по груди Сынмина, по животу, — и забралась под кофту. Горячие пальцы коснулись обнажённой кожи. Сынмин вздрогнул всем телом. Прикосновение было как удар током. Ладонь Минхо легла на его живот — плоская, влажная от пота, дрожащая, — и поползла вверх. Кончики пальцев скользнули по выступающим рёбрам, по груди, задели сосок, и Сынмин не смог сдержать резкого, судорожного вдоха. Минхо в ответ выдохнул ему в губы что-то неразборчивое, что-то между стоном и шёпотом, и прижался крепче. Его бёдра снова качнулись, вжимаясь в бедро Сынмина, и в этом движении было столько отчаянной, животной нужды, что у Сынмина перехватило дыхание. — Хён... Он отлепил от себя омегу. Не грубо. Не резко. Но твёрдо. Ладони легли на плечи Минхо и мягко, но непреклонно отодвинули его. Минхо издал тихий, протестующий звук — что-то среднее между всхлипом и рычанием, — и поднял голову. Их глаза встретились. Это был не Минхо. Тело было его — те же острые скулы, которые так красиво ловили свет софитов, те же кошачьи глаза с тяжёлыми веками, те же пухлые, чётко очерченные губы, которые фанаты называли «вишенкой Минхо». Но взгляд... взгляд был чужим. Глаза затуманены, затянуты влажной пеленой, зрачки расширены настолько, что радужка почти исчезла, оставив только чёрную бездну — глубокую, бездонную, пугающую. В этой бездне не было привычного Минхо: ни его колючего сарказма, ни его кошачьей лени, ни его осторожной, запрятанной глубоко нежности — ничего. Только инстинкт. Только древний, первобытный зов, который гнал его вперёд, не спрашивая разрешения, не признавая границ, не зная слова «нет». — Я хочу тебя, — сказал Минхо. Это прозвучало не как просьба. Даже не как требование. Как констатация факта. Как будто он говорил: «Вода мокрая. Небо голубое. Я хочу тебя». Просто. Безапелляционно. Абсолютно. — Сильно, — добавил он. И снял кофту. Ту самую серую толстовку. Толстовку Сынмина. Мягкую, уютную, ту, что пахла когда-то стиральным порошком и домом, а теперь насквозь пропиталась мускусом, ванилью и перцем. Минхо стянул её через голову одним резким, нетерпеливым движением, растрепав волосы ещё сильнее, и отбросил в сторону — на пол, на край кровати, неважно куда. Теперь Минхо сидел перед ним полуобнажённый. Бледная кожа, покрытая лёгкой испариной, светилась в полумраке. Тонкие, но рельефные мышцы плеч и груди, которые обычно прятались под одеждой, теперь были на виду. Ключицы — острые, изящные, — подрагивали в такт дыханию. Соски — тёмные, напряжённые — выделялись на бледной коже. Сынмин видел всё — каждую родинку, каждую капельку пота, каждую дрожащую жилку на шее, — и не мог отвести взгляд. Минхо взял его руку. Поднёс к своему телу. Не к груди. Не к лицу. Ниже. — Вот тут, — выдохнул он, прижимая ладонь Сынмина к своему паху. Ткань домашних штанов была тонкой, почти невесомой, и Сынмин почувствовал всё. Жар. Твердость. Влажность. Под его пальцами пульсировала чужая нужда — горячая, отчаянная, невыносимая. Минхо был возбуждён так сильно, что это, должно быть, граничило с болью. Его плоть напряглась, прижатая ладонью Сынмина к животу, и он издал тихий, горловой стон — не пошлый, не наигранный, а почти страдальческий. — Очень сильно горит, — прошептал он. — Моё тело... — Он перевёл дыхание, и его голос сорвался, дал трещину, стал ниже и уязвимее. — Оно просит тебя. Я сам не понимаю почему. Его пальцы, всё ещё сжимающие запястье Сынмина, дрожали. Он смотрел на Сынмина. — Ты бета, — продолжал Минхо. Его голос звучал сбивчиво, слова путались, налезали друг на друга. — Я знаю, что ты бета. Я не должен... Мой омега не должен выбирать бету. Это неправильно. Это нелогично. Я не понимаю, что со мной происходит. — Он судорожно вдохнул. — Но когда ты рядом, когда я чувствую твой запах... этот чёртов горький шоколад... у меня всё внутри переворачивается. Мне кажется, я с ума схожу. Он говорил и одновременно двигал бёдрами — едва заметно, почти неуловимо, вжимаясь в ладонь Сынмина. Трение было минимальным, но даже его хватало, чтобы заставить Минхо прикусить губу и зажмуриться на секунду. Его тело искало облегчения. Его тело требовало. Его тело не слушало разум. — Я не знаю, почему ты, — прошептал он, открывая глаза. — Ты просто Сынмин. Просто мой щеночек. Ты бетой стал только неделю назад. Ты не пахнешь, как альфа. Ты вообще почти не пахнешь, только этот дурацкий шоколад, и он такой слабый, что я должен вжиматься носом в твою шею, чтобы почувствовать. Но меня тянет. Тянет так, как никогда ни к кому не тянуло. Ни к Чани-хёну, ни к Чанбину, ни даже к Хёнджину, с которым я делю комнату. Ни к кому. Он замолчал. В комнате повисла тишина — густая, вязкая, наполненная запахом ванили и мускуса, перца и пота, и чего-то ещё — чего-то, что исходило от них обоих, смешиваясь в воздухе в опасный, взрывоопасный коктейль. Сынмин смотрел на Минхо — на его спутанные волосы, на его блестящие губы, на его потемневшие от желания глаза, — и чувствовал, как собственная маска трещит по швам. Минхо не понимал, почему его тянет к «бете». А Сынмин понимал. Понимал слишком хорошо. Подавители скрывали запах, но не инстинкты. Омега Минхо чуял альфу — не носом, так кожей. Не рассудком, так телом. Его организм знал, кто перед ним, даже если мозг отказывался верить. — Хён, — сказал Сынмин охрипшим голосом. — Ты в течке. Ты не соображаешь, что говоришь. — Я соображаю, — отрезал Минхо. Впервые за последние минуты в его голосе прорезалась та самая вредная, упрямая нотка. — Я всё соображаю. Я знаю, что стою перед тобой полуголый, как последний... — он осёкся, подбирая слово, — ...как последний отчаявшийся омега. Я знаю, что завтра мне будет стыдно. Я знаю, что ты, наверное, думаешь, что я жалкий. Но мне всё равно. Он подался вперёд, сократив расстояние между их лицами до нескольких сантиметров. Его дыхание — горячее, сладкое, с ноткой ванили — обожгло губы Сынмина. — Мне всё равно, — повторил он шёпотом. — Потому что если ты сейчас не прикоснёшься ко мне, если ты не сделаешь хоть что-нибудь, я, кажется, действительно сойду с ума и трахну тебя сам.