Плети и лотосы

Другие братья этого не понимают и даже не знают. Они бы и помыслить не смогли, что их нежный, красивый и утонченный брат любит жестокость в любовных лилах. Накула и жестокость вообще не совместимы. Это как вода и масло, однако, Сахадэва это знает, как знает и то, что то и другое вполне можно использовать по отдельности ради одной цели. Накула действительно нежный и красивый, в конце концов, он первый красавец-принц в Хастинапуре, с этим никто не поспорит, но нежность красивого принца никак не равна силе воина. Накула хоть и младший брат трех великих воинов – своих братьев, он такой же воин, как и они. И с его мечом шутки плохи. Но его лингам, его тело, его любовь – совсем другое дело, если они в руках Сахадэвы. И Сахадэва этим бессовестно пользуется, если хочет поиграть. * - Пей, - коротко приказывает он, когда видит утром Накулу. – Больше пей. Для Накулы это не просто приказ или просьба. Это начало лилы. Не совсем приятной в начале, но крайне бурной в конце. И он послушно пьет. * Сахадэва ловит его идущим облегчиться, дает ему пощечину и тащит за собой. Двигаться быстро трудновато, бегать и того сложнее, но Накула послушно бежит за братом, зная, что иначе он обидится и никаких больше лил не будет. И правда – заведя Накулу в кусты, толкнув его к ближайшему дереву, Сахадэва молча сдвигает его дхоти так, чтобы обнажить вход в его устрицу, проверяет двумя пальцами готовность к играм, сдвигает свои дхоти, обнажая лингам и без лишних вопросов и подготовки входит в его тело, распластывая Накулу по дереву и совокупляясь с ним, как ракшас – со своей ракшаси. Как на самом деле проходят лилы у этих существ, ни тот, ни другой не знают, Накула и вовсе не может думать, а Сахадэва думает всегда. Вот и теперь, удовлетворяя свой раджас, Сахадэва сосредоточен даже не на себе. Вернее, не только на себе. Ему важно ощущение, что испытывает его измученный брат. Это дикое, неконтролируемое желание облегчиться во всех смыслах и запрет на это действие. Сахадэва от души шлепает Накулу по ягодице и тот чуть не вцепляется зубами в кору дерева перед собой – до того у него темнеет перед глазами. Этим можно пытать врагов, если придумать, как заставить их не облегчаться, но Накуле это почему-то нравится – терпеть неудобство, смешивать боль с удовольствием. Сахадэва позади исторгает семя внутрь Накулы и сразу же уходит, как будто больше его ничего не интересует, как будто бросая брата, но это часть лилы – теперь дать Накуле полную свободу действий. А действий может быть… одно. И Накула сдается перед потребностями организма, после чего сползает на землю прямо под деревом и кусает свой кулак. Ему хорошо. * Накула любит лошадей, запах сена, шелк конской гривы, но он никогда не бьет своего коня, да и любого другого по бокам, когда ездит верхом. Ему этого не нужно – у него с лошадьми особая связь. Но с братом – куда сильнее. В конюшне таким заниматься нельзя – лошади напугаются, но если закрыть им глаза, тогда можно делать почти что угодно. Именно поэтому, дождавшись момента, когда Накула управляется с двумя конями, надев им повязки на глаза и успокоив, появляется Сахадэва. И когда он появляется, начинается новая лила. И начинается она так же грубо, как и любая другая – Сахадэва толкает брата в стену стойла и целует так, что Накула вспыхивает раджасом за один миг. - Вверх, - приказывает Сахадэва, двумя руками поднимая руки Накулы, чтобы тот взялся за балку, удобно и, возможно, как раз для этого там и расположенную. – Не опускай, - предупреждает он. Накула и не думает. Две самые любимые лилы – лошади, друзья Накулы, верные, послушные его воле, и его брат, воле которого послушен сам Накула. И запах сена. И ощущение соломинки на своем теле. Сахадэва использует практически все, что под руками, чтобы распалить брата. Сейчас это солома. Тонкие острые соломинки как иголки – ими Сахадэва осторожно тычет в соски Накулы, а потом, предельно осторожно проводит соломинкой по налитому силой лингаму Накулы. Тыкать в такую нежную часть мужчины нельзя, а вот дразнить – можно. Впрочем, для Сахадэвы нет запретов и на такие действия. Соломинка тычется в мешочек с двумя небольшими поджавшимися орехами внутри – боль острая, неожиданная, но Накула лишь вздрагивает. Соломинка продолжает свой путь по мешочку, острый кончик тыкается в лингам и Накула закусывает губу, думая о том, что рядом лошади и их нельзя напугать, но когда соломинка тыкается в бутон, Накула в голос ахает и тут же пугается. Но тревога напрасна – лошади никак не реагируют. Соломинка исследует бутон, щекочет кожу под ним, возвращается к мешочку и… и неожиданно тыкается в сосок. Накула вздрагивает, протяжно стонет и снова спохватывается, но снова напрасно – лошадям все равно. Сахадэва ласкает его стебель рукой, глядя в лицо, почти доводит Накулу до исступления, но ловко оттягивает мешочек вниз и пережимает его, не давая Накуле облегчения. Боль буквально охлаждает нутро, раджас плещется чуть ли не в ушах, мучительно хочется излить семя, но Накула знает, что даже не прикоснется к себе, пока Сахадэва не сделает это сам. Сахадэва снова уходит, Накула же остается, страдая и одновременно получая немыслимое удовольствие от страдания. * Вечером они встречаются в покоях. День был долгим, Накула извелся от нетерпения, но ни словом, ни жестом себя не выдал никому из братьев. Кроме Сахадэвы, который подогревал раджас случайными прикосновениями к самой нежной части тела своего нежного брата. И когда двери покоев закрываются за ними, Сахадэва молча снимает свои дхоти и манит Накулу, чтобы тот удовлетворил его ртом. Это в самом деле немыслимо, но Сахадэве не нужна опора, чтобы стоять и принимать ласки. Он способен на многое, в том числе и на такое. Когда Накула опускается перед ним на колени и сразу берет в рот его лингам, Сахадэва даже не меняется в лице, как будто ему все равно. Но Накула чувствует крепость этой ваджры – Сахадэва и сам на пределе терпения, но хочет подразнить Накулу ее больше, дать ему прочувствовать силу и крепость своего лингама прежде, чем этот меч войдет в свои ножны. И, не дав Накуле увлечься любимой игрушкой, Сахадэва поднимает его на ноги, целует, после чего бесцеремонно бросает на ложе лицом в подушки, с силой бьет по его ягодицам и заставляет прогнуться в спине, после чего входит мучительно медленно, короткими рывками, быстро выходит, входит снова, мучает, заставляет стонать, истекать желанием, наконец, входит на всю длину, бьет по упругим половинкам ладонями, обхватывает за бедра и пускается галопом с такой резвостью, что Накула захлебывается своим стоном и вцепляется зубами в подушку, чтобы не завыть в голос. Этот мед удовольствия, жжение на ягодицах, мучение от невозможности излиться перемешиваются. С бутона вязко стекает прозрачный сок, семя вот-вот готово исторгнуться, но Сахадэва снова оттягивает мешочек вниз, не останавливается, бьет по ягодицам снова и снова, и когда Накула зажмуривается и напрягается всем телом, не в силах больше терпеть, Сахадэва обхватывает его лингам и в пару движений доводит игру до конца. Накула даже не стонет, не кричит и не хрипит в подушки – он рычит, корчась, как от невыносимой боли. это и правда невыносимо, но невыносимо сладко – отдаться в руки Сахадэвы и точно знать, что тот все контролирует. Семя льется как вода Ганги с волос Махадэва. Накула содрогается снова и снова, пока Сахадэва доводит себя до сладостного финала молча. Шелк на ложе весь промок – Накула вспотел так, как никогда не потел даже в дневной зной, семя перепачкало даже несколько подушек, но обоим все равно, потому что и это еще не финал. Только когда Сахадэва изливается внутри Накулы, когда издает тихий протяжный стон чистого блаженства, это заставляет испытать такое же блаженство и Накулу. Для него, как для старшего брата, важнее всего счастье младшего. - Я нашел золотую цепь на лингам и мешочек, - шепчет Сахадэва, падая на ложе рядом с Накулой. – Пока лингам крепок, цепь будет держаться, но если он опадет, упадет и цепь. Завтра ты будешь носить эту цепь весь день, - предупреждает он, убирая с лица Накулы мокрые от пота волосы. – И я в любой момент воспользуюсь тобой, чтобы ты дожил до вечера. Накула обожает такие лилы, где нужно проявлять силу воли и тела. У него красивое тело, он гордится своей красотой, но право на нее имеет только Сахадэва.