Джаным

Дворец Топкапы гудел, как растревоженный улей. Изабелла Фортуна, испанская принцесса, которую судьба занесла в самое сердце Османской империи, родила. Лекари и акушерки сновали по коридорам, шептались, сталкивались в дверях, но результат был ясен: крик новорождённого разносился по всему гарему. Хюррем и Нарциссы во дворце не было. Уехали на базар. И, когда во дворце началась суета, они уже стояли в лавке торговца сладостями, выбиравшие засахаренные фрукты. — Повелитель! — Главный евнух, что следил за порядком в гареме, почти бежал к Сулейману. — Принцесса подарила вам сына! Сулейман, который ждал неподалеку от покоев Изабеллы, распрямил плечи. Усталость с лица исчезла, сменившись радостью и гордостью. Он вошёл в комнату, где лежала бледная, мокрая от пота Изабелла, и улыбнулся. Новорождённого уже спеленали. Маленький, красный, с крошечными кулачками, сжимающими воздух. Сулейман взял сына на руки, бережно, словно сосуд с водой. Мустафа, который стоял тут же, шагнул вперёд. — Поздравляю, повелитель. У вас родился ещё один сын. Сулейман поднял на сына взгляд. Кивнул. Глаза его блестели от слёз — чего он почти никогда не позволял себе показывать. Началась церемония наречения. По османскому обычаю, мальчикам давали имена праведных предков, пророков или великих воинов. Сулейман посмотрел на сына, на его крошечное лицо и изрёк: — Я называю тебя Ахмед. Изабелла, которая из последних сил держала глаза открытыми, разрыдалась. Она знала, что её ребёнок, даже будучи сыном султана, никогда не станет наследником. Но у неё была мечта — маленькая, эгоистичная, о которой она никому не говорила. Ахмед. Имя её собственного отца. Она хотела назвать его в честь деда. И Сулейман, сам того не зная, подарил ей этот крошечный кусочек её прошлого, её крови, её рода. Всхлипывая, она протянула руку, коснулась маленькой пяточки сына и прошептала что-то по-испански. Что-то тихое, полное любви и боли. Сулейман смотрел на неё с недоумением, но не стал переспрашивать — приписал всё послеродовой слабости. *Босфор. Лодка. Драко и Махидевран. * В то время, как во дворце праздновали рождение принца, на спокойных водах Босфора покачивалась небольшая лодка. Драко, неумело управляя вёслами, пытался грести. Махидевран сидела напротив, завернувшись в шаль, и наблюдала за ним с едва скрываемой усмешкой. — Мы так точно утонем, Дракон, — сказала она, когда лодка в очередной раз вильнула в сторону. — Я лучше умею управляться с метлой, — проворчал он, откладывая вёсла. — Вода — это твоя стихия. Или… не твоя, а всей этой страны. — Босфор — он ничей, — Махидевран коснулась рукой поверхности воды, проведя пальцами, оставляя лёгкие круги. — Он просто есть. Молчаливый свидетель. Они замолчали, глядя на берег. Топкапы, величественные стены которого виднелись вдалеке, казался сейчас золотым, под лучами заходящего солнца. — Я скучаю по тебе, — вдруг сказал Драко. — Даже когда ты рядом. Махидевран улыбнулась уголками губ. Сегодня она выглядела моложе, спокойнее. Никакой вражды в глазах, ни капли той былой злости, что точила её изнутри годами. Драко перегнулся через нехитрое сидение, накрыл её руку своей. Они не говорили о дворце. О Сулеймане. О том, что за их спинами — огромный мир, полный интриг и войны. Здесь, на середине Босфора, их мир сужался до двух людей в лодке и заката, окрашивающего воду в кровавый цвет. Рука Махидевран легла на затылок Драко, притягивая его ближе, пока их губы не встретились. Поцелуй был долгим, сладким, полным молчаливого обещания, от которого всё внутри трепетало. Никто их не прервал — воды Босфора и небо над головой были единственными свидетелями. *Тайна Сулеймана. * Никто во дворце не знал, что Сулейман давно осведомлён о связи Драко и Махидевран. Ему докладывали. Глазные евнухи видели, слуги замечали, но… сейчас его заботила принцесса и новорождённый Ахмед. Он отмахнулся от донесений, отложив их в долгий ящик. Махидевран была в ссылке, хоть и находилась сейчас здесь. Драко был под защитой Нарциссы, а значит, и самой Хюррем. Трогать сейчас этот узел означало развязать войну, которая могла разрушить всё, что он построил. Но мысли о жене, которая отсутствовала в самый важный момент, жгли его изнутри. — Где Хюррем? — спросил у слуги Сулейман, когда радость от рождения сына немного поутихла. Слуга опустил глаза. — Хасеки покинула дворец. Ещё утром. — А Нарцисса? — С ней. Сулейман сжал челюсть. Его женщина, его гордость, его опора — вместо того, чтобы быть здесь, встречать нового наследника династии, они отправились… развлекаться. Он не подозревал, насколько был близок к истине. *Химия на базаре. * В это время в крытых рядах Стамбула царила совсем иная жизнь. Хюррем, Нарцисса и верный Гюль-ага шли по торговым рядам, рассматривая товары. Гюль-ага, тот самый верный и преданный слуга， который был евнухом в гареме и много лет служил Хюррем, плёлся сзади, вздыхая и закатывая глаза. — Хасеки, умоляю, — стонал он, косясь по сторонам, — если султан узнает, что вас нет во дворце в такой момент… он казнит нас всех. Я слишком красив для публичной казни! — Гюль-ага, ты слишком драматичен, — бросила Хюррем, не оборачиваясь. — Я реалист! — парировал евнух. — Реалист, который хочет жить! Нарцисса шла чуть поодаль, разглядывая шёлк. Её ледяные глаза на этот раз не были холодны — в них читалось какое-то неуловимое спокойствие, почти счастье. Рядом с Хюррем она оживала, как цветок под солнцем. И сейчас, среди шума и суеты восточного базара, они были просто двумя женщинами, которые наслаждались моментом. — Посмотри, — Хюррем остановилась у лавки с украшениями, взяла в руки браслет с бирюзой. Приложила к запястью, поворачивая то так, то этак. — Попробуй вон тот, — Нарцисса подала ей второй — с изумрудами. Их руки соприкоснулись, замерли. Глаза встретились. На одно мгновение торговец, его охрана и вечно ноющий Гюль-ага перестали существовать. — Выбирай, какой лучше, — Нарцисса не отвела взгляда. — Лучше — тот, что даришь ты, — тихо ответила Хюррем, намекая совсем не на браслет. Их "химия", переросшая в страсть, всегда была на грани. Но здесь, среди пыльных ковров и торговцев, она ощущалась острее. — Потом, — прошептала Нарцисса, сжав ладонь Хюррем. — У нас будет время. Гюль-ага, заметивший этот короткий жест, схватился за голову и зашептал молитвы всем святым, которых знал. Он был комичен в своей преданности и страхе, он вздыхал и говорил, что Султан казнит их всех. Потому что когда они покидали Топкапы, дворец радовался: начались роды. — Госпожа, госпожа, — причитал он, — а если принцесса умрёт? А если ребёнок родится мёртвым? А султан спросит: "Где моя жена?" А её нет! — Гюль-ага, — Хюррем снисходительно похлопала его по плечу. — Если ребёнок умрёт, мы купим тебе новый тюрбан. А если не умрёт — купим два. Успокоился? Евнух не успокоился. Но заткнулся. *Эпилог главы. * Вернувшись во дворец, Хюррем и Нарцисса узнали новость — Изабелла родила сына, Ахмеда. Здорового, крикливого. — Сын, — прошептала Хюррем, когда они, закрывшись в своих покоях, остались вдвоём. — Ещё один. — Ты хотела другого? — спросила Нарцисса, садясь рядом на диван. Хюррем покачала головой. — Нет. Я хотела, чтобы меня не было. И, видимо, получила. Жаль, что радость от этого недолгая. Что там говорил Мустафа? — Он поздравил отца, — ответила Нарцисса, кладя ладонь на колено Хюррем. — Мустафа — молодец, — усмехнулась Хюррем. — А Сулейман? — Назвал сына Ахмедом. В честь её отца, как он потом сказал. — Не удивительно. Она плакала? — Очень. Хюррем замолчала. Тишина давила, в ней слышался далёкий шум праздника, который устраивали для Сулеймана в честь рождения ещё одного шехзаде. — Знаешь, — наконец произнесла Хюррем, глядя в окно, — в этом вся ирония. Я когда-то боролась за него. Плела интриги, ненавидела его наложниц, убивала, рисковала. А теперь, когда он уделяет всё внимание родившей принцессе, мне… всё равно. Совсем. Нарцисса придвинулась ближе, коснулась плечом плеча Хюррем. — Ты свободна. А он — нет. Он в клетке, которую построил сам. А мы — здесь. Вместе. Хюррем вздохнула, откинувшись на подушки. — И черт с этой принцессой. За стеной кто-то громко смеялся. Сулейман, наверное. Но они не слушали. Они побывали на базаре, у них был свой мир на двоих, где никто не мог им приказать. — Давай, ложись, — Хюррем взяла Нарциссу за руку. — Завтра поедем выбирать новый ковёр. Нарцисса рассмеялась — тихо, как ледяной ручеёк. — Ты неисправима. *Ссора евнухов. * Спустя месяц после рождения Ахмеда гаремные страсти поутихли. Сулейман часто навещал Изабеллу и сына, но Хюррем это уже не трогало. Она проводила время с Нарциссой, гуляла по садам, читала книги. А в гаремной суете, как всегда, кипели свои маленькие войны. Сюмбюль-ага и Гюль-ага не могли спокойно пройти мимо друг друга. Они подтрунивали, переругивались, подкалывали, и это было их вечным ритуалом. Гюль-ага, верный евнух Хюррем, был громогласным и вспыльчивым. Сюмбюль-ага — главный евнух гарема — степенным и язвительным. В тот день Сюмбюль-ага, проходя мимо прачечной, заметил развешенное на верёвках бельё. Среди прочего — шёлковые шаровары Гюль-аги, которые тот особенно лелеял. — Ах, какие тонкие ткани! — пропел Сюмбюль, оглядываясь по сторонам. — Жаль, если они пропадут. Быстро, как кошка, он схватил шаровары, свернул их и сунул в самый дальний сундук, заваленный старыми тряпками. Дело сделано, и Сюмбюль с чувством выполненного долга удалился в тень колонны наблюдать. Через час в прачечной начался переполох. Гюль-ага носился по коридорам, размахивая руками, и кричал: — Мои шаровары! Где мои шаровары?! Это лучшие шаровары! В них сам султан завидовал моей походке! Женщины хихикали, отворачиваясь. Гюль-ага влетел в общую залу, где как раз сидели несколько одалышек и наложниц. — Расступитесь! — закричал он, пытаясь протиснуться между ними, чтобы заглянуть под диваны. — Дайте место! Мне нужно найти! Сюмбюль-ага появился из-за колонны, сложив руки на груди. — Гюль-ага, что за шум? Вы позорите гарем. Бельё потеряли — ну и пошейте новое. Или вам жалко денег? — Это не деньги! — взвыл Гюль-ага. — Это честь! В этих шароварах я был при дворе, когда султан смотрел на меня с уважением! — Может, они сами от вас сбежали, — усмехнулся Сюмбюль. — От такого носителя. Началась перепалка. Сюмбюль заявил, что Гюль-ага сам не знает, куда засунул свои тряпки. Гюль-ага в ответ обвинил Сюмбюля в воровстве и саботаже. В какой-то момент Гюль-ага попытался прорваться в женскую половину, где умывались одалышки, но те с визгом захлопнули дверь. Тогда евнух в отчаянии прижался к стене, закрывая лицо руками, и запричитал: — Всё пропало! Без этих шароваров я никто! Женщины, помогите! Расступитесь, дайте пройти! Женщины расступились, но лишь для того, чтобы пропустить Нарциссу, которая шла по коридору. Нарцисса остановилась, окинула взглядом Гюль-агу, потом Сюмбюля, потом вздохнула. — Шаровары в сундуке, за прачечной, — сказала она ледяным тоном. — Третий справа. А теперь прекратите позорище. Сюмбюль-ага замер. Гюль-ага бросился в прачечную и через минуту вернулся с заветными шароварами в руках, сияя от счастья. Поклонился Нарциссе в ноги. — Вы спасли мою жизнь! Я ваш должник до гроба! — Следи за своими вещами, — ответила Нарцисса и пошла дальше, не оборачиваясь. Из-за угла выглядывал Джихангир, зажимая рот рукой, чтобы не рассмеяться. *Серьёзный разговор. * Вечером того же дня Нарцисса застала Драко в его покоях. Он сидел на подоконнике, глядя на луну. В руке — недопитый кубок вина. — Нам нужно поговорить, — сказала Нарцисса, закрывая дверь. — О чём, мать? — Драко не обернулся. — О Махидевран. Драко напрягся. Медленно поставил кубок, повернулся. — Что ты хочешь знать? — Всё. Нарцисса села на стул, скрестила ноги, сложила руки на коленях — вся поза выдавала ледяную леди Малфой. — Как долго это продолжается? Где вы встречаетесь? Знал ли кто-то? И самое главное — что ты думаешь о будущем? — Она в ссылке, — ответил Драко, избегая её взгляда. — Она приехала только навестить Мустафу. Через неделю она вернётся в Эски-сарай. Я не могу туда попасть. — Значит, это временно. — Ничто не вечно, мать. — Ты представлешь, Драко, если она забеременеет?! — Нарцисса повысила голос, впервые показывая настоящую тревогу. — Если во дворце узнают, что ты, иностранец, купец, сделал ребёнка матери Мустафы? Тебя сожгут на костре! И её тоже! — Ой, а ты так не лучше, мать! — зашипел Драко, вскакивая с подоконника. — Ты спишь с Хюррем Султан, законной женой падишаха. Ты каждую ночь рискуешь головой. И ты меня учишь? — Я не рожаю детей султанше, Драко! — Нарцисса встала, подошла к сыну почти вплотную. — Я не смогу забеременеть. А ты — мужчина. Если Махидевран понесёт — скрыть это будет невозможно. Её живот, роды, крик младенца — всё в гареме станет известно. И тогда — не жди пощады. — Я не боюсь, — бросил Драко. — А я боюсь! — голос Нарциссы дрогнул. — Я боюсь за тебя. Я потеряла Люциуса, я потеряла свой мир, я потеряла всё. Ты единственное, что у меня осталось. Не заставляй меня хоронить и тебя. Драко отвернулся к окну. Наступила тишина, тяжёлая, густая. — Ты думаешь, я хуже тебя? — тихо спросил он. — Ты оставила свой мир ради любви. А я не могу оставить свою? — Это разное. — Нарцисса коснулась его плеча. — Я люблю женщину, у которой пятеро детей. Она не может забеременеть от меня. Это не угрожает её жизни. А твоя ситуация — пороховая бочка. — А если я скажу, что она уже в положении? — Драко резко повернулся, смотря матери прямо в глаза. — Что тогда? Нарцисса побледнела. Губы её побелели. Она смотрела на сына, не веря, надеясь, что это злая шутка. — Ты… ты не можешь… — Могу, — сказал Драко, и в его голосе звучала не гордость, а обречённость. — Та ночь, о которой я тебе не рассказывал. И ещё несколько раз, тайно. Она… она сказала мне перед последним расставанием. Месяц задержки. Махидевран опытная женщина, она знает своё тело. Она беременна. — И что ты предлагаешь? — прошептала Нарцисса. — Султан ссылает её обратно в Эдирне, в Старый дворец. Никто не узнает. Только Мустафа. Я уговорю её уехать пораньше, до того как живот станет заметен. Она родит там, вдали от сплетен. Ребёнка отдадим в надёжные руки — или я заберу его в свой мир, когда портал снова откроется. Нарцисса рухнула на стул, прижимая руку ко рту. — Ты сошёл с ума, Драко. — Возможно, мать. — Драко опустился перед ней на колени, взял её холодные руки в свои. — Но я не хочу повторять твою ошибку. Ты всю жизнь слушалась отца, слушалась Лорда, слушалась мужа. А когда ты ослушалась — обрела счастье. Я хочу так же. — Это не счастье, это катастрофа, — прошептала Нарцисса, но в глазах уже не было гнева. Только усталость. — А любовь всегда катастрофа, мать. Сама говорила. Нарцисса молчала долго, очень долго. Потом выдохнула: — Что сказал тот мальчик? Джихангир? — Джихангир рад за нас, — улыбнулся Драко. — Он мудрее всех нас вместе взятых. — Тогда… тогда делай, что считаешь нужным, — Нарцисса погладила сына по голове. — Но если Сулейман узнает — я не смогу тебя спасти. Даже Хюррем не спасёт. Ты понимаешь? — Понимаю. Они обнялись. И в этом объятии было прощание — не потому, что расставались, а потому, что оба знали: время играет против них. *Эпилог фрагмента. * Ночью Драко написал письмо Махидевран. Короткое, всего несколько строк: «Тайна умрёт с нами. Я устрою так, чтобы ты уехала раньше срока. Береги себя. И нашего ребёнка. Я люблю тебя. Дракон» Он запечатал послание и передал с верным слугой, который наутро повёз его в Старый дворец. Мустафа, которому Драко сам рассказал правду, встретил новость с ледяным спокойствием. — Я сделаю вид, что не знаю, — сказал шехзаде. — Ради матери. Но если ты её бросишь — я найду тебя где угодно. Даже в твоём мире. — Не брошу, — ответил Драко. Они пожали руки, и разошлись. А в гареме Хюррем и Нарцисса лежали в обнимку на кровати, глядя на звёзды. — Твой сын — идиот, — сказала Хюррем. — Мой сын — влюблённый идиот, — поправила Нарцисса. — Как и я. — И я, — усмехнулась Хюррем. — Мы все идиоты. — Зато живые. — Пока да. Они заснули, переплетя пальцы. Конец главы 8.