Art is a corpse.

***

Прошла неделя. Семь дней, которые слились в одно мутное пятно из алкоголя, крови и спермы. Их привычные ритуалы стали рутиной, отлаженным механизмом отчаяния. Порезы, ожоги, удушье — все это вызывало теперь лишь мышечную память, предсказуемый спазм, как у лабораторной собаки Павлова при звонке. Слюна выделяется рефлекторно, даже если еды нет и не будет. Тело помнило боль, но душа уже перестала в ней нуждаться. В этот вечер Фрэнк прижигал Джерарду сигаретой узор на внутренней стороне бедра. Джерард лежал, глядя в потолок. — Больше влево, — монотонно произнес он. — Там еще есть чистое место. Хотя... Внезапно Джерард резко сел, оттолкнув его руку. — Хватит, — сказал он. — Это бессмысленно. Мы как два актера в заезженном порно, которые уже не могут кончить. Все эти жесты... они пустые.Ты понимаешь? Пустые. Он встал и прошелся по комнате. — Мы думали, что мы авангард. А на деле мы просто пара уродов, которая застряла в одной позе. «They scare the living shit out of me»? Да всем давно похуй. И нам самим — тоже. Джерард остановился перед Фрэнком, его глаза были двумя черными дырами, выжженными цинизмом. — Наша боль стала бутафорской, Фрэнки. Пора снять грим, если он вообще когда-либо был. Он подошел к ящику , где хранилось самое ценное — инструменты для демонтажа реальности. — Скополамин. Он не подарит тебе крылья, как героин, он не покажет тебе Бога, как ЛСД. Он просто... выключит твой внутренний цензор. Тот, который даже в нашем аду заставляет нас приукрашивать. Который шепчет: «Это — искусство, это — трансгрессия» и прочий высокий бред. Джерард насыпал порошок в ложку и добавил физраствор. — Он заставит тебя сказать самую ужасную, самую постыдную правду, какую ты только можешь представить. Ту, которую ты боишься признаться даже самому себе. Ту, что делает все наши игры в садо-мазо невинными детскими утехами. Джерард протянул готовый шприц Фрэнку. — Сделай мне это. Доверься химии больше, дай ей задать нам новый вектор абсолютной, непоэтичной правды. Фрэнк взял шприц, не раздумывая. Если их собственная воля к разрушению иссякла, можно довериться безразличной химии. Он ввел иглу в вену Джерарда. Эффект был мгновенным и не похожим ни на один предыдущий трип. Джерард не расслабился и не возбудился, его зрачки расширились, взгляд стал острым, лишенным всякой социальной оболочки. — Спроси, — выдавил он. Фрэнк почувствовал, как по его спине пробежал ледяной холод, он уже точно знал, что должен спросить. — Чего... чего ты боишься больше всего? Не как Джерард Уэй, а как...сущность, что сейчас сидит передо мной. — Ничего. Абсолютно. Страх — это эмоция. — Чего ты хочешь? — Понимания устройства этого механизма, — он указал на свое тело. Фрэнк проглотил комок в горле. — А... я? Что я для тебя? Джерард наклонил голову, изучая его с любопытством. — Ты — источник внешних стимулов. Наиболее постоянный, но не единственно возможный. — А что... что я хочу от тебя? Моя самая темная... самая постыдная фантазия? Он не ожидал, что скажет это вслух. Но атмосфера, созданная скополамином, была подходящей. Когда если не сейчас. Джерард смотрел на него несколько секунд. — Ты хочешь лишить меня воли, — уверенно ответил он. — Но не через боль. Боль — это все еще диалог, а ты хочешь абсолютного молчания. Ты хочешь, чтобы я был неодушевленным, даже, наверное просто мертвым? Не сопротивляющимся, не участвующим, не подыгрывающим. Просто трупом. Он сделал паузу. — Ты хочешь трахнуть меня мертвым, Фрэнк. Фрэнк замер, это была правда. Самая голая, самая чудовищная правда его жизни, и она была вытащена на свет в леденящей атмосфере химически-вызванной откровенности. Джерард подошел к Фрэнку и прикоснулся пальцами к его виску. — Вот она, — прошептал он, и в его голосе слышалось удовлетворение. — Настоящая бездна! Не та, о которой поют в песнях и описывают философы. Эта бездна, что молчит и ждет. Мы разочаровались в собственном театре. Теперь мы можем играть только в реальность.

«Disenchanted».

Он убрал руку и отошел к окну, оставив Фрэнка наедине с открывшейся бездной. Бездной, в которой не было ни искусства, ни боли, ни любви. Только холодное, безразличное знание, которое было страшнее любой жестокости, которую они совершали с друг другом. Что будет завтра? Он не знал. Никто не знал.

POV ДЖЕРАРД

Он смотрит на мою спину, и я знаю — он представляет... Он уже там, в своей голове, в своей бездне, в своей самой темной фантазии. Я сделал это... Я открыл его! Я залез в самые глубины его существа и вытащил наружу то, что он прятал даже от себя. И теперь я здесь. Беззащитный. Уязвимый. Доступный. Провокация? Возможно. Тест? Тоже возможно. Я так устал быть человеком. Быть Джерардом Уэйем, быть тем, кого любят, ненавидят, обожают, презирают, быть центром этой вселенной, которая сжимается до размеров одной комнаты, одной кровати, одного чужого взгляда в спину. Я хочу быть ничем. Я хочу быть вещью. Я хочу, чтобы он взял меня — всего, без остатка — и сделал что-то, после чего уже нельзя будет вернуться. Потому что только тогда я буду знать наверняка, только тогда перестану сомневаться, только тогда обрету свой покой. Он боится своей фантазии. А я?...Я жду.

КОНЕЦ POV