Где кончается хвост

kerosene - crystal castles (slightly slowed & a lot of reverb)

***

Дождь барабанил по панорамным окнам пентхауса, размывая ночной Сеул в бесконечную череду неоновых огней. Город внизу жил своей жизнью, но сюда, на двадцать первый этаж, не долетало ни звука. Здесь царила идеальная, стерильная тишина, нарушаемая лишь мерным гулом климат-контроля. Чимин сидел в углу огромного кожаного дивана, обхватив колени тонкими, почти фарфоровыми руками. Его пепельно-серебристые волосы, обычно уложенные модельной пышной чёлкой, сейчас были слегка влажными после душа и мягкими прядями спадали на лоб, почти закрывая выразительные, чуть раскосые глаза. Сегодня их цвет напоминал затянутое тучами зимнее небо — бледно-серый, с едва уловимой голубизной. Два пушистых ушка нервно подрагивали на макушке, улавливая малейшие нюансы звуков в квартире: скрип половиц в коридоре, щелчок выключателя. Они всегда реагировали первыми, быстрее, чем он сам осознавал присутствие хозяина. Позади него, свешиваясь с дивана, лежал длинный, белоснежный, невероятно пушистый хвост. Когда-то, в детстве, Чимин прятал его, считая помехой. Намджун же, напротив, обожал эту часть его анатомии. Он говорил, что этот мех — символ статуса, такой же, как часы Patek Philippe на его запястье или известнная картина Пабло Пикассо "Герника" на стене. Звук открывающейся входной двери заставил Чимина инстинктивно сжаться. Ушки плотно прижались к голове, превратившись в два едва заметных бугорка в серебристых волосах. Хвост нервно дернулся, прежде чем юноша усилием воли заставил его замереть. В гостиную вошел Ким Намджун. Генеральный директор одного из ведущих модельных агентств Кореи не признавал повседневную одежду. Даже в полночь, возвращаясь с затянувшегося совещания, он был облачен в идеально скроенное тёмно-синее пальто, с которого стекали капли дождя. Высокий, с широкими плечами и спокойным, лишенным всяких эмоций лицом, он источал ауру абсолютной власти. Его движения были неторопливыми, выверенными, как у хищника, уверенного, что добыча никуда не денется из его логова. Чимин медленно, словно преодолевая сопротивление воды, поднялся с дивана и поклонился. Движение вышло плавным, отточенным годами муштры. — Доброй ночи, хозяин, — голос прозвучал тихо, мелодично, но совершенно безжизненно. Намджун не ответил. Он неспешно стянул перчатки из тонкой черной кожи, не сводя глаз со своего питомца. Этот взгляд Чимин знал слишком хорошо. Тяжелый, оценивающий, он словно раздевал и препарировал одновременно. В нем не было ни капли тепла, только холодный интерес коллекционера, разглядывающего самую ценную вещь в своем собрании. — Ты снова забыл, Чимин, — произнес Намджун низким, грудным голосом. Он подошел ближе, и его крупная фигура нависла над хрупким гибридом. — Когда я вхожу, ты должен встречать меня у двери. — Простите, хозяин, — прошептал Чимин, опуская взгляд в пол. Его пухлые губы нежного розового оттенка едва заметно дрогнули. — Я… я задремал на диване. День съемок был долгим. Это была ложь. Он не спал. Он сидел и смотрел на дождь, мечтая о том, чтобы стать одной из этих капель — свободно упасть вниз и раствориться в темноте. Но правду говорить было нельзя. Правда злила Намджуна ещё больше, чем забывчивость. Намджун усмехнулся уголком рта. Он протянул руку и коснулся одного из белых ушек. Чимин вздрогнул всем телом, но не посмел отстраниться. Пальцы директора были холодными после улицы. Они бесцеремонно огладили мягкий мех, надавили на нежно-розовую серединку. — Долгий день? — задумчиво переспросил мужчина. — Ты позировал перед камерой четыре часа, Чимин. Ты стоял и изображал ангела. Это не работа. Это привилегия, которую я тебе дал. Он резко схватил его за подбородок, заставляя поднять голову. Светло-голубые, почти прозрачные глаза гибрида встретились с темными, глубокими глазами хозяина. — Ты — всего лишь гибрид, — чеканя каждое слово, произнес Намджун. Его голос был обманчиво спокойным. — Зверёк, которого я подобрал на грязных улицах. Ты умирал от голода, твой мех был серым от грязи, а рёбра торчали так, что на тебя было страшно смотреть. Я сделал из тебя… это. Он свободной рукой небрежно указал на Чимина, на его идеальную фарфоровую кожу, дорогую шелковую пижаму, на весь этот роскошный интерьер вокруг. — Я дал тебе имя, дом, карьеру. И всё, что я прошу взамен — это покорность. Разве это такая высокая цена за спасение от голодной смерти? Внутри Чимина что-то болезненно сжалось, а затем устало разжалось. Эта фраза была его личным проклятием. С того самого дня, когда двенадцатилетний подросток с пепельными волосами, дрожа от холода и слабости, впервые взял из рук этого красивого, представительного мужчины хлеб. «Это твоя плата за спасение», — проносилось в голове каждый раз, когда приходилось терпеть боль и унижение. — Это не высокая цена, хозяин, — послушно ответил Чимин заученную фразу. — Вот именно, — Намджун отпустил его подбородок и, пройдя к бару, налил себе виски. — Я сегодня в плохом расположении духа, Чимин. Сделка с японцами сорвалась. Ушки гибрида дернулись, улавливая перемену интонации. Садистские наклонности хозяина всегда обострялись в моменты его личных неудач. Чимин чувствовал это по сгустившемуся в комнате напряжению, по тому, как хищно сузились глаза Намджуна, когда тот повернулся к нему с бокалом в руке. — Иди в спальню, — коротко приказал мужчина, не оборачиваясь. Хвост Чимина бессильно мотнулся из стороны в сторону, задев ножку журнального столика. Он медленно, на ватных ногах, пошел к лестнице, ведущей на второй этаж, в хозяйскую спальню. Каждая ступенька отдавалась эхом пустоты в груди. Он поднялся в комнату, пропитанную запахом своего мучителя — дорогим парфюмом, табаком и кожей. Встал на колени возле широкой кровати, принимая «позу ожидания» — руки на бёдрах, голова опущена, ушки безвольно свисают по бокам. Оставалось только ждать, пока хозяин допьет свой виски и придет воплощать свои извращенные желания на его теле, превращая эту ночь в очередной бесконечный кошмар. Прежде чем войти в спальню, Намджун задержался в дверях. Он смотрел на коленопреклоненную фигуру с каким-то извращенным благоговением. Этот серебристый мех, эта безупречная кожа, эта покорность. Сломать уличного зверька было легко. Но превратить его в произведение искусства, которое дышит, чувствует боль и при этом продолжает смотреть на тебя своими небесно-голубыми глазами с немым обожанием пополам со страхом — вот истинное наслаждение. Он знал, что Чимин терпит всё, потому что искренне верит в свой долг. И эта сломленная преданность была самым дорогим наркотиком. Намджун поставил пустой бокал на комод. Звук стекла о дерево прозвучал как выстрел стартового пистолета. — Сегодня, мой милый зверек, — произнес он, расстегивая запонки, — мы попробуем кое-что новое. Чимин зажмурился так сильно, что перед глазами поплыли белые круги. В голове, словно мантра, билась единственная мысль: «Это твоя плата. Просто терпи. Ты должен за это заплатить». Воздух в спальне стал вязким, как сироп. Чимин, не поднимая головы, услышал, как хозяин отставил пустой бокал. Звук соприкосновения тяжелого стекла с полированным деревом комода эхом разнёсся по комнате, ударом отозвавшись где-то в солнечном сплетении. Белоснежные ушки на макушке конвульсивно дернулись, пытаясь уловить каждое последующее движение, каждый шорох ткани. Намджун неспешно расстегивал запонки. Его длинные, холеные пальцы двигались неторопливо, с той же пугающей грацией, с какой хирург готовит инструменты перед операцией. Он смотрел на коленопреклоненную фигуру сверху вниз, наслаждаясь зрелищем. Его личный гибрид, его шедевр, стоял в идеальной позе ожидания. Острые колени упирались в мягкий ворс бежевого ковра, тонкие руки сложены на аккуратных бёдрах, голова склонена так низко, что серебристые пряди волос рассыпались по лицу, открывая взору лишь беззащитный, фарфорово-белый затылок. И хвост — этот роскошный, пушистый плюмаж — бессильно вытянулся на полу, словно подбитая дичь. — Подойди, — скомандовал Намджун, опускаясь в глубокое кожаное кресло, стоящее в изножье кровати. Он закинул ногу на ногу и откинулся на спинку, всем своим видом показывая, что представление сейчас начнется. — На четвереньках, Чимин. Ты знаешь, я не люблю, когда мой зверек ходит на двух ногах в спальне. Щеки Чимина залил стыдливый, болезненный румянец, такой заметный на его почти прозрачной коже. Ни слова не говоря, он опустил ладони на пол и медленно, покачивая бёдрами, пополз к креслу. Шелковая пижама — небесно-голубой комплект, который Намджун лично выбрал, чтобы он сочетался с цветом его глаз, — скользила по телу, задираясь на пояснице. Ткань натянулась на бёдрах, подчеркивая их мягкую, почти девичью округлость. С каждым движением позвоночник изгибался волной, а пушистый хвост нервно подрагивал, выдавая истинные чувства, которые он так старательно прятал за маской покорности. Когда он дополз до кресла, Намджун, не меняя позы, вытянул ногу и носком дорогой туфли приподнял его подбородок, заставляя запрокинуть голову. Светло-голубые, подернутые влажной дымкой глаза встретились с темными, почти черными от расширенных зрачков глазами хозяина. Намджун смотрел на него, как на десерт перед ужином — с голодным предвкушением и легкой брезгливостью. — Разденься, — бросил он, убирая ногу. — Медленно. Я хочу видеть, как ты обнажаешь то, что принадлежит мне. Чимин поднялся с колен. Его движения были плавными, но лишенными всякой личной воли. Он расстегнул верхнюю пуговицу пижамной рубашки, затем вторую. Тонкая ткань разошлась, открывая ключицы — острые, изящные, с голубоватыми прожилками вен под бледной кожей. Ещё одна пуговица — и показалась его грудь: плоская, с бледно-розовыми, почти коралловыми сосками, которые тут же сжались и затвердели от прохладного воздуха. Намджун следил за каждой деталью, за каждым милиметром открывающейся плоти с жадностью коллекционера. Когда рубашка упала на пол, Чимин взялся за резинку брюк, стянул их вниз и аккуратно переступил через шелковую лужицу ткани. Теперь он стоял полностью обнаженным, если не считать мягких песцовых ушек и длинного белого хвоста, который он инстинктивно попытался обернуть вокруг бедра, чтобы хоть как-то прикрыться. — Не прячь, — резко одернул его Намджун. — Хвост. Положи его на пол, как положено. Чимин подчинился, и хвост тут же распластался по ковру пушистым веером. Кончик его нервно подрагивал, выдавая внутреннюю дрожь, которую сам юноша старательно подавлял. Намджун поднялся с кресла. Вблизи разница в их комплекции казалась почти карикатурной: он — высокий, широкоплечий, всё ещё полностью одетый в строгий костюм, и Чимин — миниатюрный, хрупкий, словно фарфоровая кукла, полностью обнаженный и беззащитный. Мужчина обошел его по кругу, как скульптор оценивает свое творение. Остановился за его спиной. Чимин услышал характерный звук расстегиваемой ширинки за секунду до того, как горячая, тяжелая ладонь легла ему на поясницу, надавливая вперед. Его тело согнулось само собой; инстинкты и годы муштры сработали быстрее разума. Он уперся ладонями в край кровати, прогнулся в спине, приподнимая ягодицы. — Умница, — выдохнул Намджун ему в затылок. Его пальцы прошлись по нежной коже, огладили ягодицы — две аккуратные, тугие полусферы, которые, казалось, были созданы исключительно для его ладоней. Он раздвинул их большими пальцами, обнажая то, что хотел видеть. Чимин зажмурился, уткнувшись лбом в прохладное покрывало. Он знал, что последует дальше, но тело всё равно предательски вздрогнуло, когда он ощутил прикосновение холодной, скользкой субстанции. Намджун щедро выдавил смазку из тюбика прямо на него, не заботясь о том, чтобы согреть её в пальцах. — Сегодня без подготовки, — произнес мужчина голосом, в котором прорезались хриплые, садистские нотки. — Посмотрим, насколько хорошо ты усвоил уроки. Первый толчок был грубым и глубоким. Чимин задохнулся от боли, которая пронзила его внутренности раскаленной спицей. Его тело мгновенно напряглось, пытаясь отторгнуть вторжение, но Намджун держал его за бедра мертвой хваткой, вдалбливаясь внутрь без капли жалости. Сопротивление тугих мышц, влажных от смазки, но нерастянутых, неготовых, казалось, только раззадоривало его. Он входил до самого основания, прижимаясь пахом к ягодицам Чимина, наслаждаясь тем, как тот дрожит, как его хвост заметался по ковру, как из приоткрытых пухлых губ вырвался первый, с трудом сдерживаемый стон боли. — Тише, — рыкнул Намджун, сжимая его пепельно-серебристые волосы. Он дернул голову Чимина назад, выгибая шею в неестественный, болезненный изгиб. — Я не разрешал тебе издавать звуки. Каждый последующий толчок был резче предыдущего. Намджун брал его в жёстком, животном ритме — без нежности, без пауз. Звук соприкосновения тел — влажные, шлепающие удары — заполнил комнату. Кровать ритмично скрипела в такт его движениям. Чимин вцепился пальцами в смятое покрывало, побелевшие костяшки выделялись на фоне темной ткани. Он пытался дышать через нос, пытался расслабить сведённые болью мышцы, но у него ничего не выходило. Внутренности горели огнем, по внутренней стороне бедра уже скатилась одна-единственная, предательская капля крови, разбавленной смазкой. — Ты чувствуешь? — низкий шёпот Намджуна раздался у самого его ушка. Мужчина наклонился, не прекращая вбиваться в его тело, и прикусил край нежного, розового ушка песца, того самого, с пушистой белой шерсткой и бархатной сердцевиной. Чимин взвизгнул — тонко, по-звериному. — Ты чувствуешь, как я заполняю тебя? Это твоё предназначение, Чимин. Ты — мой. Твоё тело создано для того, чтобы принимать меня. Свободной рукой он обхватил горло гибрида. Не сжимал до удушья, но давил достаточно сильно, чтобы перекрыть нормальный ток крови, чтобы перед глазами у Чимина заплясали искры. Хвост на полу заметался в агонии, колотя по ковру. Паника захлестнула юношу, рефлексы дикого зверя, выживавшего когда-то на улице, включились на полную. Но он не сопротивлялся. Он знал, что если укусит или поцарапает — наказание будет в стократ хуже. — Я… заплачу… — прохрипел он едва слышно, когда хватка на горле чуть ослабла. Это была его мантра, его якорь. — Я заплачу за спасение. Хозяин… спасибо, что спасли меня… Намджун издал короткий, жестокий смешок. Ему нравилась эта формулировка. Нравилось, что парень сам себя убеждает в этом. Он резко вышел, переворачивая легкое, как пушинка, тело на спину, закинул стройные ноги Чимина себе на плечи и вошёл снова — лицом к лицу. Эта поза была для Чимина самой мучительной. Теперь он не мог спрятаться, не мог уткнуться в матрас, пережидая боль. Он вынужден был смотреть в эти темные, пьяные от власти глаза. Намджун нависал над ним — огромный, полностью одетый, грубая ткань пиджака терлась о нежную внутреннюю поверхность бёдер Чимина, оставляя красные следы. Мужчина вбивался глубоко, почти жестоко, намеренно задевая болезненные, ещё не привыкшие к вторжению точки. Слезы беззвучно катились из уголков светло-серых глаз Чимина. — Плачь, — выдохнул Намджун, наклоняясь и слизывая соленую дорожку с его виска. — Ты такой красивый, когда плачешь. Как сломанный ангел. Его темп ускорился, стал рваным, почти звериным. Он практически вдавливал Чимина в матрас, чужое тело прогибалось под ним, принимая каждое безжалостное проникновение. Намджун поймал губами его приоткрытый рот, жестко, кусая пухлые розовые губы до привкуса железа. Его язык не ласкал — он насиловал рот так же грубо, как и нижние отверстие. С громким, утробным стоном, больше похожим на рык, Намджун излился в него. Горячая, пульсирующая волна заполнила и без того растерзанное тело Чимина. Мужчина замер на несколько секунд, всё ещё находясь глубоко внутри, тяжело дыша. Потом резко вышел. Звук был влажным, пошлым и унизительным. Чимин лежал, не двигаясь, безучастно глядя в потолок. Смазка и сперма, смешанные с крошечными прожилками крови, стекали по его бедрам, пачкая дорогой шелк покрывала. Его тело всё ещё подрагивало в остаточной конвульсии. Одно ушко было влажным от слез и укуса, другое нервно подергивалось. Намджун встал с кровати, поправил брюки, приводя одежду в идеальный порядок. Он достал платок из нагрудного кармана и тщательно вытер пальцы. Ни одна капля влаги не должна была остаться на его руках. — Приведи себя в порядок и возвращайся в свою комнату, — бросил он через плечо, направляясь к двери. Его голос был спокойным и деловым, словно он только что провел скучную конференц-связь, а не насиловал живое существо до крови. — Завтра у тебя фотосессия с Vogue Korea. Если увижу следы усталости на лице — будешь наказан. Ты знаешь, что качество твоей работы — это то, за что я тебя держу. Дверь за ним закрылась с мягким, почти бесшумным щелчком дорогой фурнитуры. Чимин остался один. Он медленно, превозмогая жгучую боль внизу живота, перевернулся на бок и свернулся калачиком, подтянув колени к груди, насколько позволяли саднящие внутренние повреждения. Его пушистый длинный хвост инстинктивно обернулся вокруг тела, словно пытаясь защитить. Он уткнулся носом в мех, пахнущий домом, безопасностью и чем-то родным. Но безопасности не было. И дома не было. Была только золотая клетка, которую он сам называл платой за спасение от голодной смерти. «Ты должен терпеть, Чимин, — прошелестело в голове. — Он спас тебя. Ты принадлежишь ему. Ты — никто без него». Он тихонько, чтобы никто не услышал, заскулил тоненько в свой хвост, как раненый зверёк, которым он по сути и был. А за панорамными окнами Сеул сиял миллионами огней, абсолютно равнодушный к его боли.