Марья Марьевна и три добрых молодца

День за днём, за ночью ночь — полетело время прочь. Не успели братья оглянуться, как луна и похудеть успела, и вновь народиться да округлиться. Перед полнолунной ночью отозвал Вася их с Сёмой пошушукаться тишком да рядком. Сели они на горушке одинокой, на краю Пущи из леса высунувшейся. Высоко сидят, далеко глядят — на леса-луга раздольные да поля обильные, наполовину убранные, полюбоваться можно. А и ушей лишних рядом в помине нет. — Ну что, братья мои верные, — начал Вася-Василёк, извернув шею длинную да оглядывая их взглядом синим, прищуренным, — кажется, мы влюбились. Все трое. Причём в одну и ту же девицу, умницу и красавицу. Что делать будем, побратимы? — Ты забыл сказать, что она ещё и искусница известная, брат Василь, — въедливо отозвался Сёма, — и уж не намекаешь ли ты на то, что нам старая ведунья Яга наворожила? — А если и так? — не смутился Вася, а токмо бровь изогнул… ну, то место на змеиной своей морде, где в человеческом облике бровь растёт. — Клубочек-то я её спытал, пока вы спали. Кружит на месте, а ни в каку сторону катиться не хочет. — Так и я спытал, брат. Но всё одно, обождать бы надо, прежде чем делать что. Не хотел я говорить раньше да тревожить вас, братья, а Марья-богатырка права была, предостерегаючи. Коварен батюшка мой, у него козни на кознях едут да кознями погоняют. И в чарах тож — мало ли какую ещё закавыку вложил, чтоб нам наше побратимство мёдом не казалось? Тут совет да помощь от волхва-оборотня во цвете сил куда как больше помочь может, чем от молодицы юной. Да и нагадала нам Яга так смутно, что столковать можно по-разному. — Ох, Сеня, ты такой умный, что иногда лучше б был дурак, — приложил лапу к морде Вася, — вот скажи, тебе самому нешто так важно, кто с нас шкурку змеиную сдерёт, Марья самолично аль батюшка её? Если для спасения нашего помощь Финиста потребна будет, будешь ли ты думать о Марьюшке хуже? — Н-нет, — споткнулся на мысли Сёма. — Будет ли она люба тебе меньше? — продолжил допытываться Вася. — Нет! — уже уверенно ответствовал младшой из побратимов Ивана. — Вот то-то же, — попенял старшой, — так что хоть под её ласковыми ладошками шкурка наша сползёт, хоть под волхвованием её батюшки, а решать нам уже ныне надо, что да как… Ну а ты что молчишь, Ванюша? Под голосом ласковым да взглядом синим пристальным Иван аж поёжился, но богатырь он или в бирюльки играет? — Клубочек и я проверял, — смущённо почесал он в затылке, — и вообще, вы видели, как Марьюшка бьёт? Это ж… ух-х! От признания морду пекло огнём подгорным — но кому ещё говорить о таком, как не братьям названым? Да и он, хоть и был наречён Иваном, но совсем дураком уж не был. А потому примечал, и как его побратимы на Марьюшку смотрят, и что она сама охотно и булавой с ним машет, и речи с Семёном ведёт мудрёные, из которых сам Иван разве одно слово из десятка и знал. Да и когда один воин из дружины пришёл просить руки сиротки из дворовых, Марья не к кому-то за советом пошла, а Василя попросила вызнать, по сердцу ли друг другу худенькая Тося и бравый десятник Илья. И только после этого разрешила родителям Ильи засылать сватов. Будь Иван сейчас в человечьем облике — бросил бы шапку оземь, а так только хвостом махнул, развалив пополам какой-то случайный валун. — Не слепой я, браты, и давно уж примечаю, что Марья нам всем по сердцу пришлась, да и к краю здешнему благодатному мы прикипели. Спросил бы, как выбирать будем меж собой, какой жеребий кидать — да ведь нагадано-то нам иначе, и уже за то Яге старой спасибо сказать невредно будет. Да и коль подумать, с одним мной, наук да колдовства не ведающим, заскучает поди искусница. А весь день с Семёном сидючи — зачахнет молодица наша над книжками да свитками. — И кто лучше Василя может и наши с тобой споры разрешить, и проследить, чтоб мы сердечко девичье не обидели, и в рукоделии подсказать что? Так, Иванушко? — подхватил младшой. От речей собственных да семёновых, от мыслей дерзких у Ивана так дух перехватило и в сердце спёрло, что он не нашёлся, что ещё баять — и только кивнул согласно да засмеялся вольно, потирая кулаками макушки побратимов. — …Вот только на матушек-батюшек наших надёжи нет, так что нам с вами надо самим просить какую-нить сватью, значит, делу нашему поспособствовать, — рассудительно заметил Семён немного позже. То верно было: у самого Ивана мать опосля похищения Горыней Змеевичем долго не прожила, хоть и сумела сбежать. Не выдюжила силушки батюшкиной, в жилах отпрыска бродящей, надорвалась да отдала Богу душу, когда Ванюшка совсем маленьким был. Семёна старый колдун Кощей от одной из своих кухонных девок прижил, так она не смела и слова сказать поперёк господина. Вася-Василёк матери и вовсе не знал, его в корзине нашли, благо что родство по метке на теле сошлось. Говаривали, что Соловей в весёлые дома захаживал частенько, оттуда младенца и надуло. А уж считать, что хоть кто-то из их батюшек согласится сватов засылать и просить для сына руки дочери у того, кто по мозолям всех троих по молодости потоптаться успел… Ну, скажи такое кто побратимам, все трое только посмеялись бы. Так что сами, всё сами. А только Вася губу когтем потеребил да головой покрутил: — Сватью-то попросить можно, вон, бобылиха Вера Николавна в своём селе добрую половину девок удачно пристроила, ко второй половине присматривается. Да рано. Самим надо сперва с Марьей речь про то завести, чтобы не обидеть — чай, девица-молодица взрослая, умом справная. Да и с троими разом женихаться — шутка ли! А коль скажет она устами собственными, что любы мы ей все трое, и что согласная нас всех женихами назвать, так ещё дождать нужно, пока её матушка с батюшкой возвернутся, и токмо тогда сватью засылать. А то опростоволосимся, как невежи какие. — Складно сказываешь, Василь, — одобрил Сёма, — вот тебе тогда первым за нас и с Марьюшкой говорить, а мы поддерживать да поддакивать с Иваном будем. Так и порешили: пока луна полная с небес светит, пока оне добры молодцы, а не головы чудо-юдины нераздельные, как раз с Марьей и побаять про дела сердешные.

◆◇◆◇◆◇◆◇

На небе было ни облачка, и они устроились в одном из дворов — с деревянными скамьями и табуретами, каменной мостовой и уличным очагом, над которым кухонные работники уже подвесили некрупного кабанчика на самовёртном вертеле. Стоило братьям при первых лучах ночного светила сбросить змеиную шкурку, и ей тут же завладела Марьюшка. Жарка устроилась подремать на широкой спинке скамьи, светя своей кудлатой шёрсткой заместо лампы, а искусница раскрыла свой сундучок для рукоделия и взялась зашивать прорехи от царапин, полученных ими за месяц. Девица склонила голову к шитью, только иногда поднимая глаза и поглядывая на побратимов, рассевшихся на табуретах. — А чего ж ты, Марья-искусница, очи ясные долу опускаешь, — подобрался к ней поближе Вася, — аль обидел кто из нас, не знаючи? — Что ты, что ты, Василь, просто не привыкла я видеть вас без шкурки змеиной. Чудно да неловко мне, только и всего, — смутилась молодица, прячась за шкуркой и чуток отодвигаясь. — Змеем трёхголовым аль в людском обличии, а мысли у нас всё те же, — уверил её Василь. Но Марьюшка только зарумянилась сильнее да опустила глаза к прорехе, кою латала, делая вид, что целиком сосредоточена на том, чтобы вшить в заштопанное место собранные ей да дружинниками чешуйки. Брат откашлялся, сполз с табурета одним коленом на мостовую, постарался заглянуть ей в глаза да позвал, — Марьюшка… Марья Финистовна… Девица-красавица внезапно прыснула, рот рукавом прикрывая, да мотнула русой головой, так что кудри по плечам рассыпались: — Ой, Василь, погоди чутка. Оплошал ты, так меня называючи, не Финистовна я. Как не Финистовна? Нешто матушка её с кем ещё была? По собственной воле аль… Хотя кому сил хватило бы силушку ейную богатырскую пересилить?.. Пока братья недоумённо переглядывались, не решаясь спросить, Марья закончила шов узелком с наговором на прочность, отхватила нитку да уложила их шкурку на колени, разглаживая. — Марья Марьевна я, потому как в нашем роду дочери, особливо старшие, имена по женской линии получают. …О. Это было более понятно. И Семён тоже встрепенулся: — Как жрицы старых времён в землях греческих да римских, аль как пернатые девы-воительницы у варягов? — Ну, на самом деле наша родова ближе к лебёдушкам варяжским, валькириями кличимым. Хотя баушка моя и обет безбрачия тож давала, обменяв замужнюю женскую долю на знания великие. И как дед Святогор её ни обхаживал, расстаться с ведовством своим не решилась. Так и осталась бобылихой. Токмо и дед, хоть под венец её не затянул, а детей вот совместных нажил. Дядько Черномор Святогорыч на пути к грекам дозоры водит, морскую границу земель русских боронит. А матушка моя, Марья Ягинишна, хучь силой тоже в деда пошла да богатыркой стала, но обычай и сама соблюла, и мне передала. Да заповедала, коли будут у меня дочери, старшой тоже имя своё передать. Кое-что про богатыря Святогора Иван ведал — а как не ведать, когда покойная бабка его по отцу тому Святогору не то тёткой была, не то сестрицей во втором колене. По крови детищ самой Матери Земли, коих в греческих землях титанами кликали, а на Руси от коих в стародавние времена первые богатыри народились. Значит, и Марьюшка, и её матушка ему тож дальней роднёй приходились? Ну, он в том беды не видел, наоборот — спокойнее было знать, что и её силушка немалая была от той же землицы родной. Надёжнее. А вот Семён огорчился чему-то: — Значит, коль ты под венец пойдёшь с кем, так тоже силу свою волшебную да понимание чародейское утратишь? — ах, вот оно как! Об этом-то Иван не подумал. — Ну что ты, Сёма, моё ворожейство больше от батюшкиной науки идёт, чем от матушкиной крови, — успокоила Марья братца-разумника, — токмо оборачиваться он меня не учил. Посмотрел на ладони мои, раскинул гадание на косточках от дичины, да и вышло, что мне в том пользы не будет. Больно уж мой оборот природный мал да неказист. Оттого матушка и поехала его совета да помощи для вас искать. Я-то хоть отцову шкурку и в руках держала, и матушке латать помогала, а многого он мне не рассказывал.