Чужой среди своих

Глава 3. Сынмин резко дёрнулся, будто его ударило током. Тело среагировало раньше, чем мозг успел обработать услышанное до конца, — мышцы сократились, спина выгнулась, ноги оттолкнулись от матраса. Он отполз от хёна — задом, неловко, путаясь в одеяле, впиваясь локтями в простыню. Одна секунда. Вторая. А потом он встал. Не грациозно. Не так, как обычно двигаются на сцене. Дёргано, резко, как загнанное животное, которое наконец нашло выход из ловушки. Босые ступни шлёпнули по полу. Руки взметнулись вверх, будто защищаясь от удара. Грудь вздымалась часто-часто, сердце заходилось в таком бешеном ритме, что темнело в глазах. — Минни... — Голос Минхо дрогнул, сорвался, стал тоньше и отчаяннее. Он приподнялся на локте, протянул руку, попытался ухватить Сынмина за край футболки, за штанину, за что угодно. — Не уходи... Но Сынмин не слушал. Он не мог слушать. Он не мог оставаться в этой комнате ни секундой дольше, потому что ещё одна секунда — и подавители бы не выдержали. Потому что ещё одно слово, ещё одно прикосновение, ещё один вдох, наполненный запахом ванили и мускуса, — и альфа внутри него вырвался бы наружу. Он выбежал из комнаты. Дверь за ним захлопнулась — громко, резко, с глухим стуком, который эхом разнёсся по всему коридору. Он бежал — через коридор, мимо комнаты Чана и Чанбина, мимо ванной, — и остановился только тогда, когда за спиной закрылась дверь его собственной комнаты. Его и Джисона. Он прижался спиной к двери и сполз вниз. Ноги подкосились. Колени подогнулись. Он сел на пол, запустил пальцы в волосы, сжал голову руками и задышал — часто, рвано, как после многочасовой репетиции. Пот заливал виски. Перед глазами всё ещё стояла картина: Минхо на кровати, с влажными глазами и растрёпанными волосами, Минхо без кофты. Альфа внутри рычал. Громко. Требовательно. Он хотел вернуться. Он хотел распахнуть дверь, пересечь коридор в три шага и взять то, что ему предлагали. Он хотел ответить на поцелуй, на прикосновение, на каждое слово, что сорвалось с этих пухлых губ. И только мысль о том, кто такой Минхо на самом деле — не просто омега в течке, а его хён, его соратник, его друг, его семья, — удерживала Сынмина на месте. Он сидел на полу и дрожал. Просто сидел и дрожал, чувствуя, как вишнёвый дым поднимается откуда-то изнутри, застилает глаза, душит, жжёт горло. Подавители, принятые утром, работали из последних сил. Он не знал, сколько ещё продержится. Час? Два? Минхо остался один. Он лежал на кровати, там, где минуту назад лежал Сынмин. Матрас всё ещё хранил тепло чужого тела, подушка — вмятину от чужой головы. Минхо прижал к груди одеяло — то самое, на котором только что лежал Ким, — и зарылся в него лицом. Запах. Слабый, едва различимый за всей этой ванилью и мускусом, но такой родной. Горький шоколад. Тёмный, глубокий, с едва заметной дымной нотой, которую Минхо не мог опознать, но чувствовал — чувствовал каждой клеткой своего измученного тела. Этот запах был как якорь. Как спасательный круг. Как единственная вещь в мире, которая сейчас имела значение. Он сжал одеяло в кулаках так, что побелели костяшки, и уткнулся носом в ткань. Вдох. Ещё вдох. Ещё. Шоколад. Шоколад и что-то ещё, почти неуловимое, немного горькое, немного сладкое, немного опасное. Его запах. Запах его щенка. И Минхо заскулил. Тихо, жалобно, надломленно. Из горла вырвался звук, которого он сам от себя не ожидал, — высокий, скулящий, полный тоски и одиночества. Он прижался щекой к одеялу, подтянул колени к животу, свернулся в самый тугой, самый крошечный клубок, на который был способен, и заскулил снова. — Вернись, — прошептал он в ткань, ни к кому не обращаясь. — Пожалуйста. Вернись. Я не буду. Я больше не буду. Я обещаю. Я буду хорошим. Только вернись. Слова путались, налезали друг на друга, теряли смысл. Горячие слёзы — первые за долгое, очень долгое время, — потекли по щекам, впитываясь в серую ткань. Минхо не плакал с того самого дня, когда его омега раскрылся три года назад, и он понял, что мир больше никогда не будет прежним. Но сейчас он плакал. Сейчас он был не старшим хёном, не Ли Минхо с колючим характером и острым языком, не профессиональным айдолом. Сейчас он был просто омегой в течке, которого отверг тот, кого он выбрал. Одеяло пахло шоколадом. Одеяло пахло Сынмином. И Минхо держался за этот запах, как за последнюю ниточку, связывающую его с реальностью. — Щеночек, — проскулил он. — Мой щеночек. Он закрыл глаза и позволил запаху окутать себя. Тело всё ещё горело, всё ещё требовало, всё ещё болезненно пульсировало внизу живота. Но теперь, когда рядом не было его источника, когда рядом не было Сынмина, боль стала какой-то приглушённой, отстранённой. Как будто организм понял: нет смысла бороться. Источник ушёл. Осталось только ждать. Минхо ждал. А потом тихо, почти беззвучно позвал: — Чанбин-а... Никто не ответил. Коридор молчал. — Чанбин-а, — повторил он чуть громче. — Позови его. Пожалуйста. Позови его обратно. На этот раз шаги в коридоре остановились. Потом послышался тихий стук в дверь. — Хён? — Это был голос Чанбина. Спокойный, тёплый, без паники. — Ты как? — Позови его, — повторил он. Голос звучал глухо, приглушённо, почти неразборчиво из-под одеяла. — Позови Сынмина. Он ушёл. Я его напугал. Я не хотел. Позови его, пожалуйста. С той стороны двери повисла короткая пауза. Чанбин явно обдумывал, что сказать — как всегда, он не спешил с ответом, взвешивал каждое слово. — Хён, — начал он осторожно, — ты понимаешь, что он недавно раскрылся? Он напуган. Он бета, он не знает, как реагировать на течку. Это нормально. Это не твоя вина. Минуту Минхо молчал. Он зарылся лицом в одеяло, вдохнул ещё раз — шоколад, почти невесомый, почти несуществующий, — и почувствовал, как в груди что-то болезненно сжимается. Чанбин сказал «бета». Бета. Но почему тогда его омега кричит, требует, рвётся к этому «бете», как к единственному спасению? Почему запах шоколада действует на него сильнее, чем все альфа феромоны, вместе взятые? Почему его тело, его проклятое, обезумевшее в течке тело, выбрало именно его — Ким Сынмина, тихого, спокойного, недавно раскрывшегося, не представляющего никакой угрозы? — Позови, — только и смог прошептать Минхо. Чанбин не ответил. Но по ту сторону двери раздались шаги — тяжёлые, размеренные, — и стихли где-то в глубине коридора. Он ушёл. Минхо зарылся в одеяло с головой, прижался к нему всем телом, обхватил руками и ногами, как плюшевую игрушку в детстве, и задышал — часто, поверхностно, в ритме колотящегося сердца. Запах был его единственным якорем. Единственным, что удерживало его от того, чтобы не сорваться окончательно, не выбежать в коридор, не броситься к двери Сынмина самому. — Пожалуйста, — прошептал он в ткань. — Пожалуйста, Чанбин-а, приведи его. Я буду хорошим. Я буду молчать. Я буду просто лежать рядом и не трогать. Только приведи. Только... Он осёкся. Слова кончились. Осталась только мольба — беззвучная, отчаянная, — которую он посылал куда-то в пустоту коридора, надеясь, что она дойдёт. Чанбин тем временем стоял перед дверью в комнату Сынмина. Коридор был пуст и тих. Чанбин постучал. Негромко, но отчётливо. — Минни... — Его голос был мягким, почти интимным. Таким, каким говорят с испуганными детьми или ранеными животными. — Пожалуйста, открой дверь. Тишина. За дверью не было слышно ни звука. Ни шагов, ни шороха одежды, ни дыхания. Будто комната была пуста. Но Чанбин знал, что Сынмин там — он слышал, как хлопнула дверь несколько минут назад, видел, как та закрылась, чувствовал спиной напряжение, висящее в воздухе. — Что с тобой происходит? — спросил он, не повышая голоса. — Минни? Поговори со мной. Он прислонился лбом к дверному косяку и прикрыл глаза. Со Чанбин не был лидером формально, но он был тем человеком, к которому шли, когда не могли пойти к Бан Чану. Он был тем, кто слушал ночные признания Джисона, кто успокаивал Феликса перед дедлайнами, кто молча сидел рядом с Хёнджином, когда тому было плохо, и ничего не спрашивал. Он был клеем, на котором держалась их маленькая, хрупкая стая. И сейчас этот клей трещал по швам, потому что один из них заперся в комнате, а второй лежал через стенку и скулил в одеяло. — Я не уйду, — сказал Чанбин. — Ты же знаешь. Я буду стоять здесь, пока ты не откроешь. Или пока не скажешь мне, что случилось. Из-за двери наконец донёсся звук. Тихий, едва слышный. То ли вздох, то ли всхлип, то ли просто шорох ткани. А потом — голос Сынмина. — Хён... уйди, пожалуйста. Оставь меня одного на пару минут. Голос звучал странно. Не так, как обычно. В нём не было привычной ровной, почти металлической сдержанности. Он был хриплым, надломленным, идущим откуда-то из самой глубины груди. Чанбин слышал Сынмина разным — уставшим после репетиций, раздражённым после неудачного дубля, радостным после победы в шоу. Но таким — нет. Никогда. — Хорошо, — сказал Чанбин тихо. — Пара минут. Но потом я вернусь. И мы поговорим. Он отступил от двери — нехотя, медленно. --- Сынмина не было минут десять. Чанбин сидел на диване в гостиной, уперев локти в колени и сцепив пальцы в замок. Он не включал телевизор, не брал в руки телефон, не заговаривал с Феликсом, который пару раз заглядывал в комнату, но, почувствовав настроение хёна, тихо исчезал обратно. Чанбин просто сидел и ждал. Прошло десять минут. Он поднялся с дивана и пошёл к комнате Сынмина — медленно, размеренно, как всегда. Но внутри у него всё было натянуто до предела — та самая интуиция, которая редко его подводила, кричала, что с Сынмином что-то не так. Что эти две недели изменили его сильнее, чем простая бета-презентация. Что под маской спокойного, сдержанного парня, который всегда вставал первым и варил кофе на всю стаю, прячется что-то, чего они все не видят. Он подошёл к двери, поднял руку, чтобы постучать, — и дверь открылась сама. Сынмин стоял на пороге и смотрел на него. Чанбин замер. Он ожидал увидеть кого угодно — заплаканного, раздавленного, злого, — но не такого Сынмина. Перед ним стоял не тот испуганный парень, который десять минут назад, дрожа, просил оставить его одного. Перед ним стоял Ким Сынмин, собранный, спокойный, с идеально ровной спиной и непроницаемым лицом. Маска вернулась на место — та самая, которую он носил каждый день с момента возвращения. Только глаза... глаза всё ещё были красными. — Я... — Чанбин осёкся, чувствуя, как тщательно заготовленная фраза куда-то улетучилась. — Я только хотел тебя позвать, а ты сам вышел. Сынмин кивнул — коротко, скупо, — и отступил от двери, запуская хёна внутрь. Жест был молчаливым, но красноречивым: заходи. Я готов. Давай покончим с этим. Чанбин вошёл. Дверь за ним мягко закрылась, отсекая звуки коридора. В комнате повисла тишина — та особая, напряжённая тишина, которая возникает перед важным разговором. Чанбин не садился на стул. Он прислонился спиной к двери, скрестил руки на груди и посмотрел на Сынмина. Тот прошёл к своей кровати, сел на край, опустил плечи, сцепил руки на коленях. Маска дала трещину — теперь он выглядел не как невозмутимый Ким Сынмин, а как очень уставший, очень запутавшийся двадцатидвухлетний парень, который не спал нормально уже несколько недель. Чанбин начал без предисловий. Он никогда не умел ходить вокруг да около. — Минни, ты после раскрытия стал сам не свой. Что случилось? Вопрос повис в воздухе, как густой дым. Сынмин не поднял головы. Он смотрел на свои руки, на побелевшие костяшки, на бледную кожу запястий, и молчал. — Я не знаю, — сказал он наконец. Тихо. Почти шёпотом. Чанбин выдохнул. Не раздражённо — скорее с сочувствием. Он отлепился от двери, пересёк комнату и сел рядом с Сынмином на кровать. Матрас прогнулся под его весом, пружины тихо скрипнули. Он не пытался обнять, не пытался прикоснуться — просто сидел рядом, близко, но не вторгаясь в личное пространство, и ждал. — Послушай, — заговорил он. Его голос звучал спокойно, размеренно, с той особенной теплотой, которую Чанбин приберегал для самых трудных разговоров. — Я не буду давить. Не буду требовать, чтобы ты прямо сейчас всё рассказал. Но кое-что я заметил, и я хочу, чтобы ты знал: я на твоей стороне. Что бы ни происходило — я на твоей стороне. Сынмин кивнул. Но по-прежнему не поднял глаз. Чанбин помолчал, собираясь с мыслями. — Знаешь, — начал он, глядя куда-то в стену, — у вас с Минхо раньше отношения были... ну, скажем так, как у кошки с собакой. Сынмин едва заметно дрогнул уголком губ. Не улыбка — тень улыбки. — Ты вечно подкалывал его за то, что он слишком медленно собирается на репетиции, — продолжал Чанбин. — Он в ответ называл тебя «щеночком с дипломом», потому что ты единственный, кто читал книжки перед сном, а не скроллил соцсети. Помнишь, как вы поспорили из-за последнего куска пиццы, и он в итоге уронил его на пол, гоняясь за тобой по гостиной? А потом вы вместе убирали, ругаясь так, что Чан-хён смеялся до слёз? — Помню, — тихо отозвался Сынмин. — А во время течки, — Чанбин сменил тон на более серьёзный, — он всегда звал меня или Чана. Всегда. Три года подряд, каждый цикл. Минхо никого больше не подпускал. Даже Хёнджина поначалу не подпускал, а они в одной комнате живут. Он просто не доверял никому в таком состоянии. Чанбин повернул голову и посмотрел прямо на Сынмина. — А тут пришёл ты. Вернулся после раскрытия — бета, без запаха, без статуса, без всего, что обычно привлекает омег в течке. И он позвал тебя. Не меня. Не Чана. Тебя. Сынмин вздрогнул и вскинул голову. Их взгляды встретились — глаза Чанбина, тёмные и спокойные, и глаза Сынмина, покрасневшие, затравленные, но всё ещё цепкие. — Я не... — начал Сынмин. — Ты ничего плохого не сделал, — перебил его Чанбин. Сынмин молчал. На его скулах заходили желваки. — Но я не понимаю другого, — продолжил Чанбин. — Если ты бета — а ты говоришь, что бета, — то почему ты отреагировал так? Почему ты дрожал как осиновый лист, когда вышел из ванной? Почему ты сбежал из комнаты, как будто за тобой гналась смерть? Почему ты заперся здесь на десять минут и просил меня уйти? Что с тобой происходит, Сынмин-а? Тишина. Долгая, густая, почти осязаемая. Сынмин опустил голову. Его плечи дрогнули — раз, другой, — и Чанбин вдруг с ужасом подумал, что он плачет. Но нет. Сынмин не плакал. Он просто сидел и смотрел на свои ладони, и его пальцы мелко, противно дрожали, как у человека, который слишком долго держал что-то тяжёлое на вытянутых руках. — Я не могу сказать, — прошептал он. — Хён, я не могу. — Почему? — Потому что если я скажу... всё изменится. Вся группа. Всё, что мы строили. Я не могу так поступить с вами. С Минхо. С Чонином. С Джисоном. С Феликсом. Я не могу. Чанбин нахмурился. Его брови сошлись к переносице, а в голове щёлкнул очередной кусочек пазла. «Вся группа». «Минхо». «Чонин». «Джисон». «Феликс». Он говорил не о себе. Он говорил о них — обо всех омегах в группе. — Сынмин-а, — медленно, очень медленно проговорил Чанбин. — Ты... ты не бета? Сынмин не ответил. Он закрыл глаза, и его лицо исказила такая мука, что у Чанбина защемило в груди. — Нет, — прошептал Сынмин одними губами. — Я не бета. В комнате стало тихо. Чанбин смотрел на Сынмина — на его поникшие плечи, на бледное лицо, на дрожащие пальцы, — и чувствовал, как рушится всё, что он думал о последних двух неделях. Он подозревал. Конечно, он подозревал — он был слишком умён, чтобы не замечать мелких нестыковок. Но одно дело подозревать, и совсем другое — услышать подтверждение из уст самого Сынмина. — Альфа, — сказал Чанбин. Это был не вопрос. Сынмин кивнул. — Подавители, — добавил Чанбин. — Ты всё это время на подавителях. Снова кивок. Чанбин выдохнул сквозь сжатые зубы и откинулся спиной на стену. На несколько секунд он замолчал, переваривая информацию. — Как долго? — спросил он наконец. — С первой ночи презентации. Почти три недели. — Три недели на подавителях? — Чанбин повернулся к нему, и в его голосе впервые прорезалась тревога — острая, почти паническая. — Сынмин, ты с ума сошёл? Их нельзя принимать так долго! Это же... — Я знаю, — перебил его Сынмин. — Я знаю, хён. Но я не знал, что делать. Я думал, презентация займёт день или два, максимум три. Я думал, я вернусь и всё расскажу. Но когда это случилось... я представил лица омег. Чонина — он только что раскрылся, он ещё пахнет молоком, он испугается. Минхо — он в предтечке, он на взводе, он убьёт меня или, что хуже, перестанет мне доверять. Джисон — он спит со мной в одной комнате, как он сможет спать спокойно, зная, что рядом альфа? Феликс — он обнимает меня при каждой встрече, он не должен был... Он замолчал, переводя дыхание. — Я думал: приму подавители на пару дней, а потом решу, что делать. Но дни шли, а я не мог решиться. И вот теперь... — Теперь Минхо в течке, и его омега выбрал тебя, — закончил за него Чанбин. — Его подсознание чует в тебе альфу, хотя ты пахнешь шоколадом и «ничем». Его тело знает. А ты сидишь на тройной дозе подавителей и медленно убиваешь себя, потому что боишься сказать правду. Сынмин не ответил. Он просто сидел и смотрел в пол. — Я никому не скажу, — произнёс он. — Это твоя тайна, не моя. Но ты должен кое-что понять. Сынмин поднял голову. Его глаза — покрасневшие, уставшие, — встретились с глазами Чанбина. В них читался немой вопрос: что? Что я должен понять, хён? Что может оправдать три недели лжи? — Ты — альфа. — Чанбин говорил твёрдо, но мягко, глядя Сынмину прямо в глаза. Каждое слово он произносил с расстановкой, будто забивал гвозди в фундамент, который должен был стать новой опорой для Сынмина. — Это не преступление. Это не делает тебя врагом. Ты не становишься угрозой только потому, что твоя природа изменилась. Ты тот же Ким Сынмин, наш Минни, наш щенок. Мы все тебя любили и любим, таким, какой ты есть, — не важно, альфа ты или бета. Ты понял? Сынмин кивнул. Медленно. Почти неуверенно. Но кивнул. Чанбин пододвинулся ближе. Без резких движений, без лишних слов — просто сократил расстояние между ними и обнял парня за плечи. Его руки были тёплыми, тяжёлыми, уверенными. От него пахло кофе и кедром, старой книгой и спокойствием — тем самым запахом, который Сынмин пытался имитировать все эти недели, но никогда не мог воспроизвести до конца. Потому что он не был бетой. Он был альфой. Он всегда был альфой. Просто не хотел этого признавать. Чанбин прижал его к себе. Крепко. Так, как обнимают не просто друга или коллегу, а кого-то гораздо более близкого — младшего брата, который натворил глупостей, но всё равно остаётся братом. — Глупый альфа, — пробормотал он, и в его голосе звучала такая смесь нежности и укоризны, что у Сынмина защипало в носу. — Я вообще не думал, что ты можешь быть альфой. Ты вылитый бета. Сынмин издал тихий, нервный смешок. — Я тоже не думал, что буду альфой. Голос его дрогнул на последнем слоге. Эти слова — простые, короткие, — вмещали в себя всё. Шок от первой лихорадки. Ужас от осознания, кем он стал. Три недели одиночества в толпе. Три недели страха, что его раскроют, отвергнут, возненавидят. Три недели подавителей, от которых тошнило по утрам и кружилась голова. Три недели бесконечного притворства. И сейчас, сидя рядом с Чанбином, он впервые позволил себе признаться в этом вслух. Чанбин посмотрел на него — на его опущенные плечи, на влажные ресницы, на дрожащие губы, — и что-то в его груди дрогнуло. Он не был омегой, чтобы реагировать на чужое состояние инстинктивно, и не был альфой, чтобы стремиться доминировать. Он был бетой. Он был тем, кто умел слушать и умел утешать. И прямо сейчас его младший товарищ нуждался в этом больше, чем когда-либо. — Иди сюда, — сказал он тихо. Он мягко, но настойчиво потянул Сынмина вниз — и тот не сопротивлялся. Его тело, измученное тремя неделями постоянного напряжения, просто обмякло. Чанбин опустил его голову на свои колени — осторожно, бережно, как укладывают ребёнка, который наконец-то перестал плакать. Сынмин лежал на боку, свернувшись калачиком, прижавшись щекой к чужому бедру, и чувствовал, как его накрывает волна — не боли, не страха, а странного, почти забытого облегчения. Чанбин гладил его по волосам. Ладонь двигалась медленно, размеренно — от лба к затылку, от затылка ко лбу. Пальцы перебирали мягкие пряди, распутывали крошечные узелки, массировали кожу головы лёгкими, почти невесомыми кругами. Это было простое, элементарное движение — то, что матери делают для своих детей, когда те не могут уснуть; то, что старшие братья делают для младших после кошмара; то, что никто не делал для Сынмина уже очень, очень давно. — Ты три недели носился с этим один, — заговорил Чанбин, не прекращая поглаживаний. Его голос звучал низко и успокаивающе, как шум дождя за окном. — Три недели врал, избегал, прятался. Пил подавители горстями. И ни разу не подумал, что можешь прийти ко мне. К Чану. К кому угодно. Мы же семья, Сынмин-а. Семья — это не только когда на сцене стоим в обнимку. Семья — это когда страшно, и ты идёшь к своим, а не запираешься в комнате. Сынмин лежал и молчал. Глаза его были закрыты, но по щеке — медленно, неохотно — скатилась одинокая слезинка и впиталась в ткань чужих домашних штанов. — Я боялся, — прошептал он. — Я боялся, что вы... что вы посмотрите на меня иначе. Что Минхо перестанет мне доверять. Что Чонин будет шарахаться. Что Джисон не сможет спать со мной в одной комнате. Что всё, что мы строили годами, развалится из-за того, что я... что я альфа. — Не развалится. — Чанбин провёл ладонью по его волосам особенно мягко, задержался на затылке, чуть помассировал. — Посмотри на Минхо. Он не знает, что ты альфа. Но его тело знает. Его омега знает. И он выбрал тебя. Не меня. Не Чана. Тебя. Понимаешь, о чём это говорит? Сынмин не ответил. — Это говорит о том, — продолжил Чанбин, — что ты — наш. Ты был нашим, когда мы думали, что ты нераскрывшийся. Ты был нашим, когда мы думали, что ты бета. Ты останешься нашим, когда все узнают, что ты альфа. Потому что статус — это всего лишь строчка в медицинской карте. А стая — это другое. Стая — это когда ты лежишь у меня на коленях, а я глажу тебя по голове и говорю, что всё будет хорошо. Сынмин всхлипнул. Тихо, почти беззвучно, уткнувшись лицом в колени Чанбина. Плечи его дрогнули — раз, другой, — и он задышал часто и рвано, как человек, который слишком долго держался и наконец сломался. Чанбин не говорил «не плачь». Он знал, что это нужно. Что эти слёзы копились три недели. Что они должны выйти, иначе просто нельзя. — Глупый альфа, — повторил он, и в его голосе не было ни капли осуждения. Только тепло. Только забота. Только та особая, бетская нежность, которая не требовала ничего взамен. — Мой глупый, храбрый, упрямый альфа. Ну ничего. Мы справимся. Как всегда справлялись. Он гладил его по голове, перебирал волосы, иногда касался кончиками пальцев виска, иногда — лба. Сынмин постепенно затихал. Дыхание выравнивалось. Плечи перестали дрожать. Тело, которое три недели было натянуто как струна, наконец-то расслабилось — полностью, до кончиков пальцев. — Чанбин-хён, — позвал он тихо. — М? — Спасибо. — Не за что. — Чанбин улыбнулся — мягко, уголками губ. — Ты бы сделал для меня то же самое. Сынмин открыл глаза и посмотрел на него снизу вверх. Чанбин сидел, прислонившись спиной к стене, и смотрел куда-то в окно, за которым уже темнел сеульский вечер. Его лицо было спокойным, умиротворённым. Он выглядел как человек, который только что разгадал сложную загадку и теперь наслаждался тишиной. — Ты ведь правда никому не скажешь? — спросил Сынмин. — Правда. Но ты сам должен решить, когда и как рассказать. И знай: когда ты это сделаешь, я буду рядом. И Чан будет рядом. И остальные — они тоже будут рядом. Просто дай им шанс. Хорошо? Сынмин кивнул. Чанбин ещё немного погладил его по голове, а потом легонько хлопнул по плечу. — Вставай, — сказал он с тёплой, почти отеческой усмешкой. — Не плачь только больше. Хватит с тебя слёз на сегодня. А то глаза опухнут. Сынмин медленно поднялся. Движения были неуверенными — как у человека, который только что вынырнул из глубокой воды и ещё не привык к твёрдой земле. Он вытер щёки тыльной стороной ладони, поправил футболку, пригладил растрёпанные волосы и повернулся к Чанбину. Их глаза встретились. Чанбин уже стоял у двери, собираясь уходить — в гостиную, на кухню, в студию, куда угодно. — Останься со мной, пожалуйста, — тихо сказал Сынмин. Чанбин замер. Его рука, уже лёгшая на дверную ручку, медленно опустилась. Он повернулся к Сынмину всем корпусом и посмотрел на него — внимательно, изучающе. Сынмин стоял посреди комнаты — высокий, но сейчас будто уменьшившийся в росте. Плечи опущены. Руки безвольно висят вдоль туловища. Пальцы всё ещё подрагивают. Он выглядел не как альфа, которым стал, и не как бета, которым притворялся. Он выглядел как Ким Сынмин, которому только что пришлось признаться в самой большой лжи в своей жизни, и который сейчас отчаянно не хотел оставаться один. — Сынмин-а... — начал было Чанбин. — Я знаю, что ты хотел пойти на кухню, — перебил его Сынмин. Голос его звучал торопливо, сбивчиво, как у человека, который боится, что ему не дадут договорить. — Я знаю, что тебе нужно работать. Пожалуйста, хён. Посиди со мной. Просто посиди. Я больше не буду плакать, обещаю. Чанбин смотрел на него — на этого парня, который всегда был самым сдержанным, самым собранным, самым независимым среди них. Парня, который вставал раньше всех и варил кофе на всю стаю, не прося ничего взамен. Парня, который никогда не жаловался, не ныл, не просил о помощи. И вот теперь он стоял и просил — так искренне, так откровенно, так беззащитно, — что у Чанбина что-то перевернулось в груди. Он отошёл от двери. — Ну конечно, — сказал он просто. — Конечно, я останусь. Иди сюда. Он протянул руку и притянул Сынмина к себе. Тот не сопротивлялся — наоборот, подался навстречу, уткнулся лицом в плечо Чанбина и замер. Он не плакал — он обещал. Просто стоял и дышал. Чужой запах — кофе, кедр, старая книга — окутывал его, как плед. Чанбин обнял его — не так, как минуту назад, когда Сынмин лежал у него на коленях, а иначе. Теплее. Защитнее. Одной рукой он обхватил его за плечи, другой — за талию, прижал к себе и положил подбородок на макушку. Сынмин был выше, но сейчас он ссутулился достаточно, чтобы уместиться в этих объятиях целиком. — Не волнуйся, — проговорил Чанбин куда-то ему в волосы. — Я здесь. Сколько нужно, столько и буду. Сынмин постепенно успокаивался. Его дыхание выровнялось. Плечи перестали дрожать. Он чувствовал себя странно — опустошённо, но в то же время спокойно, — как будто после долгой битвы наконец сложил оружие. Они перебрались на кровать. Чанбин устроился первым — сел, привалившись спиной к изголовью, вытянул ноги и похлопал ладонью по матрасу рядом с собой. Сынмин забрался следом. Без слов, без лишних вопросов он прижался к боку Чанбина — плотно, доверчиво, как будто они делали так сотни раз до этого, хотя на самом деле не делали никогда. Его голова легла на плечо хёна, его рука сама собой скользнула поперёк чужого живота, обхватывая в слабом, почти детском объятии. Чанбин обнял его в ответ. Одной рукой он придерживал Сынмина за плечо, пальцами другой снова принялся перебирать его волосы — теперь ещё медленнее, ещё нежнее. Кончики пальцев чертили на коже головы невидимые узоры, спускались к вискам, возвращались к затылку, и каждое движение было наполнено такой спокойной, уверенной лаской, что у Сынмина не осталось сил сопротивляться. Он прикрыл глаза. Он чувствовал, как под щекой размеренно бьётся чужое сердце — тук-тук, тук-тук, — и этот ритм действовал лучше любого снотворного. Тепло чужого тела проникало сквозь одежду, сквозь кожу, сквозь мышцы — до самых костей, до того замёрзшего, испуганного места внутри, которое он так долго прятал от всех. Чанбин что-то тихо говорил — про трек, который никак не сводился, про смешного кота, которого видел вчера из окна, про то, что надо бы заказать нормальную еду, а не жить на рамёне. Его голос звучал низко и монотонно, как колыбельная, и смысл слов уже не имел значения. Важен был сам звук — тёплый, обволакивающий, родной. Сон начал постепенно приходить. Не резко, не как удар, а мягко, как прилив — сначала накатил на ступни, потом на колени, потом поднялся выше, затуманивая мысли, размывая границы реальности. Сынмин чувствовал, как тяжелеют веки, как расслабляются мышцы лица, как дыхание становится глубже и ровнее. Он больше не боролся. Не было смысла. Рядом был Чанбин — а Чанбин не даст случиться ничему плохому. — Хён, — пробормотал он уже на границе сна. — М? — Спасибо... что остался. Чанбин улыбнулся одними уголками губ. — Спи, Минни. Я тебя никому не отдам. И Сынмин уснул — впервые за долгое время без кошмаров, без тревоги, без ощущения, что за ним кто-то охотится. Он спал, прижавшись к боку бетского хёна, и его лицо было спокойным, как у ребёнка, заснувшего после долгого дня. Чанбин аккуратно, почти невесомо переложил парня на подушку. Сынмин не проснулся — только вздохнул глубже, уткнулся щекой в наволочку и что-то неразборчиво пробормотал во сне. Его лицо, наконец-то расслабленное, казалось моложе и беззащитнее — никаких масок, никакого притворства, никакого «я в порядке». Просто спящий человек, которому впервые за долгое время было спокойно. Чанбин постоял над ним несколько секунд. Потом наклонился, поправил одеяло, подоткнул его с боков — заботливо, по-матерински, — и, помедлив лишь мгновение, коснулся губами его лба. Поцелуй вышел лёгким, почти неосязаемым, но в нём было всё, что Чанбин не умел высказать словами: «Ты в безопасности. Ты не один. Я рядом». В коридоре было тихо и сумеречно. Вечер уже полностью вступил в свои права: за окнами сгустилась сеульская ночь, а в доме горели только ночники. Чанбин прошёл в гостиную — пусто, только скомканный плед на диване напоминал о недавнем присутствии Феликса. С кухни доносился запах зелёного чая. Значит, Чан уже проснулся от своего студийного транса. Чанбин заглянул на кухню. Бан Чан стоял у столешницы, обхватив ладонями тёплую кружку, и смотрел в окно на огни ночного города. — Как там? — спросил он, не оборачиваясь. Он всегда всё знал, даже когда его не было рядом. — Спит, — коротко ответил Чанбин, проходя к кофемашине. — Минхо? — Тоже спит. Час назад затих. Хёнджин к нему заходил — сказал, что он обнимает толстовку Сынмина. Чанбин хмыкнул, нажимая кнопку на кофемашине. — Эти двое... — протянул он. — Цирк. — Это стая, — поправил Чан с мягкой улыбкой. — Не цирк. Просто стая. Чанбин не ответил, но в глубине души он знал, что лидер прав. Это была их стая — странная, шумная, колючая, нежная, — и он не променял бы её ни на что. Даже на нормальный режим сна. Даже на песню, которая наконец-то сведётся сама собой. --- Сынмин принял решение держаться от Минхо подальше, пока его течка не закончится. Это было единственное здравое решение в ситуации, которая здравой не была вовсе. он не мог рисковать. Минхо в течке был непредсказуем. Его омега выбрал Сынмина, и сколько бы подавителей тот ни принял, инстинкты альфы могли проснуться в любой момент. А Сынмин не хотел просыпаться. Не сейчас. С сексуальной потребностью в группе не было запретов. Так повелось с самого начала — ещё с трейни-дней, когда они, восьмеро подростков, запертые в тесном общежитии, впервые столкнулись с презентациями. Бан Чан, тогда ещё сам недавно раскрывшийся бета, собрал их всех в гостиной и сказал просто: «Мы семья. Мы не можем позволить инстинктам разрушить то, что мы строим. Но мы не можем и игнорировать их — это опасно. Поэтому давайте договоримся: никаких запретов. Если кому-то нужно — он говорит. Если кто-то хочет — он просит. Никакого принуждения, никакого стыда, никаких обид наутро. Мы помогаем друг другу. Потому что мы стая». Чан не запрещал этого. Напротив — он считал, что именно эта свобода спасла группу от распада в первые, самые трудные годы. Когда нет запретов, нет и соблазна их нарушить. Когда можно попросить — не нужно брать силой. Когда знаешь, что тебя не осудят, — не боишься быть уязвимым. И это работало. Это держало их вместе крепче любых контрактов. Но Сынмин не мог попросить. Течка у Минхо была три дня. Минхо всегда восстанавливался быстро — его организм был выносливым, как у кота, с которым его так часто сравнивали. На третий день он чувствовал себя прекрасно. Утренняя тошнота прошла, жар спал, мышцы больше не ломило. Только запах ещё был. Лёгкий, едва уловимый, но всё ещё различимый — мускус и ваниль, белый перец и сандал. Он уже не бил в нос, не душил, не кружил голову, как в первые дни. Но он был. Он въелся в кожу Минхо, в его волосы, в его одежду. Сынмин чувствовал его. Чувствовал каждый раз, когда Минхо проходил мимо. Чувствовал, как альфа внутри него дёргается, принюхивается, рвётся с поводка. Чувствовал — и продолжал избегать. Он вставал ещё раньше обычного — теперь его утро начиналось в пять, а не в шесть. Он завтракал до того, как просыпались остальные, и запирался в комнате, когда слышал шаги Минхо в коридоре. Он выходил на балкон, стоило старшему зайти на кухню. Он прятался в студии Чанбина, пока Минхо принимал душ. Это было похоже на партизанскую войну, где единственным оружием была скорость, а единственной стратегией — избегание. Чанбин знал. Знал с той самой ночи, когда Сынмин признался ему, кто он на самом деле. Знал — и посмеивался в кулак, наблюдая за тем, как младший выделывает пируэты, лишь бы не столкнуться с Минхо в дверях. Однажды он застал Сынмина в коридоре, когда тот, услышав голос Минхо из кухни, резко развернулся на пятках и пошёл в противоположную сторону. — Ты бы ещё рацию себе завёл, — заметил Чанбин, прислонившись плечом к косяку. — Для координации манёвров. — Не смешно, хён. — Очень смешно. Особенно когда ты перепрыгиваешь через диван, чтобы не пересечься с ним у телевизора. Сынмин бросил на него убийственный взгляд, но Чанбин только хмыкнул. — Я серьёзно, — продолжал бета, скрестив руки на груди. — Ты понимаешь, что он уже на третий день был в порядке? Сынмин замер. Он не знал этого. Вернее, знал, но старался не думать. — Течка закончилась, — тихо сказал он. — Но запах ещё есть. — Запах продержится ещё пару дней. Это нормально. Ты не можешь вечно бегать. Чанбин вздохнул, но спорить не стал. Он знал, что Сынмин упрям. Знал, что ему нужно время. И он давал ему это время — хотя бы потому, что сам пообещал быть рядом. И вот теперь было раннее утро. Солнце только-только поднялось над крышами Сеула, заливая кухню мягким золотистым светом. В общежитии стояла та особенная, хрупкая тишина, которая бывает только на рассвете: половина стаи ещё спала, вторая половина даже не думала просыпаться. Сынмин стоял у кофемашины в одних домашних штанах и свободной белой футболке, босиком на прохладном кафеле, и смотрел, как тёмная жидкость тонкой струйкой льётся в его любимую кружку. На кухне был только Джисон. Хан сидел за столом, сгорбившись над телефоном. Его волосы, ещё влажные после душа, торчали в разные стороны. Он скроллил ленту, иногда тихо фыркал, иногда бормотал себе под нос что-то неразборчивое. — Ты чего в такую рань? — спросил Сынмин, не оборачиваясь. — Не спалось, — буркнул Джисон. — Снилось, что я забыл текст на концерте, и Чан-хён превратился в дракона и гонялся за мной по сцене. — Впечатляет. — Ага. — Джисон поднял глаза от телефона, посмотрел на Сынмина и вдруг нахмурился. — Ты опять вскочил ни свет ни заря? Который день подряд. У тебя всё нормально? — Всё хорошо. Просто нравится утро. — Ты раньше тоже любил утро, но не настолько, чтобы вставать в пять. — Джисон прищурился. — Куда ты бежишь? Слушай, Сынмин-а, я всё понимаю — ты недавно раскрылся, гормоны, всё такое. Но в нашей группе давно заведено: если кому-то плохо, если кто-то хочет, мы не бегаем друг от друга. Мы помогаем. Чан-хён никогда не запрещал нам... ну ты знаешь. Сынмин замер. Пальцы на ручке кружки побелели. — Я знаю, — сказал он тихо. — Но я не могу. — Почему? — Джисон отложил телефон, и его лицо стало серьёзным. — Я не лезу в душу, честно. Но ты же видишь, что с Минхо творится? Он сам не свой с той ночи. Он думает, что обидел тебя, что ты его теперь ненавидишь. Ты бегаешь от него, как от прокажённого, а он... он не понимает. Никто не понимает. — Я не могу, — повторил Сынмин. Джисон открыл рот, чтобы что-то сказать, но не успел. Сынмин почувствовал запах Минхо. Это было как удар под дых — внезапный, оглушающий. Мускус и ваниль, белый перец и сандал, всё разом, всё одновременно. Запах был ещё слабым, приглушённым — течка закончилась три дня назад, но шлейф всё ещё тянулся за старшим, Альфа внутри Сынмина дёрнулся, принюхался, заворочался. Подавители сработали — запах подавили почти сразу, — но инстинкты уже проснулись. Он не стал оборачиваться. Не стал проверять, идёт ли Минхо на кухню или просто проходит мимо. Он вообще не стал думать. Его тело сработало быстрее мозга. Он схватил кружку с кофе — горячую, почти обжигающую пальцы, — развернулся, чтобы вылететь из кухни через другой выход, рванул к двери, которая вела в коридор, и на полной скорости чуть не врезался в Минхо. Минхо стоял в дверном проёме. Не на кухне — в коридоре, прямо на пути Сынмина. Сынмин замер в полушаге. Расстояние между ними сократилось до смешного — пара десятков сантиметров, не больше. Он чувствовал запах Минхо так близко, так отчётливо, что голова пошла кругом. Минхо приподнял бровь. Медленно, лениво, почти издевательски. На его губах появилась та самая полуулыбка — едва заметная, острая, как лезвие, — которая всегда означала, что он раскусил чей-то план и теперь просто ждёт, когда жертва сама это поймёт. — Сынмин-а... — произнёс он низким, тягучим голосом, растягивая слоги. Это было не приветствие. Это было предупреждение. Но Сынмин уже не думал. Его тело, подчинённое не разуму, а чистому, животному инстинкту, рванулось вперёд. Он попытался обойти Минхо — резко, слева, вжимаясь плечом в дверной косяк, — и помчаться дальше. Прочь. Подальше от этого запаха. Подальше от этих глаз. Подальше от человека, рядом с которым он терял контроль. Не вышло. Минхо схватил его за руку. Это было резкое, хищное, молниеносное движение — никто в группе не реагировал быстрее Ли Минхо. Его пальцы сомкнулись на запястье Сынмина, как капкан, — крепко, жёстко, без той лихорадочной дрожи, что была во время течки. Сейчас это была не просьба о близости. Это была стальная хватка человека, который устал ждать. И прежде чем Сынмин успел что-либо понять, Минхо дёрнул его на себя. Рывок был сильным, неудержимым. Сынмин пошатнулся, теряя равновесие, и буквально влетел в грудь старшего. Кружка выскользнула из его ослабевших пальцев — горячий кофе плеснулся в воздух тёмной дугой, — и с оглушительным звоном разбилась о кафельный пол. Осколки брызнули в стороны — белые керамические черепки, тёмная лужа кофе, капли на босых ступнях, на домашних штанах, на краю коврика. Минхо даже не взглянул на разбитую кружку. Его не волновали осколки. Его не волновал кипяток, пролившийся в миллиметре от его ног. Его волновал только один человек. Тот самый, которого он сейчас прижимал к своей груди. Одной рукой он держал Сынмина за запястье, второй — обхватил за талию, притянув к себе так близко, что между их телами не осталось ни сантиметра. Сынмин чувствовал всё: жар чужой кожи под тонкой тканью толстовки, размеренное биение чужого сердца, чужое дыхание на своей щеке. Он стоял, зажатый в стальном кольце рук Минхо, и не мог пошевелиться. Джисон, сидевший за столом, слегка вздрогнул. Звон разбитой кружки разорвал утреннюю тишину, и Джисон поднял голову от телефона как раз вовремя, чтобы увидеть эту сцену: Сынмин, вжатый в грудь Минхо; Минхо, держащий его мёртвой хваткой; осколки на полу; лужа кофе, растекающаяся по кафелю. Глаза Джисона расширились — он явно не ожидал, что его тихое утро превратится в драму. Он приоткрыл рот, но не издал ни звука. Просто смотрел. — Хватит, — сказал Минхо. Одно слово. Короткое. Твёрдое. Как удар хлыста. Сынмин замер. Перестал вырываться. Перестал дышать. Он стоял, прижатый к груди старшего, и чувствовал, как дрожит всем телом. Его руки безвольно повисли вдоль туловища — он не пытался оттолкнуть Минхо, но и не обнимал в ответ. Просто стоял и ждал. — Хватит бегать, — повторил Минхо уже тише. Его голос смягчился, но хватка — нет. Он не отпускал. Он не собирался отпускать. — Четыре дня. Четыре дня ты улепётываешь от меня, как от чумы. Хватит. Он опустил голову, уткнулся лбом в висок Сынмина и закрыл глаза. Его дыхание было частым, рваным — но не от возбуждения, как в течку, а от того, что он тоже боялся. Боялся, что Сынмин снова вырвется. Снова убежит. Снова исчезнет за закрытой дверью. — Я тебе противен? — спросил Минхо едва слышно. — Я сделал что-то не так? Я тебя напугал? Скажи мне. Я пойму. Я не буду злиться. Только не бегай больше. Пожалуйста. Джисон за столом тихо втянул воздух сквозь зубы, но продолжал молчать. Он чувствовал себя лишним, но в то же время не мог заставить себя уйти. Слишком важным было то, что происходило перед его глазами. Минхо — тот самый Ли Минхо, который никогда никого не просил, — стоял и умолял. Открыто. Уязвимо. Без своей обычной кошачьей брони. И это было настолько необычно, что Джисон боялся даже дышать. — Сынмин-а, — сказал Минхо, отстраняясь ровно настолько, чтобы заглянуть парню в глаза. — Посмотри на меня. Сынмин медленно, очень медленно поднял голову. Их глаза встретились. Взгляд Минхо был тяжёлым, пронзительным, но в нём больше не было ни капли той затуманенной течкой одержимости, что напугала Сынмина четыре дня назад. Это был взгляд Ли Минхо — ясный, острый, всё понимающий. Взгляд человека, который больше не собирался ждать. — Что ты скрываешь? — спросил он прямо. — Я больше не в течке. Я больше не набрасываюсь на тебя без причины. Я просто хочу понять. Почему ты бегаешь? Почему ты не можешь быть рядом со мной? Что изменилось? Сынмин открыл рот. Закрыл. Снова открыл. Мозг лихорадочно перебирал варианты — что сказать, как объяснить, как выкрутиться, как не разрушить всё одним неосторожным словом. Правда рвалась наружу, жгла язык, требовала выхода, но он не мог. И тогда он ляпнул первое, что пришло в голову: — Хён, я просто простыл. Я не хотел тебя заражать. Слова вылетели быстрее, чем он успел подумать. Глупые, жалкие, плоские, как картонный домик под порывом ветра. Тишина. Джисон за столом поперхнулся воздухом. Он сидел с таким выражением лица, будто смотрел дораму, в которой зрители видят, что герой несёт полную чушь, а сам герой — нет. Минхо прищурился. Его кошачьи глаза превратились в две узкие щёлочки. В них больше не было ни нежности, ни надежды, ни того самого облегчения, которое зажглось было, когда он поймал Сынмина. В них был холод. Чистый, колючий, зимний холод. — Простыл? — переспросил он. Голос звучал ровно, но в нём звенел лёд. — Да. Температура. Кашель. Ну, знаешь... — Сынмин нервно сглотнул. — Сезонное. Я пил таблетки и думал, что скоро пройдёт, но не прошло, и я не хотел, чтобы ты заразился после течки, потому что у тебя организм ослаблен, и... Он осёкся, поняв, что говорит слишком быстро, слишком много, и каждое слово звучит фальшивее предыдущего. Минхо смотрел на него. Долго. Очень долго. Его лицо было непроницаемым — ни гнева, ни обиды, ни разочарования. Просто маска. Та самая, которую он сам носил годами и которую теперь видел на лице другого человека. А потом он резко отпустил парня. Не оттолкнул — просто разжал пальцы и убрал руки, как будто прикосновение к Сынмину вдруг стало чем-то неприятным. Чем-то, от чего хотелось поскорее избавиться. Его ладони упали вдоль тела, и он отступил на шаг. Ещё на шаг. Скрестил руки на груди — закрытый жест, защитный, — и встал у противоположной стены, глядя на Сынмина с расстояния, которое теперь казалось пропастью. — Простыл, — повторил он. Теперь это прозвучало не как вопрос. Как приговор. — Хён, я... — Простыл, — перебил Минхо. — Четыре дня бегал от меня по всему общежитию, перепрыгивал через диван, вылетал из кухни, как ошпаренный, а теперь говоришь — простыл? Ты серьёзно думаешь, что я в это поверю? Сынмин открыл рот, но не нашёл, что сказать. Его глаза бегали по лицу Минхо в поисках хоть какой-то лазейки, хоть какого-то намёка на понимание, но находили только стену. Холодную, неприступную стену. — Я же не идиот, — сказал Минхо тихо. Голос его дрогнул, и в нём прорезалась та самая обида, которую он так старательно прятал за холодом. — Я, может, и ворчливый кот, но не слепой. Ты избегаешь меня. Ты шарахаешься от моего запаха. Ты не смотришь мне в глаза. Это не простуда, Сынмин-а. Это что-то другое. И то, что ты сейчас мне только что соврал... — Он осёкся и отвёл взгляд. — Знаешь, это обиднее всего. — Минхо-хён... — тихо позвал Сынмин. — Не надо. — Минхо поднял руку, останавливая его. — Если ты не можешь сказать мне правду, просто не говори ничего. Но не ври. Пожалуйста, не ври. Он оттолкнулся от стены, обошёл лужу кофе и осколки разбитой кружки, бросил короткий взгляд на Джисона — «прибери тут», — и вышел из кухни. Его шаги стихли в коридоре. Дверь в их с Хёнджином комнату закрылась с тихим, почти беззвучным щелчком. Тишина. Сынмин стоял посреди кухни — босой, в забрызганных кофе штанах, с пустыми руками, — и смотрел на дверь, за которой исчез Минхо. Внутри что-то оборвалось. Он соврал. Снова соврал. — Ну ты и дурак, — раздалось сзади. Сынмин не обернулся. Он знал, что Джисон прав.