Как влюбить в себя Бога по ту сторону экрана?

Благоговение этого вожделения длится не минуты, не часы, а кажется тянется целую вечность. Перед Фёдором пожалуй единственное, чем он не мог позволить себе обладать полностью — в этом мире можно было купить за деньги, кажется, всё, но не Ивана. Ведь он даже будучи пьяным, раскрасневшимся и тяжко дышащим казался таким нежным, недоступным, чертовски манящим. Нежно-голубые волосы словно волны молодой молочной реки «текут» по его шее, спускаясь к тонким, резным плечам, слегка окутывая их собой, растягиваясь по спине и пропадая где-то чуть ниже талии. — Восхитителен, как этот вечер. — со срывом голоса в медленный, мужской стон, проговаривает Фёдор, убирая прядь волос за ухо, рьяно, рывком касаясь кончиком носа чужих, но таких желанных волос. Бизнесмен тянет к себе, за талию прижимая Ивана, который уже под действием горячительного постепенно терял рассудок, оставляя контроль над разумом и той самой частью, которую не хотел показывать начальнику. Ему хотелось, чтобы все было «чисто». Именно так, каким он пытался быть для остальных в реальной жизни, а не отдаваясь той животной страсти, которую демонстрировал на своих стримах. Однако таким моментам прежде надо было хотя бы вопросом прозвучать, между двух, ныне крайне возбуждённых персон. Фёдор желал именно того, кого увидел тогда на экране ноутбука. Ему было, по большей части, все равно, какой робостью располагает Иван на деле, чего он хочет. Но все это происходило настолько на подсознательном уровне, что каждый нажим пальцами на талию напротив сидящего казался естественно правильным. Брюнет проводит носом по тонкой шее, оставляя слабый укус на плече. Как же сильно хотелось обозначить не столько себе, сколько самому Ивану то, чем они сейчас будут заниматься и оставить о себе следы, в качестве памяти до следующего раза.. — Медленнее.. — словно мёдом тянет фразу Иван, закидывая голову назад, возбуждённо вздыхая. Его голова на пределе. И Фёдор слушается. Пронзительно тихо, некоторым образом даже предательски, начинает лапать юношу, варварским образом скользя рукой под одежду, к бедру, оттягивая пальцами нежную кожу, выбивая уже от этого возбуждённый стон подчинённого. Он в его власти. Это чертовски сильно пьянит, хуже, чем алкоголь.. ведь эту власть хочется усиливать в геометрической прогрессии. Снова укус. Более болезненный, неожиданный, но уже будто бы родной. Опаляет кожу как раскалённым металлом и Иван закатывает глаза, тихо издавая неясный, сдавленный звук, рукой прикрывая губы. Будь он девушкой - давно бы тек как самая настоящая жрица любви, хотя, его нынешнее состояние, пожалуй, от этого определения сейчас мало чем отличается. И наконец сдают нервы. Гончаров, пьянённый раскрепощённым алкоголем начальником толкает Фёдора на постель, кусая себя за нижнюю губу. Терпеть он больше не в состоянии. В мгновение Ока Иван оказывается на паховой области Достоевского, наклоняясь к его губам, слишком грациозно выгибая талию, от чего бизнесмен жалеет, что сбоку нет большого зеркала. Счастью своему не верит, настолько хотелось ему этой минуты. — Ваня.. — выдыхая в лицо юноши начинает мужчина, укладывая на ягодицу свою ладонь, сжимая — я не буду сдерживаться, ты же это понимаешь? Такая декламация была необходимостью. — Понимаю-ю.. — тянет светловолосый, быстро кивая, а после сдавленно вскрикивает, ощущая как его за затылок притягивают к себе, буквально впиваясь в губы, кусая нижнюю до состояния раны. Фёдор был настоящим голодающим. Возможно, недавнее расставание так далось ему, либо же действительный фанатизм по стримеру. Он резко хватал юношу, пахом прямо прокатываясь меж его ягодиц. У бизнесмена тоже сдавали нервы. В моменте, слова стали излишни. Просто потеряли надобность. Горячее дыхание Достоевского обжигало нежную кожу стримера, давя на него собственным возбуждением. Фёдор меняет их местами, начиная вжимать Ивана в кровать носом, рывком стягивая лишнюю одежду с подчинённого, рукой давя на его лопатки, запрещая подниматься, а сам опускается вниз, кусая куда-то за бедро, за поясницу. Оставляет свои следы везде, где может, будто бы страшась, что Гончаров забудет. Но как бы то ни было, Ваня бы, вероятно, предпочёл лишится всех воспоминаний, кроме воспоминаний об этой ночи. Фёдор поднимается выше, но уже выцеловывая каждый сантиметр тела, не желая смотреть на лицо Ивана. Перед ним стример. Не Гончаров. И это восхитительное чувство обладания самым желанным невероятно сносит голову, заставляя переходить на замашки насилия. А именно пытается войти, не растягивая. Ваня готовился, будто бы предполагал, что так будет. Но все же, надеялся сначала ощутить пальцы своего господина, прежде чем принять его полностью. И полностью «пролетает» с этой концепцией. — М-мгрх!. — вырывается с губ стримера, который закидывает голову назад, прижимаясь макушкой к подбородку нависающего над ним Фёдора, который поставил его почти что раком, удерживая за бёдра, надавливая собой и своим половым органом на Ивана. Но Достоевский, кажется, и этого стона не слышал, хотя он был сигналом сбавить обороты. Сейчас удовольствие получает он. И кажется, никто кроме него.. — Г-господин-.. — стоило успеть сказать Ивану, и тормоза у Фёдора, кажется, оторвало совсем. Делец хотел лишь попросить быть медленнее и менее настойчивее, но, у его господина были другие планы. Фёдор разводит чужие бёдра немного в стороны, для собственного удобства, после начиная входить почти до конца, вбиваясь в ягодицы партнёра по сексу своими бёдрами, почему-то постоянно отворачивая от себя его голову, словно не желая видеть. Иван прогибается, выстанывая, скуля и закатывая глаза. Он восхищён темпом, но, никак не выкидывает из головы то, что начальник почему-то не хочет смотреть ему в глаза. Фёдор приподнимает подчинённого, грудной клеткой прижимая его к своему торсу, заставляя занять полусидячее, раздвинув ноги, согнутые в коленях, вторую руку укладывая на боковину талии, сильно её сжимая. — О боже.. — саднит Достоевский, по звукам, кажется, даже пытаясь не стонать от удовольствия, самодовольно закидывая голову немного назад, когда снизу начинают все сильнее доносится хлюпанья, из-за увеличивающегося темпа. Комментировать дальше и не требуется. Бизнесмен набирает какой-то не реальный темп, руководствуясь собственными желаниями. Впредь он настолько хорошо, пожалуй, не старался, ибо не встречалось того человека, ради которого стоило так отбивать бёдрами о ягодицы «чечётку». Игнорирует, кажется, вообще всё, кроме собственного занятия, даже шипение под собой и жалобные ухваты пальцами о постель, которую Иван чуть ли не рвёт, закатывая глаза. Ему, как порноактёру, такое виделось только в воображении, особенно с начальником.. и всё же.. и всё же.. — Не поворачивай голову. — чуть ли не прорыкивает Достоевский, за волосы оттягивая Ивана немного назад, заставляя сильнее выгнуться под собой. Быть поддатливее. Он не хочет видеть его лица? Почему? Неужели начальника действительно интересовало только его тело? Только тело, значит... *** Опуская уставший, туманный взгляд куда-то в глубь комнаты, Гончаров старается отдышаться. Поясница немного ноет после таких мероприятий, как и задница в целом тоже. Рядом Фёдор. Полностью восстановивший дыхание, совершенно непринуждённо приобнимающий за талию, уткнув себе в шею носом. — Тебе понравилось? — с таким самодовольством спрашивает Достоевский, что к горлу аж подступает ком чего-то непонятного. То ли словестной рвоты, то ли блокировки любого звука. И Ивану хочется то ли орать, то ли вовсе подняться и молча дискредитироваться домой. Он ни разу не попадал в подобные ситуации, поэтому был обделён пониманием примерного сценария действий. Поэтому смог выдавить из себя только одно слово. — Неплохо.. — тихо проговаривает Гончаров, закрывая свои замечательные голубые глаза. И у Достоевского от этого "неплохо" аж дыхание сперает. Неплохо значит? Просто «неплохо» ? Теперь очень многое хотелось сказать подчинённому. В момент бизнесмена захлестнула настоящая неприязнь и злоба. А все потому, что события снова складывались не так, как он это себе представлял. — Может, потому что такому как ты интереснее заниматься самотрахом на камеру с тысячной аудиторией? — очень хотелось произнести в слух, но Фёдор сдержался. Не без тяжб, но смолчал. Ответ Гончарова остался без комментариев. Бизнесмен просто прижал светловолосого ближе к себе, немного надавив рукой на его излюбленную Фёдором талию. Достоевский в целом почти постоянно думал раз в десять больше, чем озвучивал. Остальное их времяпровождение было окольцовано сонным безмятежьем, впоследствии и совместным сном. Утром Иван ушел даже раньше, чем проснулся его начальник, который, кажется, и не был против. Ибо Гончаров не удостоился даже сообщения с очень "интимным содержанием" — «С добрым утром».