Сборник драбблов о Шисуи Учиха

На улице была ночь. Полная луна освещала пустынные улочки района Учих, призывая поскорее вернуться домой — в тепло и безопасность. Но сегодня возвращаться было уже некому и некуда. Сегодня эти улочки окрасились в красный и пропитались стойким запахом железа — он остро бил в нос, оседая на внутренних стенках и вызывая тошноту. Шисуи прикрыл нос рукой. Его обоняние обострилось после потери глаз, и потому этот запах не просто чувствовался — он выворачивал Шисуи наизнанку. Крови было много. Очень. Последний раз он такое чувствовал только во время войны. В его фамильной минке, что осталась пустовать после смерти родителей, и в которую он заходил лишь когда возвращался из квартиры в центре, чтобы проведать друзей, запах крови смешивался с пылью, страхом и болью. Перед ним на коленях сидел Итачи. Он беззвучно плакал, его тело было напряжено, как струна сямисэна. Слева от него лежала рабочая катана — вся в крови их семьи. А перед ним — танто, который он взял у Шисуи без спроса. Итачи смотрел в пол, не в силах поднять глаза на лучшего друга. Шисуи не нужно было ничего объяснять. Перед ним не нужно было оправдываться, просить прощения или умолять. Шисуи всё знал и так. Он сидел перед Итачи на стуле, его руки спокойно лежали на коленях. Он не видел друга, но чувствовал всё, что с ним происходило. Как его чакра — прежде спокойная водная гладь — превратилась в иссушенное море, где в предсмертных муках билась рыба. Шисуи не нуждался ни в прощении, ни в осуждении. Всё, чего он хотел — провести в покое хотя бы несколько минут. Хотя бы одну. Младший Учиха взял танто в руки. Выудил клинок из ножен. Наклонил голову вперёд. И представил, насколько свободным он бы стал, соверши одно единственное движение... Но Шисуи понимал и это. И пришёл Итачи сюда не за тем. Он должен был доделать работу. Их осталось трое. Останется двое. И когда-нибудь... останется только Саске. Шисуи не мог представить, через что проходил сейчас Итачи. Но, честно говоря, он и не хотел. Не в этот раз. Шисуи опустился к другу. Взял его руки в свои и уверенно потянул на себя, вонзая клинок в свой живот. Он сдержал и стон, и хрип. Не показал Итачи боли — потому что это было ничем по сравнению с тем, через что проходил лучший друг. Но в этот раз не сдержался сам Итачи. Его стоны утонули в плече Шисуи. Рубашка впитывала его слёзы. А его сознание распадалось на части. Шисуи прижал его голову к себе. Легонько похлопал, как делал это в детстве. Он мог бы сказать, что всё будет хорошо. Что он справится. Что Шисуи навсегда останется с ним. Но они оба знали — это неправда.