Марья Марьевна и три добрых молодца

Марья продолжила щебетать с побратимами, а Иван принахмурился. Что-то не складывалось, царапало по сердцу, ровно кот, с мышью играющий, то отпуская, то прихватывая вострыми когтями. Так что он только вполуха слушал разговор. И историю спасённого от раны Симурга — дивного крылатого пса — в благодарность научившего Финиста, как из двух шкурок, родной мохнатой да наведённой пернатой, одну скроить да сшить. И про воеводу Черномора, который от прабабки Акулины получил в наследство шкурку колючего катрана. А начав службу земле русской, по её образцу самолично лучшим своим дружинникам нашил чешую царь-рыбы носатой на куртки, кои после на пару с Финистом и зачаровывал. Не на одну аль две, а на тридцать три брони уж хватило у воеводы терпения. Оживлённо рассказывая, Марья ласково огладила свёрнутую ей в тючок змеиную шкурку, и вот тут-то Иван понял, что ему показалось не так. От него и побратимов искусница сейчас сторонилась, дичась и стесняясь, зато змеиную шкурку — тонкое покрывало будто бы из выделанной кожи — сжимала в руках и гладила так же ласково, как раньше их самих в форме чудо-юдовой. Нешто ей змеище чешуйчатое было милее, чем добры молодцы статные да пригожие? — …Так что батюшка и правда много больше меня про это ведает. Уж не беспокойтесь, добры молодцы, он-то точно сумеет и от луны вашу шкурку отвязать, и натрое разделить… — Разделить? Не снять совсем? — сдвинул брови Иван, шагая вперёд. — А разве плохо иметь возможность перекинуться, когда хошь, в зверя могучего? Летать выше леса стоячего да облака ходячего? Огнём жарким пыхать да ночью ровно ясным днём видеть? Вон, у дядьки Черномора молодые богатыри по дну морскому похаживают да свои рыбьи броньки похваливают, а вы чем хуже? С каждым её словом Иван ярился всё сильнее. Легко ей было говорить, не знаючи, каково шкуру звериную носить безвылазно. Каково это — мочь остаться одному только на одну ночь в месяце да в редкие минуты, пока побратимы спят. Каково день за днём видеть морду змеиную в каждом отражении — в реке, ковше с напитком аль зеркале! Наконец, чаша терпения богатырского лопнула, и Иван выдернул шкуру из рук Марьи, потрясая ей и нависнув над молодицей. — И не совестно тебе, Марья, шкуру чешуйчатую хвалить, самой не примеривши? Аль не понимаешь, что не своей волей мы её носим? Что побратимам моим обличье чудо-юдино обрыдло уже так, что волком на луну выть хочется, молить, чтобы почаще целиком лицо показывала? Да даже меня, сызмальства чешую примерявшего, от неё теперь с души воротит, потому как устал да измучился, по вольной воле соскучился! Сбледнула с лица да отшатнулась молодица, на него глядючи — куда только удаль её делась. А Иван от слов собственных ещё сильнее раздухарился. Взялись его оттягивать и успокаивать встревоженные Василь да Семён — ан не дался богатырь. Повёл плечами, стряхивая их руки. Потёр грудь, где пламя подземное-подгорное билось в крови, распускаясь по коже уже не наведённой колдовством, а собственной горячей чешуёй, да продолжил горячно: — Али тебе не мы сами милы, а только личина змеиная, раз так за неё цепляешься? И про то, каково Василю да Семёну приходится — каково мне на их мучения глядеть, виноватиться да кручиниться — про то тебе и дела нет? Аль поиграть с нами удумала, ручное змеище завести? Да ещё с бабкой своей, небось, сговорилась, чтоб она нас сюда ведовством своим направила? Так не бывать тому! Не видать тебе ни чешуйки! Блеснули в глазах искусницы слёзы, открыла она уста сказать что-то, да не успела. В сердцах отвернулся от неё Иван, размахнулся — да бросил скомканную шкурку прямо в очаг, где кабанчик пёкся. Повис на руке его брат Сёма всем весом, да не смог бросок сбить — то ль силёнок не хватило супротив богатыря, то ль запоздал маненько. Взвились над углями искры алые, следом колдовские зелёные искры рассыпались из-под шкуры. Взвились запоздалые встревоженные крики на три голоса: — Ваня, нет! — Стой! — Не надо! Зыркнул на Ивана брат Вася взглядом диким, отчаянным — у богатыря аж сердце захолонило да защемило… ан нет, не сердце! По всему телу хлад мёртвый, каменный прошёлся, яростный огонь в крови усмиряя да выхолаживая. Обмер Иван, сдвинуться с места не в силах, даже моргнуть не может, будто в статуй обратился. Уставился в пламя позеленевшее, отвести взор не в силах, внутри себя дивится: вон какую штуку побратим выкинул, прапрабабкин взор каменящий на себя перетянул да пробудил. А тем временем во дворе гвалт поднялся да всяческая суета. Жарка проснулась, потявкала да горящую шкуру из очага тащить схватилась за самый уголок. Рычит, а тянет, не бросает. Марья заплаканная собачонке своей помогает, то за один краешек схватится, то за другой — только успевает перехватывать да обожжённые пальцы во рту остужать. Василь искры затаптывает да ругается так, что кабы у Ивана уши не окаменели вместях с остальным телом, так в трубочки посворачивались бы. Семён нахмурился, шепчет себе под нос то ли заговоры заковыристые, то ли тоже ругательства — а с его ладоней водица родниковая даже не течёт, а струями бьёт. Сажа, угли, вода во все стороны — пока потушили шкурку, увазюкались все так, что даже у собачонки кудлатая шерсть потускнела. Запалила Марья щепочкой факелы по краям двора, а побратимы шкуру осматривают, ущерб оценивают — погорела она сильно, где дыра на дыре, где чешуя отвалилась. Многого и вовсе не хватает, золой рассыпалось. Нетронутым токмо кусок с краю остался, не больше платка девичьего. Покачал Сёма головой огорчённо. — Эх, не вовремя погорячился брат Иванушко, быть теперь беде. Батюшкино колдовство такого небрежения не простит, так что даже не знаю, какой подлянкой нам пожжённая шкурка обернётся. — Это ещё не беда, это полбеды, — добавил Василь да сокрушённо махнул рукой в сторону Ивана, — я вот тоже оплошал. Сам не знаю, как получилось. Обступили братья Ивана, давай думать да гадать, как его из плена каменного вызволить, да поскорее. И Марья-искусница рядышком, глаза прячет покрасневшие, но бает по делу: — Как по моему разумению, то ты, Василь, один из даров подгорных змеищ у побратима увёл нечаянно. Видимо, того времени, что вы под одной шкуркой проходили, хватило. И то, как вода Семёна слушалась и била из рук, ровно родник из земли, тоже оттуда… — Какая разница, откуда оно проклюнулось? Надо думать, как Ивана спасать! — перебил Семён, а Василь повесил голову. Иван попытался стиснуть зубы, рвануться навстречу побратимам — да даже и деве-искуснице, раз она тоже за него сердешно волнуется. Пожалел он уже о своих торопливых речах хулительных, да поздно. Сколько ни тужился, сколько ни пыжился, не поддаётся каменная корка, хоть ты тресни. — Так ведь получается, что ежели это его семейный дар, то он и сам должен был суметь из камня вывернуться, а не получается токмо оттого, что часть его силы вам двоим ушла. И потому вам ему помочь нужно. Иначе, коль сработает подлянка от погоревшей шкурки до того, как Иванушко раскаменеет, то в лучшем случае у меня во дворе каменный змей трёхголовый окажется… Ну да, а в худшем — камень к плоти поди ещё приживи, а не удастся, так пропадут его братья ни за чих собачий. Разгорелись глаза у Семёна, ухватился он за руку иванову каменную, прижался всем телом. Воскликнул, что, мол, чует тепло человеческое под камнем, и Василю скомандовал за другую руку взяться. Поколебался брат Вася, пробурчал: «Как бы хуже не сделалось», но послушался братца младшого. Прижался лбом к руке поднятой, ладонь горячую на грудь положил да тут же и вскрикнул: — Бьётся! Сердце бьётся! А у Ивана и впрямь в груди стучало так, что чуть-чуть бы и проломило камень. Он потянулся к побратимам снова — ну же! И тут между братьями ввинтилось мягкое да пышное (даже через камень то почуялось) девичье тело. Марья обняла его, прошептала: — Любы вы мне! Все трое любы, хоть змеями, хоть парнями, хоть кем, лишь бы были! А без вас мне и свет будет не мил, так что держитесь! Хоть какое паскудство от чар Кощеевых случится, я живот свой положу, а вас выручу! И прижалась устами сахарными к губам Ивана, да так отчаянно и сладко, что тот потянулся — и обнял молодицу в ответ, прижимая к себе и заглядывая в шалые глаза: не обиделась ли на обвинения торопливые? Примет ли его лобзания? …Приняла! По бокам к её щекам присунулись братовья, и Марьюшка оторвалась от уст Ивана, чтобы и их облобызать сердешно — да долго радость не продлилась. С почерневшего неба послышался гром, сверкнули Перуновы огни в тучах мрачных, налетел вихрь да отбросил Марьюшку прочь. Обвилась вокруг Ивана да его побратимов шкурка погорелая, сдавила так, ровно их как нитку сквозь игольное ушко протягивает, а со следующим грохотом побелело — и тут же почернело всё вокруг.