Ветер

Морис не спал. Сидел на кровати, скинув куртку на спинку стула, и смотрел в потолок. Рядом на тумбочке стоял остывший кофе — второй за ночь, такой же пластиковый, как вчера, такой же дрянной. Морис потёр лицо ладонями, щетина колола пальцы. В голове — каша из ветра, золотого света и одного короткого, почти несмелого движения губ, от которого у него до сих пор звенело где-то под рёбрами. — Ты крейзанутый, Квителашвили, — он встал, прошёлся по ковру босиком. Остановился у окна. За стеклом — те же серые волны Амурского залива, что и вчера. Морис закрыл глаза и увидел маленького пацана. Ему самому было восемнадцать с копейками — он уже считался «опытным», катался во взрослой сборной, набирался наглости и синяков после падений. И на каких-то сборах в Новогорске впервые заметил тощего, большеглазого, нагловатого мальчишку. Огромная фамилия — Гуменник — висела на нём, как пальто с чужого плеча. Морису тогда показалось: лет двенадцать, не больше. Смотрит на старших исподлобья, но катается… Чёрт, катается так, что челюсть отвисает. — Кто это? — спросил он тогда у кого-то из тренеров. — Гуменник. Вундеркинд. Ему тринадцать, а он уже четверные пробует… — Морис тогда пожал плечами. Ещё один. Много их, вундеркиндов. К двадцати пяти перегорят, как спички. Но почему-то запомнил. Запомнил, как мальчишка выезжал с четверного тулупа — с таким лицом, будто только что подписал договор с дьяволом. Без улыбки. С чистым, белым огнём в глазах. Они пересекались на турнирах. Редко. Морис взрослый, Петя тоже взрослел медленно. Из тощего пацана превратился в юношу — всё ещё серьёзного, всё ещё молчаливого. «Железный Гуменник», как шептались в провинциальных СМИ. Потому что не ломался. Падал, вставал, делал вид, что не больно. — Ты такой… правильный, — бросил он однажды Пете в раздевалке после проката накануне своей Олимпиады. Не злился и не хотел обидеть. — Не надоело? Петя тогда посмотрел на него. Прищурился. И сказал тихо, так, что никто больше не услышал: — А тебе не надоело улыбаться, когда судьи тебя грабят? Морис тогда засмеялся. И впервые подумал: «Он не железный. Он просто хороший актёр». А потом прошло странно много лет, и наступила новая Олимпиада. Милан. Морис смотрел те короткие программы из дома, сжимая в ладони кружку с чаем. И видел, как Гуменник — уже взрослый, уже с выжженными глазами — катает «Онегина». Спина — струна. Руки — как крылья подбитой птицы великолепной, другой, загадочной птицы. И оценки, которые падают, падают. Шестое место. Он почти сразу выключил телевизор и просидел в темноте полчаса, вспомнил свои неудачи и травмы. Сердце сжалось. Потому что знал это чувство. Потому что сам когда-то стоял и смотрел, как мир проносится мимо. И тогда впервые подумал: «Надо написать ему. Просто так. Не про спорт». Не написал. Решил, что будет лезть не в своё дело. Теперь он сидел в гостинице во Владивостоке, в трёх номерах от Петиного, и не мог поверить, что целовал этого неземного парня. Этого мальчишку, которого помнил пацаном с четверным тулупом. Эту молчаливую, выжженную внутри, но всё ещё красивую машину для льда, в один миг покорившую весь мир. — Ты идиот, Квителашвили, — сказал он себе в зеркало. — Ты старше его на семь лет. Ты видел, как он штаны на резинке носил. А теперь… Теперь ему хотелось зарыться пальцами в эти длинные волосы, которые ветер трепал на мысе. Убрать чёлку с его лба. Спрятать его от всего мира. Морис хмыкнул. Горько. Почти со злостью на самого себя. — Влюбился в бывшего подростка. Класс. Его папочка гордился бы тобой. Он вспомнил, как перед олимпиадой Лиза называла Петю «Петруччей». Маленьким, домашним. И как сам Морис тогда усмехнулся про себя: «Ребёнок ещё». А теперь этот «ребёнок» сидел на качелях на краю земли, смотрел на часы, которые он рвался ему подарить, и не отстранялся от его поцелуя. Морис понял это сегодня, когда снимал Петю на фоне заката. Когда поймал себя на том, что не может оторвать глаз от его профиля, от того, как золотой свет стекает по щеке, по шее, по ключицам. — Ты красивый, Гуменник, — сказал он тогда вслух. И испугался, потому что это не просто шутка. Морис закрыл лицо руками. Выдохнул. — Петь… — прошептал он, и это имя теперь звучало иначе. Не по-дружески. А так, будто это самое дорогое слово на свете. Завтра они снова увидятся. Завтра будет новое шоу, новый выход на лёд. И Морис не знал, что делать. Прятать всё за улыбкой? Или снова пойти в номер Пети с двумя стаканами кофе? Он знал только одно: ветер на мысе выдул тревогу не только из Гуменника. Из него самого — тоже. Только вот они не целовались больше. Ни разу. Морис считал дни. Точнее, не специально — само выходило. Просыпался утром в своей московской квартире, смотрел на потолок и первым делом вспоминал: мыс, золотой час, волосы, которые пахли морем, и губы — сухие, солоноватые, не умеющие целоваться по-настоящему. Петя тогда промахнулся, задел скулу. И это почему-то оказалось самым пронзительным и сладким: его радость, его губы. С тех пор прошло одиннадцать дней. Одиннадцать дней ада. Они виделись на катке. В аэропорту на шоу. В компании Лизы, Саши, Адели, ещё кучи людей, которые не знали и не должны были знать сложившуюся правду. Морис улыбался, шутил, поправлял рукав куртки и подаренную им шапку. Петя кивал, иногда отвечал односложно, иногда — чуть дольше задерживал взгляд. Но всегда первым отводил глаза. И ни одного поцелуя. Ни одного намёка. Ни одного «давай поговорим». Только переписка. Безличная, вежливая, как у двух знакомых, которые забыли, что сидели в полдыхания друг от друга на краю земли. MORIS_Q: Завтра прогон в десять. Будешь? Petr_Gum: Буду. MORIS_Q: Хорошо. Petr_Gum: Ага… Всё. Три точки, многоточие, которое тянулось часами, сутками. Морис по сто раз открывал диалог, смотрел на эти короткие ответы, пальцы дрожали. Он злился на себя. На Петю. На тот чёртов ветер, который, видимо, выдул всё, включая смелость. «Ты сам виноват, Квителашвили. Сам полез. Сам признался и потянулся руками. Сам полез целоваться. А он… Он просто не отодвинулся. Это не согласие, мейби шок. И вежливость. Петя ведь вырос таким вежливым, черта, которую ты принял за что-то другое». Но внутри, где-то под рёбрами, где живёт самое упрямое, Морис знал: нет. Не вежливость. Потому что Петя тогда сам потянулся. Неумело, вслепую, но искренне. Он бы не стал притворяться в такой ситуации. И тот его выдох после поцелуя — долгий, шумный, будто он выпускал из лёгких олимпийскую горечь. Это не соврёшь, не притворишься просто заботливым старым другом. Морис пришёл пораньше, знал: Петя катает второй сегмент с десяти до двенадцати. Устроился на трибуне, почти пустой, бетонной, холодной. Поставил телефон на переднее кресло — давно обещал подписчикам закулисное видео, «влог из Москвы». Включил запись, но сам почти не смотрел в объектив, весь его взгляд прикован к человеку. Петя один. Чёрная обтягивающая майка. Волосы собраны в низкий хвост, но несколько прядей выбились и падали на лоб. Лицо сосредоточенное, почти злое, но до ужаса привлекательное. Морис знал это выражение: «Я здесь не для того, чтобы нравиться, я здесь, чтобы демонстрировать высокий уровень». Он начал каскад. Четверной тулуп — тройной тулуп. Как ножом отрезал. Приземление — идеальное, даже лёд не хрустнул лишний раз. Потом ещё один: четверной сальхов — тройной риттбергер. Морис забыл, что снимает. Просто смотрел, открыв рот. В этом парне было что-то нечеловеческое. Когда он катался — неважно, на соревнованиях, на шоу или на пустой утренней репетиции, — мир вокруг переставал существовать. Оставались только линии его рук, наклон спины, пронзительная чистота рёбер. И этот взгляд. Взгляд человека, который продал душу льду и ни разу об этом не пожалел. Морис перевёл камеру на себя. Вздохнул. Улыбнуться не получилось — вышла какая-то кривая, болезненная тень улыбки. Но он всё равно заговорил. Сначала шёпотом, потом чуть громче, перекрывая звук коньков. — Мы на репетиции… Снимаю для вас, ребята… Смотрите, кто ранняя пташка… Ну как ранняя для нас, пенсионеров. Он снова повернул телефон на лёд. Петя как раз заходил на четверной лутц. Сорвался, даже не испугался, упал больно. Встал как ни в чём не бывало, отряхнул штаны и поехал по кругу, восстанавливая дыхание. Морис продолжил говорить, уже не глядя в камеру, — больше себе, больше той боли, которая распухала под кожей каждый день. — Вы знаете, я много кого видел, почти всех. Но такого… — он запнулся, сглотнул ком. — Петю любят все без исключения. Я в том числе. Признался вслух. В микрофон. В объектив, который смотрел на него чёрным немигающим глазом. Теперь это увидят люди. Тысячи. Может, десятки тысяч. И Петя тоже увидит. Когда-нибудь. Или не увидит — сейчас он, кажется, вообще не смотрит в соцсети, живёт как в танке. Но Морис не об этом думал. Он думал о том, что сказал правду. Впервые за одиннадцать дней выпустил её наружу. «Петю любят все без исключения. Я в том числе». Не «мы». Не «команда». А «я». Личное. Назойливое. Натужное, как застарелая травма, которая болит перед дождём. Он выключил запись, сунул телефон в карман. Петя как раз закончил прогон, поехал к бортику, снимая перчатки. Не глядя на трибуны. Ни разу не посмотрел в сторону Мориса. Может, не заметил. А может, заметил — и сделал вид, что старого друга не существует. Старого. Тот спустился вниз. Пошёл по переходу в раздевалку, но на полпути остановился. Прислонился спиной к холодной стене, закрыл глаза. Вспомнил поцелуй, прощание, фотографии на память. И ведь Морис научился не подходить близко. Научился улыбаться и шутить про «грузовую поддержку», про старость, про Этери Георгиевну. Научился не смотреть на руки Пети — длинные пальцы, мозоли от ботинок, которыми он тогда крутил часы на мысе. Научился не задерживать взгляд дольше секунды. Петя тоже старался. Отвечал на сообщения, иногда сам писал первым. Но всё — как по линейке. Сухо. Вежливо. Без намёка на тот вечер. Может, это был просто порыв? — думал Морис, выдирая волосы на затылке. — Может, на краю земли, на фоне заката, под романтичный ветер, любой бы… А теперь он вернулся в реальность. И понял, что не хочет. Что ему не нужен старый дед с кучей поражений и дурацким акцентом. Что ему нужна девушка или соответствующая звезда олимпийского сезона. Или никто. Или просто спорт — до костей, до конца. Но иногда — редко, очень редко — Морис ловил на себе Петины взгляды. Длинные, тяжёлые, как перед прыжком. Петя смотрел так, будто что-то хотел сказать, но язык приморожен к нёбу. А потом резко отворачивался и уходил к другим. К Лизе. К Адели. К кому угодно, только не к Морису. И тогда старик шел в туалет, закрывался в кабинке и просто стоял, уткнувшись лбом в холодную дверь, и дышал. Глубоко. Ритмично. Как учил психолог после мучительной травмы в двадцать семь. — Он просто испугался, — шептал он себе. — Он только что пережил Милан, какой там поцелуй… Он не готов. Или не со мной. А вечером дома открывал тот самый видос, записанный на мысе. Десятки кадров, которые он не выложил никуда, оставил только себе. Там Петя стоял у края обрыва, лицом к закату, и ветер трепал его волосы, рубашку, и он был таким… живым. Настоящим. Не тем хмурым «железным Гуменником», которого все знают. А тем, кого Морис, кажется, любил с того самого момента, как увидел пацаном с четверным тулупом. «Ты красивый, Гуменник», — звучал в голове его собственный голос. Видеоблог вышел через два дня. Морис смонтировал быстро, нервно, не вычитывая. Оставил тот фрагмент. Своё признание на холодной трибуне, когда Петя падал с лутца и вставал как ни в чём не бывало. Петя, как Морис и предполагал, отреагировал не сразу. Два дня тишины. Морис готовился к худшему — к грубому сообщению «удали это, влогер из 2к17-го», к игнору, к тому, что Петя перестанет здороваться. Но на третий день в диалоге зажглась зелёная точка. Петя печатал долго — минуты три, наверное. Стирал, перепечатывал. Petr_Gum: Я видел твой видос. Морис сжал телефон так, что слетел чехол. MORIS_Q: И?.. Petr_Gum: Не надо так при всех. MORIS_Q: Жалеешь? Petr_Gum: Не жалею. Боюсь. MORIS_Q: Чего? Petr_Gum: Глаз. Дальше тишина. Морис ждал, сжимая пальцы в кулак. Наконец новое сообщение. Petr_Gum: Я не умею в это. Я вообще ничего не умею, кроме льда. И я не знаю, что я чувствую. И что ты чувствуешь. И что с этим делать. MORIS_Q: Могу начать с кофе. Как в тот раз. Долгое «печатает». Потом — короткое. Petr_Gum: Хорошо. Завтра. В одиннадцать заедешь за мной или на метро? MORIS_Q: Заеду. Морис выдохнул. Всё, договорился, переборол себя. Телефон выпал из рук на кровать. Он сидел, сгорбившись, и смотрел в окно. Москва за стёклами серая, затянутая апрельской дрянью, без намёка на золотой час. Но внутри вдруг что-то оттаяло. Совсем чуть-чуть, как стакан с кофе — остывший, но ещё тёплый, с молочной пенкой. — Завтра, — повторил он вслух. — Спасибо за шанс, буду ждать.