Фотосессия

      Красный свет фотолаборатории всегда действовал на Гарри успокаивающе. Это было его убежище, где время замедляло свой бег, а реальность приобретала чёткие, монохромные контуры. Но только не сегодня. Сегодня едкий запах химикатов казался удушливым, а тишину нарушал лишь бешеный стук его собственного сердца.       Было четыре часа утра. За окном студии нудно моросил лондонский дождь, барабаня по жестяному карнизу, словно отсчитывая секунды чужой бессонницы. Гарри стоял над ванночкой с проявителем, вооружившись пластиковыми щипцами, и неотрывно смотрел, как на белой глянцевой бумаге медленно проступают тени.       Сначала появились контуры: линия плеч, поднятый воротник пальто. Затем, словно призраки из тумана, проступили черты лица. Высокие, режущие скулы. Прямой нос. И, наконец, глаза. Даже на чёрно-белом снимке взгляд Тома Реддла казался пронзительным, обжигающим холодом и каким-то тёмным, пугающим интеллектом.       Гарри сглотнул, чувствуя, как пересохло в горле. Он аккуратно перенёс снимок в стоп-ванну, а затем в фиксаж. Его руки слегка дрожали.       Сцена в студии, произошедшая несколько часов назад, крутилась в голове заезженной пластинкой. Стоило Гарри закрыть глаза, как на внутренней стороне век вспыхивало видение: бледная, идеальная кожа, рельеф мышц, изящная линия бедра, и эта властная, расслабленная поза на его старом диване.       Гарри с силой потёр лицо руками, едва не сбив очки.       — Идиот, — прошептал он в красную пустоту комнаты. — Какой же ты идиот, Поттер.       Его реакция была непростительно непрофессиональной, но проблема заключалась в том, что в тот момент он перестал быть фотографом. Он стал просто мужчиной, которого сбило с ног чистым, концентрированным желанием. Гарри не был монахом, у него были отношения, были интрижки на одну ночь, но никто и никогда не вызывал у него такой первобытной, парализующей реакции.       Даже сейчас, стоя в холодной лаборатории, Гарри чувствовал, как внизу живота сворачивается тугой, горячий узел, а джинсы становятся тесными от одного только воспоминания о тёмных волосках, спускающихся дорожкой вниз по животу Реддла. Гарри тихо застонал, опираясь ладонями о край стола и опуская голову. Ему нужно было взять себя в руки. Том Реддл был его моделью, объектом искусства, а не ожившей фантазией. Но как, черт возьми, смотреть в эти глаза через объектив, зная, что скрывается под одеждой?       Оставив снимок промываться, Гарри вышел из лаборатории. Спать не имело смысла. Накинув куртку и взяв зонт, он вышел на улицу, решив, что только крепкий кофе сможет вернуть ему рассудок.       Кофейня Рона Уизли, носившая гордое и немного нелепое название «Рыцарь кубков», находилась в Сохо. Это было уютное, пропахшее корицей, свежей выпечкой и крепкой арабикой место с кирпичными стенами и разномастной мебелью, которую Рон скупал на блошиных рынках.       Когда Гарри толкнул стеклянную дверь, звякнул медный колокольчик. Кофейня только открылась, и посетителей почти не было. За стойкой стоял сам Рон — высокий, рыжеволосый, с веснушчатым лицом и неизменной доброй улыбкой. Он протирал чашки, напевая что-то себе под нос. За угловым столиком, заваленным распечатками и блокнотами, сидела Гермиона — девушка Рона и, по совместительству, самый въедливый независимый журналист в Лондоне. Её густые каштановые волосы были собраны в небрежный пучок, а пальцы с невероятной скоростью стучали по клавиатуре ноутбука.       — Гарри! — Рон поднял глаза и тут же нахмурился. — Дружище, ты выглядишь так, будто тебя переехал двухэтажный автобус. Дважды.       — Мне нужен эспрессо. Тройной. Желательно прямо в вену, — пробормотал Гарри, стягивая мокрую куртку и плюхаясь на высокий барный стул.       Гермиона оторвалась от экрана и посмотрела на друга поверх монитора. Её карие глаза мгновенно просканировали состояние Гарри: бледность, тени под глазами, нервно подрагивающие пальцы.       — Бессонница? — констатировала она, подходя к стойке и целуя Рона в щёку. — Или творческий кризис?       Рон поставил перед Гарри чашку с густым, чёрным как смоль кофе. Гарри сделал глоток, обжигая язык, но благодарно прикрывая глаза. Горечь немного прояснила мысли.       — Хуже. Творческая катастрофа, смешанная с полным провалом коммуникации, — Гарри вздохнул, обхватив чашку обеими руками. — Я вчера нашёл идеальную модель. Парня на улице. Лицо — просто античный бог, харизма такая, что сшибает с ног. Я предложил ему съёмку. Сказал, что заплачу по стандартной ставке.       — И? Он оказался серийным убийцей? — заинтересованно спросила Гермиона, опираясь локтями о стойку. В её мире журналистских расследований серийные убийцы встречались чаще, чем идеальные модели.       — Нет. Он оказался… — Гарри запнулся, чувствуя, как предательский румянец снова ползёт по шее. — Он оказался абсолютно голым на моём диване, когда я вернулся из проявочной с нужным объективом.       Рон поперхнулся воздухом и выронил полотенце.       — Погоди, что? — переспросил он, вытирая слезящиеся глаза. — Он разделся? Зачем?       — Потому что он решил, что я предлагаю ему… эту самую работу, — Гарри спрятал лицо в ладонях. — Понимаете? «Персональная сессия», «я заплачу». Он подумал, что я снимаю эскорт, или вообще… покупаю его на вечер. И самое ужасное, ребята, я так растерялся, что начал кричать на него, чтобы он оделся, покраснел как школьник и сбежал в угол!       — Дьявол, Гарри! — Рон расхохотался. Громко, раскатисто, привлекая внимание единственного посетителя у окна. — Ты, великий фотограф, испугался голого мужика?       — Я не испугался! — возмутился Гарри, хотя внутри понимал, что Рон не так уж далек от истины. Испугался он не Тома, а себя. — Это было неожиданно! Я настраивался на портрет, на психологизм, а тут…       — А тут психологизм предстал во всей красе, — ехидно заметила Гермиона, пряча улыбку. Она внимательно посмотрела на Гарри. — Но ты ведь не просто испугался, Гарри. Ты смущён, и ты не спал всю ночь. Дай угадаю: античный бог оказался дьявольски хорош собой не только лицом?       Гарри поперхнулся кофе. Гермиона всегда била в самую точку.       — Он… эстетически безупречен, — выдавил Гарри, стараясь звучать как искусствовед, хотя голос предательски дрогнул. — Но это не отменяет того факта, что я повёл себя как идиот. Я обидел его. Он смотрел на меня так, будто я слизь на подошве его ботинка.       — Ну, если он согласился раздеться за деньги, значит, ему очень нужны эти деньги, — практично заметила Гермиона, её мозг уже анализировал социальную подоплёку. — А гордые люди ненавидят, когда их унизительное положение становится очевидным, да ещё и по ошибке. Если хочешь вернуть его как модель, тебе придётся извиняться. И очень аккуратно.       — Я знаю, — Гарри провёл рукой по волосам, окончательно их взлохматив. — Я просто… не уверен, смогу ли я теперь смотреть на него через объектив и не думать о том, что видел.       — Справишься, приятель, — Рон, отсмеявшись, сочувственно похлопал друга по плечу. — В конце концов, ты художник. Представь, что он — статуя Давида.       Гарри мрачно усмехнулся. Статуя Давида не смотрела на него тёмными, насмешливыми глазами, от которых по позвоночнику бежали мурашки, а кровь приливала к паху. Статуя Давида не сводила его с ума.       В другом конце Лондона, в убогой квартирке на окраине Ист-Энда, где обои отходили от стен из-за постоянной сырости, Том Реддл смотрел на своё отражение в треснутом зеркале над раковиной.       Он спал всего пару часов. Ночью в соседней квартире снова скандалили, а холод от тонкого одеяла пробирал до костей. Том умыл лицо ледяной водой — горячей здесь не было уже три дня — и аккуратно причесал тёмные волосы. Даже в этих трущобах он выглядел так, словно сошёл со страниц модного журнала. Это был его щит, его броня против мира, который пытался стереть его в порошок.       Сегодня ему предстояла встреча, которая вызывала у него почти физическую тошноту, но отменить её он не мог.       Через час Том переступил порог закрытого джентльменского клуба в Мейфэре. Здесь пахло полированным деревом, дорогими сигарами и старыми деньгами. Том ненавидел этот запах. Он пах властью, которой у него пока не было.       Абраксас Малфой сидел в глубоком кожаном кресле у камина, небрежно закинув ногу на ногу. На нём был сшитый на заказ серебристо-серый костюм, а платиновые волосы были идеально уложены. Он потягивал утренний мартини с таким видом, будто владел всем миром. Возможно, так оно и было — семья Малфоев владела половиной недвижимости в этом районе.       — Томми! — Абраксас растянул тонкие губы в улыбке, в которой не было ни капли тепла, лишь снисходительность. — Пунктуален, как всегда. Присаживайся. Выпьешь?       — Нет, — Том сел в кресло напротив, сохраняя идеально прямую осанку. Он не собирался пить за счёт Малфоя. — Ты сказал, у тебя есть ко мне дело. Я слушаю.       — Твоя прямолинейность очаровательна, Реддл, — Абраксас тихо рассмеялся, звякнув льдом в бокале. — Но порой так утомляет. Я слышал, тебя вышвырнули из архива? Какая жалость. Такой блестящий ум, и вынужден перебирать пыльные бумажки за копейки.       Том почувствовал, как внутри закипает ярость, но его лицо осталось бесстрастным, словно высеченным из мрамора.       — Это временные трудности, Абраксас. Мои интеллектуальные способности найдут более достойное применение. Переходи к сути.       — Суть в том, Том, что ты тонешь, — Малфой подался вперед, его бледно-серые глаза сузились. — Твой лендлорд оборвал мне телефон — ты указал меня как поручителя, помнишь? Если ты не заплатишь ему до пятницы, окажешься на улице. А на улице с такой внешностью… — Абраксас позволил своему взгляду сально скользнуть по лицу и шее Тома. — Опасно.       Том сцепил пальцы в замок так сильно, что костяшки побелели. Он знал, к чему клонит Малфой. Это происходило не впервые.       — У меня есть знакомый, — продолжил Абраксас бархатным голосом, понизив тон. — Лорд Селвин. Он коллекционер. Искусство, антиквариат… красивые люди. Он устраивает закрытый ужин в эти выходные. Ему нужен сопровождающий. Исключительно для бесед об искусстве и сопровождения за столом, разумеется. Он щедро платит. Очень щедро. Это решило бы твои проблемы на полгода вперед, Томми. И, кто знает, может, лорд Селвин захотел бы стать твоим покровителем. Оплатить твоё дальнейшее обучение…       Внутри Тома всё сжалось от омерзения. «Сопровождающий». «Покровитель». Красивые слова для грязной сути. Малфой предлагал ему стать дорогой эскорт-игрушкой для стареющего извращенца из высшего общества. И самое унизительное было то, что Абраксас знал, насколько Том нуждается в деньгах, и наслаждался его беспомощностью.       Внезапно перед мысленным взором Тома возникло лицо Гарри Поттера. Его покрасневшие щёки, растерянно распахнутые зелёные глаза за стёклами очков, то, как он отвернулся, защищая своё нелепое достоинство и достоинство Тома. Поттер тоже предлагал ему деньги. Но Поттер был честен в своём смущении. Поттер не пытался его купить, он действительно видел в нём искусство.       И эта разница между холодным, расчётливым унижением от Малфоя и горячей, живой искренностью Поттера вдруг стала для Тома спасательным кругом.       Реддл медленно поднялся. Его взгляд был темнее ночного неба, а голос звучал как лёд, трескающийся на замёрзшем озере.       — Передай лорду Селвину, что мои вечера заняты, Абраксас. Я нашёл… другую подработку. Моделью у одного фотографа. Искусство, знаешь ли, требует полного погружения.       — Моделью? — Улыбка Малфоя дрогнула и сползла с лица. В его глазах мелькнуло раздражение. — Ты? Не смеши меня, Реддл. Кто тебе будет платить столько, чтобы покрыть твои долги?       — Это не твоя забота, — холодно отрезал Том, разворачиваясь к выходу. — Я решу свои проблемы с лендлордом до пятницы. И вычеркни меня из списка своих попечителей. Я больше не нуждаюсь в твоей «помощи».       Выйдя из клуба под дождь, Том глубоко вдохнул влажный воздух, пытаясь смыть с себя липкое чувство унижения. Он сжёг мосты. У него не было денег, но у него был номер взъерошенного фотографа, который отреагировал на его голое тело так, словно увидел божество.       Том достал из кармана пальто дешёвый, потёртый телефон. Он нашёл в контактах номер с визитки, которую вчера так пренебрежительно сунул в карман. Большим пальцем он быстро набрал сообщение, его губы изогнулись в предвкушающей, немного жестокой усмешке. Ему нужно было перехватить инициативу. Заставить Поттера нервничать ещё больше.       «Надеюсь, мистер Поттер, вы оправились от вчерашнего потрясения. Мое предложение всё ещё в силе. Если, конечно, вы уверены, что ваши руки больше не будут дрожать, когда вы держите камеру. Т.Р.»       Он нажал «Отправить» и, впервые за несколько дней, почувствовал, как в груди разгорается искра настоящего, живого азарта.       Гарри сидел в студии, пытаясь отсортировать кадры с прошлой недели, когда его телефон завибрировал на столе. Он взял аппарат, и его сердце ухнуло куда-то в район желудка, когда он увидел инициалы на экране. Он дважды перечитал сообщение.       Слова сочились сарказмом и скрытым вызовом. Том Реддл играл с ним. Он знал, какое впечатление произвёл, он знал, что Гарри был обескуражен и взволнован, и теперь он безжалостно бил в эту точку, дёргая за ниточки.       Гарри откинулся на спинку кресла, кусая губу. Злость, смущение и то самое тягучее, тёмное возбуждение, которое он пытался утопить в утреннем кофе, снова подняли голову.       «Ах ты засранец», — подумал Гарри, но на его лице помимо воли расцвела улыбка. Гордость, о которой так часто шутил его отец, не позволяла ему отступить перед вызовом. Он начал набирать ответ, стирая и переписывая его несколько раз, пока не добился нужного тона — лёгкого, профессионального, но с долей ответной иронии.       «Мои руки тверды как скала, Том. Съёмка сегодня в 20:00. Приходи. И, ради всего святого, на этот раз оставь одежду на себе. По крайней мере, пока я не попрошу об обратном. Г.П.»       Отправив сообщение, Гарри шумно выдохнул и бросил телефон на стол. Он прошелся по студии, чувствуя, как адреналин бурлит в крови. Последняя фраза была рискованной. Это был флирт, провокация, шаг за черту безопасного профессионализма. Но Гарри не мог удержаться.       Телефон снова пискнул почти мгновенно. Гарри бросился к столу.       «Обещать не могу, мистер Поттер. В 20:00. Не опаздывайте в собственную студию.»       Гарри тихо рассмеялся, чувствуя, как по телу разливается жар. Предстоящий вечер обещал быть долгим, напряжённым и невероятно сложным.       Он начал готовить студию. На этот раз он выбрал другой фон — глубокий, угольно-чёрный бархат, который должен был контрастировать с бледной кожей Тома. Он установил жёсткий свет, который подчеркнёт скульптурность его лица и тени впалых щёк.       В это же время в своей холодной квартире Том Реддл смотрел на экран старенького телефона.       «Пока я не попрошу об обратном».       Том провёл языком по пересохшим губам. Поттер оказался не таким уж простаком. Под этой взъерошенной, нелепой оболочкой скрывался стержень, и этот стержень чертовски заводил.       Том подошёл к своему скудному гардеробу. Он выбрал чёрную водолазку, которая плотно облегала торс, подчёркивая каждый мускул, и тёмные брюки. Если Поттер хочет видеть его одетым, он получит его одетым. Но Том сделает так, что фотограф будет мечтать о том моменте, когда он снова разденется.