Мадемуазель, это абсурд

Утро этого дня — дня, который Вивьен ещё долго будет вспоминать с содроганием, просыпаясь в холодном поту и нашаривая дрожащей рукой телефон на тумбочке, чтобы убедиться, что она всё ещё жива, всё ещё здесь, всё ещё способна дышать, — началось, как ни странно, с обещания. С обещания, брошенного Леди за завтраком с той же небрежной, царственной лёгкостью, с какой она обычно сообщала о погоде или о меню на ужин. — Сегодня я покажу тебе замок, — произнесла она, отставляя чашку с тем самым терпко пахнущим напитком и складывая газету с сухим, хрустящим шорохом. — Ты живёшь здесь уже несколько дней, а не видела ничего, кроме своей комнаты, музыкального зала и коридора между ними. Это упущение. Не хочу, чтобы ты заблудилась и случайно наткнулась на что-нибудь... неприятное. Последнее слово упало в тишину столовой, словно камень в тёмную воду, и Вивьен, подняв глаза от чашки, встретилась взглядом с Леди. В золотистых глазах, за стёклами очков, промелькнуло что-то — не угроза, нет, а скорее предостережение, замаскированное под любезность. Или, быть может, ей это только показалось? Она так и не научилась до конца расшифровывать выражения лица Леди — этого бледного, безупречного лица, которое, казалось, жило по каким-то своим, непостижимым законам, не подчиняясь обычной человеческой мимике. — Я буду рада, Леди Димитреску, — ответила Вивьен, стараясь, чтобы голос её звучал спокойно и уверенно, хотя внутри у неё всё дрожало от предвкушения и страха, смешанных в равных долях. — Мне правда хотелось бы узнать замок лучше. Он... он такой огромный. Я боюсь сделать что-нибудь не так — зайти не туда, открыть не ту дверь. — Именно поэтому я и проведу для тебя экскурсию, — кивнула Леди, поднимаясь из-за стола с той особой, текучей грацией, от которой у Вивьен всякий раз перехватывало дыхание. — Допивай чай и идём. День долог, а замок ещё длиннее. И они отправились. Леди шла впереди, словно королева, обходящая свои владения, и платье её, сегодня тёмно-синее, глубокого, почти чернильного оттенка, колыхалось при каждом шаге, обрисовывая мощные, женственные контуры тела. Вивьен семенила следом, чувствуя себя маленькой, незначительной, почти незаметной рядом с этой гигантской, величественной фигурой, и в то же время испытывая странное, почти болезненное удовольствие от того, что она идёт за ней, что она — часть этой процессии, что она удостоена чести быть ведомой по замку самой хозяйкой. Первой остановкой стала кухня — и Вивьен, переступив порог, замерла, поражённая. Она ожидала увидеть что-то мрачное, средневековое, с прокопчёнными стенами и грубыми деревянными столами, но кухня замка оказалась помещением почти современным, сияющим чистотой и каким-то особым, профессиональным порядком. Высокие потолки поддерживали массивные, потемневшие от времени балки, но стены были выложены светлым, молочно-белым кафелем, а пол — тёмно-красной, терракотовой плиткой, гладкой и прохладной. Огромная, восьмиконфорочная плита, похожая на алтарь какого-то кулинарного божества, сияла медными боками, и на ней, в больших, глухо булькающих кастрюлях, варилось что-то, пахнущее травами, луком и свежим мясом. Запах этот, густой и пряный, наполнял кухню, смешиваясь с ароматом свежеиспечённого хлеба, доносившимся из огромной, выложенной кирпичом печи в углу. Несколько служанок — все в одинаковых серых платьях и белых, накрахмаленных передниках, все с теми же бледными, лишёнными выражения лицами, сновали между столами, чистили овощи, месили тесто, перебирали крупу. При появлении Леди они замирали, кланялись низко, и снова возвращались к работе, не проронив ни звука. Вивьен заметила, что ни одна из них не подняла глаз, ни одна не посмела взглянуть на хозяйку. Словно существовал какой-то негласный, незыблемый закон, запрещавший смотреть на Леди прямо. — Кухня работает круглосуточно, — пояснила Леди, обводя помещение широким, царственным жестом. — Если тебе что-то понадобится ночью — чай, тёплое молоко, что-нибудь перекусить, — ты можешь спуститься сюда. Но предупреждаю: после полуночи здесь бывают мои дочери. Они... любят ночные перекусы. И они не всегда разборчивы в том, что едят. Вивьен сглотнула комок в горле и молча кивнула. Она не была уверена, что хочет знать, что именно имеют в виду под «неразборчивостью» дочерей Леди. Следующей остановкой стала оружейная — огромный, гулкий зал, расположенный в самом сердце замка, куда они спустились по узкой, винтовой лестнице, пахнущей сыростью и неистребимой плесенью. Стены здесь были увешаны оружием — десятками, сотнями единиц, собранных, казалось, со всего света и из всех эпох. Тяжёлые, двуручные мечи, покрытые паутиной, соседствовали с изящными рапирами, чьи эфесы были украшены потускневшим серебром и выцветшими драгоценными камнями. Алебарды и боевые топоры, ржавые и зазубренные, стояли в углах, словно безмолвные стражи. Охотничьи ружья и мушкеты покоились на деревянных подставках, а рядом с ними — коллекция кинжалов, разложенных на выцветшем бархате в застеклённой витрине, от одного вида которых у Вивьен по спине побежали мурашки. Но центр зала занимало нечто иное. На огромной, окованной железом колоде лежал меч — длинный, широкий, с клинком, тускло мерцавшим в свете лампад, словно он был выкован не из стали, а из самого лунного света, застывшего и отвердевшего. Рукоять его была обмотана тёмной, потрескавшейся от времени кожей, а навершие украшал крупный рубин, в глубине которого, казалось, пульсировал живой огонь. — Фамильный меч, — произнесла Леди, заметив взгляд Вивьен, прикованный к клинку. — Между прочим, шестнадцатый век. Им владел ещё мой... предок. Говорят, он снёс этим мечом головы трём сотням турок. Я не проверяла цифру, но выглядит правдоподобно. Вивьен, представив Леди с этим чудовищным мечом в руках, почувствовала, как по спине пробежал холодок. Нет, она нисколько не сомевалась, что Леди способна этим мечом воспользоваться. И мысль эта была одновременно ужасающей и — стыдно признаться — захватывающей. Из оружейной они поднялись обратно, миновали анфиладу полутёмных коридоров, и вдруг — так внезапно, что Вивьен ахнула, — вышли в Зимний сад. О, этот сад! Он был подобен видению, галлюцинации, сну, приснившемуся посреди мрачного, затянутого паутиной замка. Огромная, высокая оранжерея со стенами из стекла и кованого железа, сквозь которые лился мягкий, рассеянный свет, наполняла пространство ощущением воздуха и жизни. Стекла были старыми, мутноватыми, с теми же крошечными пузырьками, что и в окне комнаты Вивьен, но их всё равно было достаточно, чтобы создать иллюзию нахождения на открытом воздухе. Повсюду — на каменных ступенях, на кованых подставках, в огромных, потрескавшихся от времени керамических горшках — росли растения. Не садовые, аккуратно подстриженные, а дикие, буйные, почти тропические. Огромные папоротники с резными, перистыми листьями, свисавшими каскадами. Орхидеи — белые, пурпурные, тигровые, — выглядывавшие из мха, словно диковинные бабочки. Розы — не садовые, а старинные, с тяжёлыми, свисающими под собственной тяжестью бутонами цвета запёкшейся крови, источавшими густой, сладковатый, почти удушающий аромат. И повсюду, оплетая колонны и арки, вился плющ — тёмно-зелёный, почти чёрный, блестящий, словно змеиная чешуя. Пол был выложен старой, потрескавшейся плиткой, кое-где проросшей мхом, и шаги по ней были мягкими, приглушёнными. В центре сада, окружённый зарослями папоротников, журчал небольшой, увитый мхом фонтан — каменная чаша, из которой поднималась фигура женщины с разбитым лицом и обломанными руками, некогда, вероятно, державшими кувшин. Вода, стекавшая по её мраморным складкам, пахла железом и сыростью, и капли её, падая в чашу, издавали тихий, монотонный, гипнотический звон. — Здесь я провожу большую часть своего свободного времени, — произнесла Леди, и её низкий, грудной голос прозвучал в этом влажном, душистом воздухе особенно мягко, почти интимно. — Зимний сад — моё убежище. Мои дочери редко сюда заходят. Им здесь... неуютно. Слишком холодно. Вивьен стояла посреди этого буйства зелени, вдыхая влажный, пряный воздух, и чувствовала, как напряжение, скопившееся в плечах за утро, медленно отпускает её. Здесь, среди растений, среди этого мягкого света и журчания воды, замок казался не таким пугающим. Здесь можно было дышать. Здесь можно было — о, ирония, — чувствовать себя почти в безопасности. Но идиллия продлилась недолго. Леди, бросив взгляд на старинные, бронзовые часы, стоявшие в углу оранжереи, кивнула на выход. — Идём дальше. Я покажу тебе библиотеку. Это последнее, что тебе нужно знать, — и, пожалуй, самое важное. Библиотека располагалась в западном крыле, и путь к ней лежал через длинную, извилистую анфиладу комнат, каждая из которых была темнее и мрачнее предыдущей. Но когда Леди наконец распахнула перед Вивьен тяжёлую, обитую тёмным деревом дверь, та не смогла сдержать тихого, благоговейного вздоха. Библиотека была огромна. Нет — она была бесконечна. Высокие, от пола до потолка, стеллажи из тёмного, почти чёрного дерева уходили вглубь, теряясь в перспективе, и каждый из них был уставлен книгами — сотнями, тысячами, десятками тысяч книг в кожаных, тканевых, деревянных переплётах, с золотым тиснением на корешках, с выцветшими, едва читаемыми названиями, с запахом — о, этим запахом! Старой бумаги и времени, самого времени, застывшего и спрессованного в страницы. Свет сюда проникал скупо, через узкие, высокие окна, забранные всё тем же свинцовым переплётом, и потому большая часть зала тонула в мягком, бархатистом полумраке, который лишь кое-где рассеивали масляные лампады на длинных, кованых цепях. В центре зала стояли массивные, обитые тёмной кожей кресла с высокими спинками и маленькие круглые столики, на которых громоздились стопки книг, карты, свитки и — неожиданно — пара ноутбуков, старых и потрёпанных, но всё ещё работающих. — Здесь ты можешь брать любые книги, — произнесла Леди, обводя зал широким, хозяйским жестом, — за одним исключением. Она подошла к одному из стеллажей — самому дальнему, стоявшему в глубокой, почти непроглядной тени, — и указала длинным, изящным пальцем на третью полку. Вивьен, приблизившись, разглядела ряд книг в одинаковых, тёмно-красных кожаных переплётах, без названий на корешках, лишь с золотыми цифрами, обозначавшими, по-видимому, годы. — Мои дневники, — сказала Леди тихо, почти задумчиво, и в голосе её прозвучала странная, трудноуловимая нота — не угроза, не предупреждение, а скорее... усталость? печаль? — Не трогать. Никогда. Ни при каких обстоятельствах. Это единственное, что я прошу — нет, что я требую. Всё остальное — книги, ноты, карты, даже тот старый ноутбук, — можешь брать. Но эту полку не трогай. Ты поняла? — Да, Леди Димитреску, — прошептала Вивьен, чувствуя, как сердце сжимается в груди от какого-то смутного, необъяснимого предчувствия. Дневники. Дневники Леди. Что там? Что написано на этих страницах? Какие тайны, какие воспоминания, какие признания? Вопросы жгли язык, но Вивьен знала — она не задаст ни одного из них. Во всяком случае, не сейчас. И, быть может, никогда. Она уже хотела отойти, когда Леди вдруг задержала её, коснувшись плеча — холодные пальцы легли на шерстяной кардиган, и от этого прикосновения по телу Вивьен пробежала дрожь, острая и сладкая одновременно. — И ещё одно. Книги в этой библиотеке... некоторые из них очень старые. Некоторым по триста, четыреста, пятьсот лет. Они не прощают небрежности. Если ты будешь читать здесь — мой руки перед тем, как брать книгу. Не загибай страницы — используй закладки. И не ешь над фолиантами. Я не хочу находить крошки в инкунабулах. Вивьен кивнула, всё ещё чувствуя холодное прикосновение на плече, и Леди убрала руку. Они вышли из библиотеки, и Вивьен, оглянувшись через плечо, ещё раз задержала взгляд на той самой полке. Третья сверху. Тёмно-красные корешки. Золотые цифры. Тайна, запретная и манящая. Именно в этот момент всё и случилось. Они шли по коридору — тому самому, что вёл от библиотеки в основную часть замка, — и Леди что-то говорила о расписании репетиций на следующую неделю, о том, что она хочет услышать новую программу к пятнице, о том, что музыкальный зал свободен по утрам, а после полудня в нём иногда играют дочери... Но Вивьен почти не слышала её. Она всё ещё была там, в библиотеке, среди запаха старых книг и тени запретной полки. А потом из-за угла, из густой, почти осязаемой тьмы, выплыли они. Три фигуры. Три женских силуэта, появившихся так бесшумно, так внезапно, словно они материализовались из самой темноты, из самого воздуха, из самого страха, что клубился в этих стенах. Вивьен замерла на полушаге, и сердце её — то самое сердце, что только что билось ровно и спокойно, — остановилось, пропустило удар, другой, а потом понеслось вскачь, бешено, неистово, ударяясь о рёбра, словно птица о прутья клетки. Они были прекрасны. О, они были ужасающе, нечеловечески, невыносимо прекрасны — той самой красотой, что граничит с кошмаром, с мороком, с предсмертным видением. Три девушки, три девы, три дочери — но дочери ли? Скорее порождения, исчадия, создания, вышедшие из самых тёмных, самых потаённых уголков человеческого воображения. Кожа их была бледной — не просто белой, не просто аристократически бледной, а именно бледной до синевы, до прозрачности, до той жуткой, мертвенной белизны, какая бывает у старых фарфоровых кукол, слишком долго пролежавших в сыром подвале. И сквозь эту кожу, сквозь эту тонкую, почти прозрачную оболочку, проступали вены — чёрные, вздутые, извилистые, словно корни какого-то ядовитого, подземного растения, опутавшие их лица, шеи, руки. Эти вены пульсировали, жили, дышали собственной, отдельной жизнью, и при каждом движении дочерей они, казалось, шевелились, извивались, ползли под кожей, словно змеи, застывшие в вечном, мучительном танце. Лица их были разными — у каждой своё, — но в то же время до жути похожими друг на друга. Высокие скулы, тонкие, аристократические носы, полные, чётко очерченные губы цвета запёкшейся крови — или, быть может, свежей, ещё не успевшей свернуться. Глаза дочерей были пустыми. Не просто безразличными, не просто холодными — а именно пустыми, лишёнными всего, что составляет суть человеческого взгляда, — искры жизни, тепла, души. В них не было ни злобы, ни ненависти, ни даже того извращённого, садистского удовольствия, какое Вивьен ожидала увидеть. Ничего. Лишь пустота. Голодная, бездонная, всепоглощающая пустота, которая смотрела на неё — сквозь неё — в какую-то чудовищную, непостижимую вечность. И клыки. Когда одна из дочерей — та, что стояла ближе всех, — улыбнулась, растянув в усмешке свои полные, тёмные губы, Вивьен увидела их. Длинные, острые, неестественно белые среди этой бледности и черноты, они блеснули в полумраке коридора, словно крошечные, смертоносные клинки. Клыки хищника. Клыки убийцы. Клыки существа, для которого она, Вивьен Дюбуа, была не человеком, не музыкантшей, не гостьей — а всего лишь едой. — Мои дочери, — произнесла Леди, и голос её прозвучал ровно, спокойно, почти буднично, словно она представляла коллегам новую сотрудницу, а не являла смертной девушке трёх вампирш во всей их жуткой, нечеловеческой красе. — Кассандра, Даниэла, Бела. Она указала на каждую по очереди — сначала на ту, что стояла в центре, самую высокую и, казалось, самую старшую, с копной чёрных, как вороново крыло, волос, обрамлявших бледное, надменное лицо. Затем на ту, что притаилась слева, чуть ниже ростом, с распущенными, спутанными прядями цвета запёкшейся крови и с особенно жуткой, дёрганой, неестественной манерой двигаться, словно её тело было марионеткой, ведомой невидимым, неумелым кукловодом. И наконец, на третью, стоявшую справа, самую светлую, почти золотоволосую, но от этого не менее пугающую — её пустые глаза смотрели на Вивьен с каким-то странным, голодным любопытством, а тонкие пальцы, унизанные кольцами, непрерывно шевелились, словно перебирали невидимые струны или сжимали невидимое горло. Тишина, повисшая в коридоре после слов Леди, была густой и вязкой, как застывающая на холоде кровь. Вивьен не могла ни пошевелиться, ни вздохнуть, ни даже моргнуть. Она лишь стояла и смотрела во все глаза на этих трёх существ, чувствуя, как холод — липкий, мерзкий, могильный холод, — расползается от затылка вниз, по позвоночнику, по рукам, по ногам, сковывая её тело, превращая его в статую, в ледяное изваяние. А потом Кассандра — та, что стояла в центре, — сделала шаг вперёд. Один только шаг, плавный и бесшумный, но Вивьен показалось, что расстояние между ними сократилось до нуля, что Кассандра уже стоит вплотную, нависает над ней, дышит в лицо ледяным, могильным дыханием. Её пустые глаза — теперь Вивьен видела их ближе, гораздо ближе, — уставились на неё, и в их бездонной, голодной пустоте промелькнуло что-то. Не чувство, не эмоция — а скорее тень чувства, воспоминание о чувстве, отголосок того, что когда-то было живым, а теперь стало лишь пустотой. — Следующая, — прошептала Кассандра. Одно только слово, произнесённое едва слышно, почти ласково, но от этого шёпота у Вивьен кровь застыла в жилах, а перед глазами поплыли тёмные круги. — Следующая. Вивьен не ответила. Она не могла ответить. Горло её сжалось, превратившись в узкую, жёсткую трубку, через которую не мог пробиться ни единый звук. Язык прилип к нёбу, сухой и шершавый, как наждачная бумага. Она лишь стояла и смотрела — смотрела, не в силах отвести взгляд, на эти пустые глаза, на эти чёрные вены, на эти клыки, блеснувшие в усмешке. Леди что-то сказала дочерям — резкое, короткое, на языке, которого Вивьен не поняла, — и те, переглянувшись, отступили. Так же беззвучно, как появились, они растворились в темноте коридора, оставив после себя лишь слабый, тошнотворно-сладкий запах разложения, смешанный с ароматом увядающих жасминов. — Вивьен, — голос Леди прорвался сквозь пелену ужаса, окутавшую её сознание, — Вивьен, дыши. Она попыталась вдохнуть — и не смогла. Грудь сдавило, словно на неё положили могильную плиту. Перед глазами плыли круги, и где-то на периферии угасающего сознания она понимала, что сейчас упадёт, потеряет сознание, опозорится перед Леди окончательно и бесповоротно. Но тут холодная рука коснулась её плеча — на этот раз крепко, требовательно, возвращая к реальности, — и Леди, наклонившись так низко, что её лицо оказалось почти на одном уровне с лицом Вивьен, произнесла: — Ты в безопасности. Слышишь меня? Ты. В. Безопасности. Они ушли. Они не тронут тебя. Я запретила им. Посмотри на меня. Посмотри мне в глаза. И Вивьен посмотрела. В золотистые, светящиеся в полумраке глаза — не пустые, не голодные, а полные того, чего она меньше всего ожидала увидеть в этот миг. Тревоги? Заботы? Или, быть может, чего-то большего, чему она ещё не могла подобрать названия? Она сделала судорожный, рваный вдох, потом другой, третий, и постепенно мир вокруг неё перестал кружиться, стены замка снова стали стенами, а не плывущими, искажёнными тенями. — Я... я в порядке, — пролепетала она, хотя это было неправдой. Она была далеко не в порядке. Её трясло — крупной, неудержимой дрожью, от которой зуб стучал о зуб, а колени подгибались. — Просто... я не ожидала... — Я знаю, — ответила Леди, отпуская её плечо и выпрямляясь во весь свой гигантский рост. — Я должна была предупредить тебя. Но предупредить — и показать — это разные вещи. Ты должна была увидеть их рано или поздно. Лучше рано и в моём присутствии, чем поздно и одной ночью в коридоре. Вивьен кивнула, всё ещё дрожа. В голове её, перебивая друг друга, крутились образы — пустые глаза, чёрные вены, клыки, шёпот «следующая». Она хотела спросить — «что это значит?», «почему они такие?», «кто они?», — но слова застревали в горле. — Иди в свою комнату, — произнесла Леди, и в голосе её, низком и ровном, прозвучала странная, почти материнская забота. — Отдохни. Сегодня ты свободна от репетиций. И Вивьен... не бойся их. Они жестоки, но они подчиняются мне. Пока ты под моей защитой, с тобой ничего не случится. Запомни это. Вивьен кивнула ещё раз и, собрав остатки сил, повернулась и пошла — почти побежала, — обратно по коридору, в восточное крыло, в свою комнату, свою крепость, своё убежище. Она не помнила, как дошла, — только как хлопнула тяжёлая дверь за спиной, как она прислонилась к ней спиной, сползая вниз, на холодный, скрипучий пол, как слёзы — глупые, горячие — потекли по щекам, капая на шерстяной кардиган, на старые половицы, на всё, что было ей дорого и привычно в этом чужом, страшном, непостижимом месте. Она просидела так долго — может быть, час, может быть, два, может быть, целую вечность, — обхватив колени руками и раскачиваясь из стороны в сторону, словно ребёнок, пытающийся утешить себя в отсутствие взрослых. Тени за окном сгущались, камин догорал, и в комнате становилось холодно, но она не замечала этого. Она всё ещё была там, в коридоре, под взглядами трёх пар пустых, голодных глаз. Наконец, когда дрожь немного унялась, а слёзы иссякли, она нашарила на тумбочке телефон — тот самый, с паутиной трещин, — и открыла заметки. Пальцы ещё дрожали, и она несколько раз промахивалась мимо клавиш, но писала — писала так, словно от этого зависела её жизнь, её рассудок, её способность оставаться собой. Писала, не думая о стиле, не подбирая слов, позволяя ужасу и боли течь прямо на экран. «Я видела их. Дочерей. Боже, я видела их. Они страшные. Не такие, как Леди. Совсем не такие. Леди… в ней есть что-то... не знаю, что-то человеческое. Что-то, что смотрит, оценивает, думает. А в них — нет. Пустота. В их глазах пустота. Чёрные вены по всему лицу, по шее, по рукам. Клыки, длинные и острые. И этот шёпот — "следующая". Что это значит? Что?! Я не хочу знать, но я знаю, что теперь не смогу думать ни о чём другом. Они смотрели на меня как на еду. Я для них не человек, не музыкантша, не Вивьен. Я просто... еда. Кусок мяса, который пока нельзя трогать, но когда-нибудь... Леди сказала, что я под её защитой. Она говорила с ними резко, приказным тоном, и они ушли. Но надолго ли? Что, если однажды ночью я проснусь, а они будут стоять надо мной? С этими пустыми глазами и клыками? Я не хочу оставаться с ними в одной комнате. Никогда. Я боюсь их. Очень боюсь. Больше, чем грозы. Больше, чем матери. Больше, чем всего на свете. Я хочу спрятаться. Я хочу, чтобы Леди была здесь. Она сказала — я в безопасности. Она обещала. Я держусь за это. Только за это». Она перечитала написанное, и из глаз её снова брызнули слёзы — на этот раз не только от страха, а от какого-то странного, щемящего облегчения. Она выговорилась. Она записала. Она сделала свой страх видимым, материальным, зафиксированным на экране — и от этого он стал чуть менее всепоглощающим. Чуть менее парализующим. Вивьен отложила телефон и, завернувшись в старый, вязаный плед, подошла к окну. За мутным стеклом, за свинцовым переплётом, горы тонули в сизой дымке вечерних сумерек. Лес молчал. Замок молчал. Весь мир, казалось, затаил дыхание, ожидая чего-то. И Вивьен, стоя у окна с телефоном в руке, вдруг поняла, что она не уедет. Она не знала, что это — храбрость, безрассудство или что-то третье, чему она пока не могла подобрать названия.