Исповедь

Запахи, плывшие с кухни, были соблазнительными и предательскими одновременно. Сладковатый пар ванильного пудинга, острый и холодный аромат свежевзбитых сливок и, главное, — густой, ягодный запах, от которого в горле тут же вставал знакомый комок. Трэвис, как завороженный, шел на этот запах, уже зная, что найдет. Кухня была царством его матери, Каи. Последние лучи солнца, пробиваясь в запыленное окно, золотили железные ручки кастрюль и мягко ложились на столешницу, где царил хаос из пакетов, мисок и кухонной утвари. Среди разложенных продуктов она была главной и единственной хозяйкой положения. Ее движения были резкими, точными, а на лице застыло выражение сосредоточенной озабоченности, которое Трэвис видел лишь в преддверии важных церковных праздников или визитов высокопоставленных прихожан. Он застыл на пороге, наблюдая. Изящные и тонкие руки матери двигались быстро и привычно. Пальцы перебирали влажные от воды гроздья ярко-алой клубники, отбирая самые крупные и ровные ягоды. Она отрывала зеленые хвостики коротким движением, и они падали на разделочную доску. Затем брала небольшой нож и разрезала каждую ягоду на аккуратные, почти одинаковые дольки. Сочные кусочки с ровными светлыми прожилками яркими пятнами ложились на кремовую гладь пудинга. Запах стоял густой, сладкий и терпкий, от которого у мальчика даже слегка першило в носу. Трэвис знал, что трогать их нельзя. Один раз, когда ему было лет пять, он тайком стащил с края стола такую же ягоду. Последствия — зудящая сыпь, распухшие губы и трудности с дыханием — были настолько неприятны, что с тех пор он смотрел на клубнику с суеверным страхом. Но запретный плод, как учил его отец в своих проповедях, всегда манил сильнее. Он сделал шаг вперед, и скрип половицы выдал его присутствие. Кая вздрогнула и на мгновение подняла на него глаза. — Трэвис, не пугай так, — произнесла она, и ее взгляд уже скользнул обратно к ягодам. Он подошел ближе, упираясь пальцами в шершавый край столешницы. — Мама, — начал он тихо, почти шепотом, боясь нарушить ее сосредоточенность. — А для меня… будет что-то другое? Кая на секунду замерла, держа в одной руке нож, а в другой — половинку клубники. Ее брови слегка поползли вверх. — Другое? — переспросила она, и в ее голосе прозвучала легкая, усталая обида, будто он потребовал от нее луну с неба. — Дорогой, ты посмотри, какой пудинг получился. Воздушный! И клубника сегодня — просто загляденье. Специально на рынке у фермеров брала. — Я знаю, она красивая, — настойчиво, но все так же тихо проговорил Трэвис. — Но у меня же аллергия. Слово повисло в воздухе, казалось, такое же тяжелое и неудобное, как и сама болезнь. Девушка махнула рукой, смахнув его опасения, как назойливую мошку. — Не мешай сейчас, ради всего святого, — ее голос снова приобрел тот отстраненный тон, который Трэвис ненавидел больше всего. — У меня все на грани. Папа сегодня устал, у него были тяжелые переговоры с епархией. Ему нужно поднять настроение. А ты… — она наконец посмотрела на него, и в ее глазах он прочитал знакомую просьбу. — Будь умницей, хорошо? Не капризничай за столом. Съешь немного, ничего страшного не случится. Фраза «не капризничай» впилась в него острее, чем любой нож. Его потребность не дышать с хрипом и не чесаться до крови была «капризом». А настроение отца, его усталость — это было серьезное событие. Он больше не сказал ни слова. Трэвис постоял еще мгновение, глядя, как мать с любовью выкладывает последние ягоды на облако взбитых сливок, украшая десерт, словно драгоценность. Этот десерт был важен. Настроение отца было важно. А он был просто помехой на пути к семейной идиллии. *** Столовая погрузилась в вечернюю тишину, нарушаемую лишь тиканьем маятниковых часов в углу и мягким стуком фарфора. Ужин подходил к концу. Отец семейства, отодвинув тарелку с основным блюдом, уставился в пространство где-то над головой Трэвиса, его пальцы медленно барабанили по поверхности стола, словно отбивая такт некой внутренней мысли. Он был здесь физически, но мысленно уже решал вопросы епархии или обдумывал воскресную проповедь. Эта отстраненность висела над столом невидимым, но ощутимым барьером. Кая тем временем совершила небольшой ритуал, исчезнув на кухне и вернувшись с сияющим лицом и тремя порциями десерта в креманках. Она двигалась с торжественной осторожностью, словно несла не пудинг, а святые дары. — Вот, дорогой, — произнесла она, с особой нежностью ставя одну из креманок перед мужем. Ее голос звенел, вырываясь из общей тишины. — Твой любимый. Со свежей клубникой, я специально брала сегодня на фермерском рынке. Самые первые, самые сладкие. Кеннет медленно перевел на нее взгляд, его сосредоточенность слегка рассеялась. Он кивнул, взял десертную ложку и, не говоря ни слова, отправил в рот первую порцию. Ванильный крем, алое варенье и кусочек ягоды. Он прожевал с закрытыми глазами, и на его обычно непроницаемом лице на мгновение появилось выражение глубокого, почти чувственного удовлетворения. — Прекрасно, Кая. Спасибо, — произнес он, и в его ровном, глубоком голосе прозвучали редкие, теплые нотки одобрения. Девушка вспыхнула и счастливо улыбнулась, прежде чем поставить вторую креманку перед Трэвисом. И вот она лежала перед ним. Такая же, как у отца. Нежная, кремово-желтая масса ванильного пудинга была украшена извилистой полоской багрового варенья и увенчана тремя идеальными, разрезанными пополам ягодами. Они смотрели на него, как зловещие, рубиновые глаза. Трэвис замер, его пальцы сжали край стола. Он смотрел на этот десерт не как на лакомство, а как на яд, разложенный по красивой посуде. Его взгляд метнулся к матери, сиявшей от комплимента мужа, ища в ее глазах понимание, оговорку, простое «ой, я же забыла!». Но ее взгляд скользнул по нему, не задерживаясь, и вернулся к мужу, впитывая его одобрение. «Скажи что-нибудь, — застучало у него в висках. — Просто скажи: «Мама, у меня аллергия». Она же знает. Она просто забыла. Сейчас вспомнит. Она посмотрит на меня и вспомнит». Но он видел, как отец с наслаждением отправляет в рот вторую ложку, слышал этот довольный гул голоса. Он видел, как мать смотрит на отца, и в ее взгляде была такая гордость и такое обожание, что мысль о том, чтобы разрушить этот хрупкий миг семейной гармонии своим «капризом», казалась настоящим преступлением. Он не хотел снова становиться тем, кто «капризничает» и «доставляет хлопоты». Не здесь. Не сейчас. Он разжал пальцы и медленно, с трудом, протянул руку к десертной ложке. Холодная ручка уютно легла в его ладонь. Он зачерпнул. Первый кусок. Ложка пудинга, немного взбитых сливок и половинка клубники. Он поднес ее ко рту. Сладкий, нежный вкус ванили заполнил его, и на секунду он почти забыл. Но затем, когда ягодная мякоть коснулась языка, а потом и горла, он почувствовал это — знакомое, едва уловимое, но неумолимое першение. Словно крошечные иголочки начали мягко колоть ему слизистую изнутри. Он сглотнул. Першение не исчезло, оно лишь слегка утихло, затаившись. «Может, в этот раз обойдется, — отчаянно подумал он. — Может, я уже вырос из этого». Вторая ложка. На этот раз он взял целую ягоду. Сладкий сок брызнул на язык, но першение вернулось, уже более настойчивое. В горле защекотало. Он сглотнул снова, стараясь дышать ровно. Третья ложка. Четвертая. Он ел методично, почти автоматически, не глядя на тарелку. Его рот постепенно немел, губы начинали слегка пощипывать, будто от мороза, но внутри все горело. Он видел, как мать с отцом перекидываются парой ничего не значащих фраз, и это была картина такой нормальной семейной жизни, что он не мог ее разрушить. И вот он дошел до дна. До последней, пропитанной соком ягоды. Он подцепил ее ложкой, поднял, посмотрел на этот маленький, алый плод, несущий ему столько неприятностей, и отправил в рот. Разжевал. Проглотил. Креманка была пуста. Он аккуратно положил ложку рядом, руки его лежали на коленях и были сжаты в кулаки. Он сидел неподвижно, прислушиваясь к себе. Першение в горле усиливалось, перерастая в легкий зуд. Губы распухали, становятся неестественно полными и горячими. Он сделал все, чего от него ждали. Он был «умницей». Тепло, начавшееся как легкий жар под кожей, теперь разливалось по всему телу липкой, нездоровой волной. Оно пульсировало в висках, приливая к щекам и наполняя уши гулом, в котором тонули тиканье часов и последние звуки ужина. Но хуже всего было лицо. Губы, еще недавно просто пощипывавшие, теперь распухли, стали чужими и тяжелыми. Дыхание, прежде ровное и неслышное, превратилось в неглубокие, свистящие вздохи, каждый из которых давался с крошечным усилием. Трэвис сидел, уставившись в узор на скатерти, пытаясь силой воли отодвинуть наступающую реальность. В этот момент Кеннет Фелпс откашлялся, отодвинул стул и поднялся. Его тень легла на Трэвиса. — Превосходно, — констатировал он. — Я в кабинете. Он удалился, не глядя ни на сына, ни на жену, унося с собой ту самую «важность», ради которой и затевался весь этот ужин. Кая, все еще пребывая в лучах его одобрения, с улыбкой принялась собирать со стола пустые тарелки. Трэвис понял, что это его шанс. Пока мать не увидела. Пока не начались вопросы. Нужно было просто добраться до своей комнаты, лечь в кровать, и может быть, на этот раз все обойдется. Он толкнул свой стул, стараясь двигаться плавно, и пошел к двери, прижимая ладонь к горящим губам, пытаясь скрыть их и одновременно облегчить странное давление. Каждый шаг отдавался в его налитой тяжестью голове. — Трэвис, постой! Голос матери прозвучал прямо у него за спиной. Он замер на пороге, не в силах сделать следующий шаг. Он слышал, как за его спиной смолкли ее движения, как тишину разорвал короткий, резкий вдох. — Боже мой, — прошептала она, и в голосе прозвучал неподдельный ужас. Послышались быстрые шаги, и вот она уже стояла перед ним, заслонив собой дверной проем. Ее глаза, широко раскрытые, с ужасом блуждали по его лицу. — Что с твоим лицом?! Трэвис молчал. Он смотрел на нее поверх своей руки, все еще прижатой ко рту, и в его взгляде не было ни паники, ни упрека. И ее мозг, как он и предполагал, выдал самое простое, самое удобное объяснение. Ее испуганное выражение сменилось раздражением. — Ты что, опять переел сладкого? — воскликнула она, и в голосе снова зазвучали те самые ноющие нотки. — Я же тебе говорила, не надо было есть так быстро! Вечно с тобой что-то случается! Ну до чего же ты несносный! Это было кульминацией. Физическое уродство, расползающееся по его лицу, она объяснила его обжорством и несдержанностью. Его молчаливая жертва была переведена в разряд дурного поведения. Он стоял, тяжело дыша, чувствуя, как зуд под кожей усиливается, а губы продолжают неметь и распухать, и просто смотрел на нее. Он ждал, когда же, наконец, щелкнет. Поймет ли она? Вообще, способна ли она понять? И щелчок произошел. Взгляд, блуждавший по его распухшим губам и краснеющей коже, вдруг остановился, стал осмысленным. Раздражение на ее лице смешалось с растерянностью. — Или… подожди… — она сделала неуверенный шаг назад, ее брови сдвинулись. — У тебя что, опять эта… — она замолчала, а на лице мелькнула догадка, и тут же была вытеснена новым приступом раздражения. — Аллергия? На клубнику? Трэвис, ну почему ты сразу не сказал! Виноват был он. Всегда виноват он. Он должен был предвидеть, что мать забудет. Должен был нарушить идеальный вечер, чтобы напомнить о своем неудобном существовании. Должен был «не капризничать», но при этом вовремя заявить о своей проблеме. Трэвис так и не произнес ни слова. Он просто стоял, дыша с присвистом, глядя на нее распухшими глазами, и в его молчании была вся горечь десятилетнего мальчика, который только что понял, что в собственном доме он — сам себе и сторож, и спасатель.