Ветер

Он не спал всю ночь. Не потому, что боялся — с чего бы? Он, Морис Квителашвили, объездил полмира, падал с четверных, проигрывал соперникам, выигрывал у себя. Он не должен бояться какого-то разговора с бывшим ребенком. Но боялся. До дрожи в пальцах, до противного холодка под рёбрами. Утром он перебрал гардероб трижды. Пиджак. Нет, слишком официально. Без пиджака — слишком по-дружески. В итоге остановился на тёмно-синем двубортном, тонкая шерсть, итальянский крой. Рубашка — кремовая, свежая, без галстука, верхние пуговицы расстёгнуты — так, чтобы виднелась ключица, но без пошлости. Жилетку отбросил — перебор, Петя и так будет в шоке. Наручные часы тоже дорогие, с тонким механизмом. Платиновый ободок, синий циферблат. Морис застегнул ремешок, глянул в зеркало. — Олд мани, — сказал себе без усмешки. И почти поверил, потому что главным словом все же оставался «олд». Машина. Его гордость. Чёрный Mercedes-AMG, не новый, но ухоженное ретро до блеска. Ретро. Кожаный салон, просторные сиденья, идеальная музыка. Проверил заднее сиденье — букет. Огромный, с ума сойти. Кремовые розы, белые гортензии, эустома, немного зелени. Перевязан серой лентой. Без карточки — не надо лишних слов, он все скажет лично, удивит гуменника, если тот его поймет, если продолжит быть таким милым и послушным. На переднее сиденье он поставил два стакана из модной кофейни, настоящий кофе. Эспрессо двойной для себя, латте с солёной карамелью, пышной пеной и какой-то вафельной трубочкой для Пети — он запомнил, как тот в тот вечер поморщился от горечи и сказал, что обычно пьёт сладкий. И маленькая коробочка. Безделушка. Так, на всякий случай, если его не прибьют на месте. Морис сел за руль, завёл двигатель. Ровный, бархатный рык мотора успокаивал. Через двадцать минут он был у Петиного места прибывания. Кажется, он остановился у кого-то из своих. Петя ждал на лавочке у подъезда. Старая панельная пятиэтажка, даже уютная, подростки с самокатами. Жизнь. Морис вышел из машины и замер. Петя был… Петя был самим собой. Но прекрасен. Джинсы — потёртые, кажется, с прошлой жизни. Свитер оверсайз серый, горловина растянута. Волосы — тот самый хвост, низкий, с выбившимися прядями. Под глазами круги — не спал, наверное, тоже. И лицо — усталое, но живое. Заебаный русский студент, который понятия не имел, как выглядит его блистательная жизнь со стороны. Гуменник поднял голову, увидел машину, потом Мориса — выпрямившегося, сверкающего запонками и часами, — и просто застыл. Рот приоткрылся, глаза расширились. Морис внутренне усмехнулся. «Привет, я твой подарок». — Привет, — сказал он вслух. Спокойно. С лёгкой хрипотцой. Как будто каждый день заезжает за великолепными фигуристами на AMG. Петя встал. Медленно, будто боялся спугнуть видение. — Это… — он показал на машину. — Твоя? — Моя. — Ты ее где прятал столько лет? — Мне проще с кем-то добираться, но сегодня особенный день, — Морис открыл переднюю дверь. Кожаный салон блеснул, пахнуло дорогим деревом. — Садись. Петя сел. Неловко, как в такси — боясь испачкать, задеть. Пристегнулся. Обвёл взглядом всё: руль, панель, часы на торпеде, вдохнул слишком свежий запах. Потом обернулся назад — и увидел букет. Тут же обомлел, будто до сих пор не привык к горам цветов в его честь. Огромный. С ума сойти. Цветы лежали на заднем сиденье, занимая всё место. Белые шапки, кремовые лепестки, зелень. Очень большой букет для их маленькой встречи. Петя сглотнул, медленно осознавая курс их развлекательной программы. — Морис… — Ничего не говори. Просто прими. Петя отвернулся. Посмотрел в окно. На простецкую облезлую лавочку. На старушку с авоськой. На жизнь, которая была у него ещё десять минут назад. — Это от кого-то. Откуда такой…? — спросил он тихо. Не «откуда ты», а «откуда такой». Откуда вообще в природе бывают мужчины, которые заезжают на чёрном Mercedes, в пиджаке с часами за сотню, с букетом на всё заднее сиденье, и говорят «просто прими»? Морис понял вопрос по-своему. Или просто сделал вид. — Нет… это тебе. — Он протянул стакан с кофе. — Пей, ещё горячий. Потом достал маленькую бархатную коробочку. Чёрную, с золотым тиснением. Положил на подлокотник между ними. — Это тоже тебе. Безделушка. Петя не притронулся. Смотрел на коробочку, как на бомбу. — Можно я сначала кофе выпью? — Можно, — разрешил заботливо Морис, будто от его слова теперь хоть что-то зависело. Он теперь будет во всём угождать только Пете. Гуменник отпил латте с солёной карамелью. Идеальная температура, идеальная пенка. Настоящий кофе, не гостиничный пластик. Петя закрыл глаза на секунду. Потом открыл. — Это дорогой кофе. — Это просто кофе. — В пластиковом стакане из автомата было проще. — Вот не надо мне тут, — Морис повернул ключ зажигания. Двигатель отозвался ровным урчанием. — Не было мне ни капли проще сейчас, только… ещё сложнее. Машина плавно выехала со двора. Петя молчал. Минуту. Две. Пять. Смотрел, как уверенно Морис ведёт, как пальцы лежат на руле — расслабленно, красиво, без напряжения. Как часы на запястье блестят — дорогие, наверное, даже не часы, а хронограф какой-нибудь. Как рубашка обтягивает плечи. Пиджак сидит идеально — в плечах не жмёт, в талии не пузырится. Эталон олд мани, подумал Петя. И сам ужаснулся своей мысли. — Морис, — сказал он наконец. — Я не бедный родственник. — Я знаю. — Зачем весь этот… — он повёл рукой, описывая круг. Машина. Костюм. Часы. Коробочка на подлокотнике, которую он все еще боится тронуть. Букет на заднем сиденье. — Это? Морис чуть сбавил скорость. Посмотрел на Петю краем глаза. Короткий, быстрый взгляд — и снова на дорогу. — Я хочу, чтобы ты понял, — сказал он ровно. — Я не вчера влюбился. Не во Владике. Не на мысе. Я тебя знаю больше десяти лет, Гуменник. — И теперь решил отгрузить всё сразу? — Теперь я не хочу молчать. Петя сжал зубы. Кофе допил, поставил стакан в подстаканник. — Ты меня пугаешь. — Потому что ты привык к равнодушию, — Морис сказал это без зла. Он к нему уже потеплел, слишком потеплел и слишком доверяет. — Привык, что после Милана все смотрят с жалостью. А тут кто-то смотрит… по-другому. — Не надо меня анализировать. — А я не анализирую. Я просто хочу общаться с тобой не как раньше. — А как было раньше? — Никак, Гуменник, ты заперся на пять лет в своем Петербурге, и я тебя не видел. Пауза. Петя отвернулся к окну. Красивые дома Москвы-реки поплыли за стеклом. Дорогие квартиры, набережные, люди в пальто. Всё не его. Он невыспавшийся, заебанный перелётами между Питером и Москвой. Он — тот, кто до сих пор не привык, что его фоткают на улице. — Я не думал, что ты… так серьёзен, — сказал он тихо. Морис чуть заметно улыбнулся. Одними уголками губ. — Мои намерения серьёзнее некуда. — Почему только сейчас? Петя задал этот вопрос без подвоха. Он правда не понимал. Зачем ему, Морису — взрослому, красивому, как оказалось, очень обеспеченному, — ввязываться в эту историю? С ним? С неудачником, у которого в багаже только один год в качестве тусклой звезды и, кажется, потенциальная депрессия? Морис молчал так долго, что Петя уже думал — не ответит. А потом тихо, почти шёпотом, не глядя на него, произнёс: — Ты мне нравишься. Очень. Слишком. И я устал это прятать. Петя выдохнул дрожаще, улавливая какую-то особую связь с этими словами. Он нравится, его любят, и, кажется, уже давно. — Замечательно. Но… Морис, я… Я же сказал. Я не умею в это. Я вообще ничего не умею, кроме льда. И я не знаю, как… — Тише, — Морис остановился на светофоре. Повернулся к Пете. Серьёзный, без улыбки. Взгляд его сейчас тяжелый, когда мужчина смотрит так, что хочется провалиться сквозь землю. — Я больше не буду кричать в интернете, что люблю тебя. Ок? Тот видос… Погорячился. Прости. Петя чуть расслабился. Совсем чуть-чуть. — Вот… да. Мне нужно время… Дай его, пожалуйста. Если можешь. — Могу. Зелёный. Морис повернулся обратно к дороге. Машина плавно тронулась. Петя молчал. Смотрел, как блестят часы на запястье Мориса, как переливается синий циферблат, как идеально ровно лежат пальцы на руле. Красиво. Элегантно. Как в кино. Только он сам в этом кино чувствовал себя лишним — в джинсах, с хвостиком, с вечной усталостью в глазах. — Морис, — сказал он. — Куда мы едем? — На свидание. Петя хмыкнул. Невесело, он еще не принял вообще ничего, а его уже упаковали на свиданку. — Я неподобающе одет. Ты… как с обложки, а я как с помойки. — Ты красиво одет, — Морис ответил мгновенно, даже не думая о том, что гуменник вообще собирался только кофе на лавочке попить. — Ты всегда красивый, и мы просто сходим в кино. Ты не против? — Если нас увидят вместе? — Мы в туре. Два шоу в Москве. И мы что, не можем появиться вместе в кино? — Нет, Морис, — Петя покачал головой. — Не можем. — Почему? Светофор. Опять красный. Морис снова повернулся. Петя посмотрел на него прямо. Взгляд — усталый, почти нежный, почти отчаянный. — Потому что в кино принято целоваться. И тут взрослый, как будто бы даже опытный человек замер, и лицо его медленно покраснело — от шеи до ушей, до самых корней кучерявых волос. Глаза расширились. Он открыл рот, закрыл. Сглотнул. И выпалил: — Я взял маленький зал. Фильм начнётся, когда мы подъедем. Не переживай об анонимности. Петя прищурился, личный показ только для них, Квителашвили, чертова грузинская диаспора, всё спланировал, подготовился, а ему даже не сказал. — В зале будем только мы? Морис кивнул. Покраснел ещё сильнее. Отвёл взгляд, уставился на горящий зелёный, который уже зажёгся, но машина не тронулась. Сзади засигналили. Петя не улыбнулся. Но внутри что-то оттаяло, только для них двоих, ему так никто не делал. — Целоваться можно? — спросил он тихо. Морис снова кивнул. Не глядя на него. За ушами — пунцовые пятна. Ну честное слово, влюбился, как подросток. Не ждал такого, точно не ждал. Хотел ведь показаться уверенным, взрослым, крутым таким, на машине увезти эту куколку куда подальше… В итоге увезли только его. Петя выдохнул. Посмотрел в окно. На Москву, которая тоже не спала, тоже боялась, тоже хотела. — Тогда… ладно. Они будут целоваться… Какой кошмар. Морис нажал на газ. Но улыбка расползлась по его лицу, и скрыть её он уже не пытался. А Петя наконец взял бархатную коробочку с подлокотника. Открыл. Они вошли через служебный вход — Морис всё продумал. Маленький зал на тридцать мест, но билеты выкуплены все. Ни одного лишнего глаза. Ни одного шёпота за спиной. Петя сел не рядом — через кресло. Ещё держал дистанцию, ещё не верил. Морис посмотрел на него, чуть усмехнулся и переселился сам. Вплотную. Их разделял только широкий подлокотник. Положил на него локоть — нечаянно, случайно, но Петя почувствовал тепло его руки через рубашку. И замер. — Какой фильм? — спросил он, чтобы что-то сказать. — «Восход солнца», — Морис говорил тихо, почти шёпотом, как в храме. — Мурнау. 1927 год. Немое кино с огромным смыслом. Петя хотел спросить, в чём суть ехать смотреть старые фильмы, но тут погас свет. Экран засветился серым, зернистым. Чёрно-белые люди двигались в чёрно-белом мире, и музыка — живая, старая, оркестровая — полилась из скрытых колонок. Петя смотрел на экран ровно три минуты, а потом повернул голову на спутника, и лицо его освещалось мерцающим светом кино. Резкие тени ложились на скулы, на шею, на расстёгнутый воротник белой рубашки. Он что-то комментировал — тихо, почти не разжимая губ: — …этот кадр — один из самых дорогих в истории немого кино. Им пришлось построить целую декорацию трамвая… Они использовали настоящие источники света, потому что искусственный тогда давал слишком жёсткие тени… Петя не слушал. Ну, почти не слушал — слова влетали в одно ухо, вылетали из другого, оставляя только звук. Голос. Низкий, хрипловатый, с лёгкой грузинской карамелью на гласных. Голос, который мог рассказывать о чём угодно — о погоде, о налогах, о том, как правильно точить коньки, — и Петя бы всё равно таял. Он смотрел на губы. Морис говорил, и его губы двигались мягко, чуть замедленно, будто он пробовал каждое слово на вкус. Верхняя тоньше, нижняя чуть полнее. В уголках тень вечной усмешки, которой он прикрывал всё: боль, усталость, одиночество. Петя вспомнил, как эти губы целовали его на мысе. Сухие, солёные, неуверенные в первый раз и твёрдые во второй. Потом взгляд скользнул ниже. Руки. Морис жестикулировал — не сильно, как истинный южанин, а сдержанно, по-московски. Но каждое движение было красивым. Длинные пальцы, чистая кожа, часы на запястье. Платиновый ободок ловил блики экрана и разбрасывал их по стене — маленькие зайчики. Часы тикали. Петя почти слышал их сквозь музыку. Или это сердце стучало так громко? А потом Морис повернулся. Посмотрел на него. Тень от его ресниц упала на скулы, глаза в полутьме казались чёрными. — Ты слушаешь? — спросил он. — Нет, — честно сказал Петя. — Я смотрю на тебя. Морис моргнул. Замер. И вдруг улыбнулся тепло, немного смущённо, очень искренне. Он ведь не мог поверить, что бывший ребенок окажется таким смелым, поведет разговор сам и будет выглядеть при этом так бесподобно. — Плохой из меня киновед, — сказал он тихо. — Хороший. Просто у тебя слишком конкурентный экран. — Петя кивнул на его запястье, на губы, на воротник рубашки. — Тебе нельзя быть таким… — Каким? — Таким. Красивым. Взрослым. Умным. Я сейчас расплавлюсь, как попкорн. Морис хотел что-то сказать, но Петя его опередил. Потянулся сначала к руке. Петя положил свою ладонь поверх Морисовой. Та оказалась тёплой, сухой, с чуть заметной дрожью. Пальцы Пети — тонкие, сильные, в вечных мозолях от ботинок, — гладили тыльную сторону ладони Мориса, запястье, край часов. Нежно. Медленно. Изучая. — Петь… — выдохнул Морис. — Я тоже много чего не говорил, — сказал Петя, глядя ему в глаза. — Я просто… не знаю, как это выразить. Всю жизнь считал себя старым. Но потом посмотрел на тебя и понял, что это не так. Будто я особенный. Будто я не случайно оказался в Милане. — Морис сглотнул. Адамсово яблоко дёрнулось под тонкой кожей. — Ты для меня всегда особенный, — сказал он глухо. — Всегда был. Даже когда ты падал в одном сезоне с каждого прыжка и не замечал никого вокруг. — Замечал, — Петя чуть сжал его руку. — Я тебя заметил. Я же вечно с вами отшивался, а вы со мной только полчаса гуляли. — Грустно вспомнил юниорство Гуменник, когда для старших он был только обузой, когда Лиза брала его с собой только чтобы у нее появилось больше свободного времени для прогулок с друзьями. — Не могли, прости… Тебе было сколько, 14? — Тогда мне было уже 15. Лиза никогда со мной долго не гуляла. — Зато в Милане она только и делала, что с тобой гуляла. — Морис перевернул ладонь, сцепил их пальцы. — Я вообще-то ревную. Петя не выдержал. Тот барьер — последний, стеклянный, выстроенный из страха и неуверенности, — рассыпался. Он наклонился вперёд, положил свободную руку на плечо Мориса, скользнул выше, к шее. И поцеловал его первым. Петя припал к его губам напористо. Сразу, без разведки, со вкусом попкорна — сладкий, маслянистый, с привкусом карамели. Его губы — настойчивые, требовательные, будто он доказывал свою взрослость, свою состоятельность, свою успешность перед этим человеком. Я тоже хочу. Я тоже умею. Я тоже взрослый, чёрт возьми. Морис опешил на секунду. Петя воспользовался этим — углубил поцелуй, приоткрыл рот, потянулся языком. Неумело, но отчаянно. Но старший быстро пришёл в себя, взял инициативу, запустил пальцы в Петины волосы — сбил резинку, и длинные пряди рассыпались по плечам, по щекам, закрыли половину лица. Морис убрал их, придерживая за затылок. Другая рука легла на талию — поверх толстого свитера, но Петя всё равно почувствовал, как горячи эти ладони. Как уверенно они лежат. Поцелуй стал жадным. Морис вёл, Петя подчинялся — но не безропотно, а с вызовом, с его «железным» упрямством, которое все так любили в нём на льду. Они обменивались дыханием, вкусами, короткими полувздохами, похожими на стоны. Где-то на экране продолжали двигаться чёрно-белые тени. Оркестр играл старую музыку. Но для них двоих мир сузился до пустого зала, до красного бархатного кресла, до губ, которые никак не могли насытиться. Петя чуть кололся о еще щетину, но льнул к щекам, обнимал за шею и целовал нежно, уверенно, будто только для этого сюда и приехал. Морис отстранился первым — на миллиметр и взглянул на него глазами блестящими, дыханием сбитым. — Ты… — прошептал он. — Ты… — Я ничего не умею, — сказал Петя, улыбаясь в его губы. — Но я быстро учусь. — Заметил, — Морис провёл большим пальцем по Петиной щеке, скуле, губам — влажным, припухшим. — Когда ты так вымахал? Петя ответил поцелуем сам не понял, но уже развел рот, пропуская влажный язык старого друга, и кивнул в перерыве, соглашаясь, кажется, на всё. Они целовались долго. Сквозь весь фильм, который так никто и не досмотрел. Просто сидели в пустом зале, обнявшись, сплетённые пальцами, и открывали друг друга заново. Спустя столько лет странных действий, лайков и репостов просто прикоснуться к человеку так прекрасно, так в удовольствие. Когда зажёгся свет, Петя выглядел так, будто только что откатал произвольную программу на олимпийском рекорде: раскрасневшийся, запыхавшийся, счастливый. — Ты испортил мне поход в кино, — сказал он, пряча улыбку в воротник толстовки. — Взаимно, — Морис поправил часы на запястье. Они блеснули в электрическом свете, и Петя снова не смог оторвать взгляда от такой красоты. Он ведь уже заслужил себе подобную вещь? — Поехали ко мне? — спросил Морис. Просто. Без намёка. Ну почти без намёка, это ведь их пятое или шестое свидание с одним лишь отличием: сегодня он без камеры. Петя подумал секунду. — Мы будем пить? — Обычно зовут на чай. Петя встал, потянулся, хрустнув спиной. Посмотрел на себя в зеркалющую поверхность экрана телефона — хвост развалился, губы красные, глаза блестят. — Выгляжу как подросток, — сказал он. — Так и есть, — сказал Морис, беря его за руку, как давно привык, как хотел каждый день.