Сборник драбблов о Шисуи Учиха

Q: Твое тело так и не было найдено. Как ты это провернул? ____________________ Скептицизм был ей не свойственен, однако именно таким взглядом она сейчас посмотрела на Шисуи. Конечно, в этом взгляде было полно и других эмоций, очень хорошо знакомых Учиха: боль, грусть, непонимание и большего всякого — гнев. Она злилась, что он пришел к ней только сейчас, только ради этого. Что не доверился раньше, что история пришла к своему закономерному итогу, когда пытаешь сделать все сам. Но она также знала, что нравоучения и переубеждение не помогут. Не заставят Шисуи передумать, одуматься или найти другое решение. Времени попросту не было. И она молчала... Девушка не впервые видела его таким: дерганным, параноидальным, зажатым, сломленным. На войне было также. Потом он привык, адаптировался ко всему плохому, что его окружало, избегал смерти, виртуозно резал врагов без капли сочувствия. Этому там было не место. Хана не вступала в бои на войне — ее место было в тылу, как медика. Она редко сталкивалась с вражескими шиноби, чуть чаще со шпионами. Многие были просто детьми, такими же, как они сами. Однажды на лагерь в тылу напали, когда там был Шисуи. Среди своих не было потерь, но тогда мальчик получил свое звание чуунина и прозвище "шуншин но Шисуи". Ни единый мускул не дрогнул на детском лице, ни разу рука не замедлилась, рассекая очередную шею или пробивая грудь. И тогда никто не забыл, как выглядит шаринган Учиха. Но сейчас он снова вернулся в свои двенадцать лет, снова ощущал тот самый особенный вкус военного страха. И Шисуи ничего не мог с этим сделать, а Хана никак не могла помочь. Яманака еще раз прошлась по размашистым иероглифам, что было не свойственно почерку Учиха. Она вчитывалась в каждую печать, в каждую сноску и понимала: это сработает. И пока глаза раз за разом пробегали по страницам, мысли стремительно пытались найти ошибку, недочет, другой вариант, что угодно. Она отстукивала пальцем ритм колыбельной по столу, пытаясь успокоиться. Но больше это не помогало ни ей, ни ему. — Ну? — он не выдержал первым. Хана дернулась, бросила на Шисуи недовольный взгляд, который много чего содержал в себе и был проигнорирован другом. Выдохнув и проведя ладонями по лицу в попытках стереть нервозность, она ответила: — Я могу это сделать, — Шисуи серьезно кивнул, — но не стану. — Хана— — Прошу, Шисуи... — ее надломленный голос заставил его сглотнуть вязкую неприятную от ожидания слюну. — После войны... сколько осталось от нашего класса? Пятеро? — он отвернулся, бессильно опустил руки на колени, сжал их. — Ты просишь сократить это число еще на одного? — Это не... — он замялся на долю секунды, но нашел в себе силы продолжить, — не убийство, а... предусмотрительность. Хана, посмотри на это, — он активирует шаринган и Яманака рассматривает додзюцу как будто впервые. Оно ее не пугает лишь потому, что перед ней Шисуи. — Шаринган никогда — слышишь, — никогда не должен попасть в чужие руки. В неправильные руки. Это, — юноша указал на заметки, — убережет нас всех, всю Деревню от проблем, которые может создать мое мангекье. Так что я вынужден просить тебя помочь мне с этой печатью... Девушка отворачивается, сжимает до боли кулаки, впивается ногтями в ладони, костяшки белеют, не зная, как справиться с эмоциями по-другому, задирает голову, чтобы слезы не хлынули ливнем. Она боится потерять его. Она не хочет этого делать. Но она знает, что не откажет ему, потому что он, как всегда прав. Потому что он просит ее. — Это убьет и меня тоже, — почти шепотом. Не чтобы он отказался и не пристыдить. Просто как данность. Шисуи смотрит на нее еще некоторое время. Без злости или негодования от этих болезненных слов. С пониманием, но такой горечью. Он подходит к ней беззвучно, склоняется, чтобы обнять. Чтобы придать сил, показать, что все хорошо, подарить ощущение безопасности. Возможно, в последний раз. Хана все делает быстро: нарывает цветов, измельчает в ступке, накладывает печати на плотную бумагу, помещая туда необходимые растения. В подвале на рабочем металлическом столе ее ожидает спящий Шисуи. Никому другому он бы не смог так довериться. И она знает это. Размечает маркером линию разреза вдоль живота, замечая рубец старого шрама в области сердца. Проводит по нему рукой и застывает на долгие секунды, погружаясь в общие с ним воспоминания. Дружба с Шисуи — лучшее, что случалось в ее жизни. Потеряв его... Хана надевает хирургические перчатки, берет скальпель и подносит к телу друга. Ей нужно осторожно прорезать плоть на животе, добраться до легких, не задев жизненно важные артерии и другие органы, поместить две печати самовоспламенения на них. При активации чакры и концентрации на этих печатях Шисуи сожжет сам себя так, чтобы от него остался лишь мелкий пепел, скрещенный с цветочной пылью. Отделить одно от другого уже не выйдет, так что и чистый генетический код получить не представится возможным. Шисуи подумал даже о настолько далеких проблемах, которое может причинить его тело. Жаль только, что до этого вообще дошло...