Art is a corpse.

Атмосфера в комнате была неподвижной и удручающей, как в часовне, где уже отзвучали последние молитвы и осталось только ждать, когда плоть начнет отдавать Богу то, что принадлежит червям. Ни психоделического ада, ни запаха тел, ни пролитой крови и прочих телесных выделений. — Скополамин был катарсисом, — заявил он. — Он выжег последние подмостки. Мы играли в одержимость, в страсть, в боль. Все это — бутафория, так? А твоя фантазия... она твой монолог из фактов. Он протянул Фрэнку на этот раз, два шприца. — Мидазолам, седативное. И векурония бромид, миорелаксант. Доза выверена, все четко. — Уверенно говорил Джерард. — Я буду в сознании, но без воли. А моё тело будет парализовано, даже веки не смогут моргнуть, голосовые связки — издать звук. Дыхание... дыхание останется, оно будет поверхностным, ты его не заметишь. Ты получишь идеальную копию оригинала. Смерть с оставленным для тебя ручным управлением. Джерард предусмотрел все детали. — Морозильная камера, там пакеты со льдом. Положи их на меня, на грудь, на живот, между ног. Тело должно быть холодным. — Ляг, — сказал Фрэнк. Джерард лег на застеленную клеенкой кровать, приняв позу, лишенную намёка на жизнь или волю. Он смотрел в потолок немигающим взглядом, заранее отрепетировав пустоту. Фрэнк, движимый уже не желанием, а странным, автоматическим послушанием, выполнил все указания. Он принес пакеты со льдом разложил их на теле Джерарда. Под пакетами плоть начала мгновенно терять тепло. Кожа на животе и груди побледнела, приобретя мертвенную белизну, а затем покрылась мелкой, неживой рябью мурашек — последним автоматизмом тела. Препараты введены: Сначала мидазолам — взгляд Джерарда стал неподвижным и очень далёким, будто его сознание отплыло на недосягаемую глубину, оставив на поверхности лишь стеклянный отблеск. Затем векуроний — волна расслабления прошла от пальцев ног вверх, к животу, будто невидимая рука разгладила все мышцы. Остались только открытые, ничего не выражающие глаза, застывшие в нейтральной маске присутствующего отсутствия. Вот оно, — подумал Фрэнк. Абсолютный контроль. Без согласия, без сопротивления. Он начал с того, что раздел его. Одежда снималась с холодного тела, как с манекена. Голова бессильно закатывалась при снятии футболки, и Фрэнку приходилось её придерживать. Затем он принялся перемещать его, он сгибал ему руки в неестественных, кукольных позах, разводил ноги, поворачивал голову. Это бесило Фрэнка, хоть Джерард и подчинялся безмолвно, его охладевающие конечности двигались с жутковатой податливостью. Фрэнк ждал всплеска триумфа, тёмного ликования, заслуженной абсолютной власти, но внутри нарастала только тишина. Холод от тела Джерарда, казалось, вымораживал и его собственную душу. Проникал сквозь кожу, сквозь мышцы, сквозь кости, добираясь до самых глубин, где должно было пульсировать желание, и превращал это желание в лед. Он прикоснулся к коже, холод просачивался изнутри, из глубины тканей. Живая плоть, которую он знал, исчезла, замененная этим безжизненным, остывающим специализированным макетом. Не было того внутреннего напряжения, ответной дрожи... Он гладил, кусал, царапал — и получал в ответ лишь физиологическую реакцию тканей, лишенную какого-либо смысла. Это было похоже на возню с только что извлеченной из морга тушей. Никакого смысла. Никакого ответа. Никакого Джерарда. Когда он вошел в него, холод нутра, оглушил его, заставляя поморщится. Это было самое безмолвное, самое одинокое и самое отчужденное проникновение в его жизни. Это было иначе, чем их прошлая ледяная игра, не было хриплого шепота, не было цепких пальцев в его волосах, не было встречного движения бедер. Он трахал не Джерарда, он трахал идею Джерарда. Свою собственную фантазию, доведенную до логического предела, до абсурда, до той точки, где фантазия встречается с реальностью и рассыпается в прах от одного лишь прикосновения. Это не власть, — пронеслось в его голове. — Это обслуживание. Я стал слугой трупа, гробовщиком собственной фантазии, который должен не только похоронить, но и трахнуть покойника, потому что так написано в сценарии. Я добился всего, а получил ничто. От этой мысли его собственное тело ответило внезапной, рвотной в горле, спазм скрутил желудок, подкатил к горлу комом тошноты, заставил согнуться пополам прямо во время движения и хрипло, мучительно откашляться, выплевывая слюну на холодную грудь Джерарда. Организм отвергал то, что он делал. Отказывался принимать эту реальность. Фрэнк посмотрел на лицо Джерарда. Веки Джерарда подрагивали, Фрэнк грубо приподнял их большим пальцами, фиксировав в открытом положении. Он смотрел в его глаза, в которых видел лишь свое собственное отражение — искаженное гримасой недоумения и нарастающего ужаса от неудовлетворения. Фрэнк кончил и откатился на спину, чувствуя стыд. Просто механический спазм, выброс спермы в холодную, безжизненную утробу, которая даже не дрогнула в ответ. Стыд перед самим собой, перед своей природой, перед той тварью, которая жила внутри него и требовала этого.

***

Прошло несколько часов. Действие релаксантов стало ослабевать первым. Палец Джерарда дернулся, затем веки медленно моргнули. Он еле повернул голову, и его взгляд, все еще мутный от мидазолама, нашел Фрэнка. — Н...н..уу уу? — еле выговорил Джерард. Эффект мидазолама, стирающего границу между мыслью, её выражением и реальным пониманием. Фрэнк отвернулся, чувствуя, как ледяная пустота, которую он пытался заполнить этим актом, только разрослась, поглотив и его самого. Потому что в этом взгляде, в этом мычании, в этой беспомощности было что-то страшнее любой жестокости, которую они когда-либо творили. Непоэтичная, голая правда, которую они искали. Эта правда заключалась в том, что дна не существует. Можно проваливаться на дно бесконечно, каждый новый уровень боли, унижения, отчуждения открывает под собой следующий и так до бесконечности. До полного исчезновения, до смерти, до Н И Ч Е Г О.

***

Джерард медленно, с видимым усилием пытался приподняться. Его тело было одним сплошным синяком от переохлаждения. — Я думал, мы достигнем дна, буквально, — прошептал Фрэнк. — А оказалось, дно не физическая точка, а состояние утратившего смысл. Когда всё пространство вокруг становится гомогенным полем пустоты и холода, исчезает само понятие "где" и "зачем". Когда ты просто есть — и этого уже слишком много. Джерард смотрел на Фрэнка, и в его взгляде впервые за всю их историю не было ни одержимости, ни ненависти, ни любви. Было лишь полное, абсолютное понимание их общего провала. — Disenchanted, — повторил Джерард. Двое, которые прошли через все круги, через все бездны, через все возможные пределы, двое, которые нашли то, что искали и теперь не знали, что с этим делать. Потому что когда находишь дно — оказывается, что на дне не на что опереться, там просто пустота. Холодная, молчаливая, бесконечная пустота, в которую приходится падать дальше. И это дальне - в никуда и навсегда.