ДоминумоР

      Ночное небо поразительным образом напоминало девушку, явившуюся на бал-маскарад в струящемся к полу черном шелковом платье с алмазами. Отсутствие фонарных столбов в Уилтшире на каждом углу даровало Драко возможность постигать еженочно красоту самих небес, и он, всецело предаваясь грезам, разглядывал в окне проплывавшие мимо светло-серые облачка: те, будто наспех прикрывшись шалью, торопились по делам. Дул летний прохладный ветерок; солнце давно скрылось за холмами, пересекло горизонт, нежась в собственных отблесках, тогда как молчаливая луна показалась во всем своем обличии. Малфой-Мэнор гордо и молчаливо стоял в ожидании. Драко рассматривал тисовые кусты, видневшиеся в саду, и старого павлина — свидетеля стольких событий: подвальных взрывов, горящей выездной дорожки, панического бегства от Долохова и Кэрроу. Он хмыкнул. Сколько всего утекло сквозь пальцы — из памяти снесло время, истерло до жалкого песка. Многое было забыто, многое — безвозвратно утеряно… Ведь три года назад дом полнился яркими голосами. Чудовищными, но все же голосами. Комнаты были забиты Пожирателями Смерти, и сейчас, укрытые пеленой нескольких дождливых сезонов, те события казались менее удручающими, словно сглаженными расстоянием. Драко и сам понимал нелепость собственных мыслей. Время омывало острые углы, превращало стекло в камни — о чем еще могла идти речь?       С подобными мыслями он обернулся к камину, как вдруг Тео радостно воскликнул:       — И вот он снова с нами! — и задорно рассмеялся.        Они сидели втроем на кожаном оливковом диване. Втроем – это Блейз, Теодор и Пэнси.        В камине потрескивал огонь. Свет от него обрывками касался лиц и тревожащего душу стекла. Драко присел в кресло прямо напротив друзей и потянулся к стакану, в котором медленно плыло огневиски. На свету напиток приобретал золотистый оттенок, превращаясь в расплавленное золото. Парень лениво постучал пальцами по стеклу, рассматривая бегающие по дровам языки пламени, сплетающиеся и исчезающие.        Друзья безудержно пили. Им нечего было праздновать, кроме очередного неплохого дня без чьих-либо смертей или же арестов. Подобным они занимались вот уже третий год; все никак не могли насытиться нотками свободы, витавшими в воздухе. Драко ютиться с ними не любил; распивать огневиски до победного никогда не входило в его планы. Но в последнее время он задолжал друзьям своим присутствием — Тео с Блейзом могли месяцами искать его в Малфой-Мэноре и не находить.        — Ты так и не дослушал, Тео! — вскрикнула Пэнси, икнув.        Забини тем временем закатил глаза и посмотрел на Драко, чем вызвал у друга улыбку.        — И мы стоим с ней — ик! — в этом глупом номере, полностью голые, и она говорит мне: «Слушай, я не фанатка таких вещей…» Представляешь?! Не фанатка! Не-фа-нат-ка! Вот зараза, вот же-ж… дурында, — и сделала очередной большой глоток. Пэнси до чертиков нравилось напиваться и засыпать быстрее всех — она находила в этом что-то поистине очаровательное. Как и в прятках по пьяни; обернись — а Паркинсон уж след простыл. Вот и сейчас, захмелев окончательно, девушка с багровыми щечками прятала мутный взгляд за своей же челкой, не забывая при этом рукоплескать. — Нет, ну не дурында ли? Такого лишилась…        — Пэн, милая, тебе пора притормозить, а то скоро окажешься в моей кровати, — с лучезарной улыбкой пролепетал пьяный Нотт, сидевший в другом конце дивана.        — Нет, ты уж прости, конечно, но… — Пэнси, одарившая друга полным удивления взглядом, расхохоталась.        Все знали о вкусах Паркинсон: жареная форель, паста, красное полусладкое, темно-фиолетовые тона, бархат, широкие бедра, кожа, покрытая пушком, длинные ресницы (а если не длинные, так уж приукрашенные тушью или сажей) и женское естество. Без него Пэнси ни на что не была готова. Даже на прогулку в парке.        — Вся в мою мать тогда будешь, principessa, — улыбнувшись уголком рта, добавил Блейз. Его замечание было не сказать чтобы лестным — миссис Забини считалась «черной вдовой». Ее цикл составлял два года: в первом месяце — свадьба, в двадцать четвертом — похороны. — Необязательно на постоянной, но в брачную хорошо бы.        Пэнси, продолжая хохотать, рухнула с дивана на пол с коликами в животе. Из ее глаз брызнули слезы.        — Мальчики! Маль-чик-ки! — еле как пропищала она. — Я так с вами с ума сойду… — а после улыбка медленно сползла с лица, веки прикрылись. В гостиной повисла долгожданная тишина.       — Наклюкалась, ети ее мать, — пробубнил Тео и потянул к себе девушку, ухватившись рукой за ее щиколотку. Блейз, склонившись над ней и обвив руками мягкий живот, поднял Пэнси и уложил к себе на колени. Та, уткнувшись лицом в подушки, засопела. Забини с заботой убрал пару локонов с ее лба.         «Надо будет заняться Бодрящим зельем и сделать его Апохмельным. Это просто невозможно. Одна пьянка стоит мне месяца перегара во всем особняке», — думал Малфой, делая очередной глоток.        Первой всегда сдавалась Пэнси. Друзья со школьных времен делали ставки: каждый сдавал галлеон в рюмку, уснувший последним забирал поутру выигрыш (который зачастую тратился лишь на плотный, многообещающий завтрак). Паркинсон не выиграла ни разу. Честно говоря, ей не особо и хотелось. Алкоголь уносил девушку на очередные горки, и она никогда не знала, где окажется в следующий раз: то ли на холме, покрытом радостью, где мир вдруг преображался, делался более теплым, лучезарным, а люди — веселыми, даже смешными; то ли в яме, где очередная нимфа убегала после пары недель любви, а отец все также продолжал бубнить в Азкабане про какую-то там чистоту душ. Пэнси не знала правил этой игры и не хотела в них вдаваться; она следовала течению, в которое ныряла с головой до всех многообразных последствий. Вот и сейчас, гордо подняв указательный палец, девушка провозгласила:       — Ох, велика слава, велики надежды, а крах все прежен, все так же одинаков… — и ушла окончательно в сон.        — Finalmente e arrivata la sera, — тихо сказал Блейз, не меняя тона. — Я уже устал слушать про отлизы и слезы. Сущий обмен жидкостями, черт бы ее побрал, — но руки с ее головы так и не убрал, продолжая гладить женские локоны.        — Да уж пусть не черт, а сам Герпо, — с ухмылкой ответил Тео и потянулся за стаканом. — Всегда уходит первая. Слезно скучно, — Забини в согласии кивнул, после чего, не поднимая головы, сказал вдруг:       — Ну что там?       Драко мигом посмотрел на друга, затем снова, будто бы по привычке, постучал пальцем по стакану и устремил взгляд на камин. Тепло пламени с огневиски грело даже пятки. Шерстяной белоснежный ковер под ними казался снегом, укрывшим крыши домов в предвосходную рань.        — Фарс, да и только, — бросил он в ответ.        Речь, несомненно, шла о его родителях — мистере и миссис Малфой.        «Люциус Малфой, вы доставлены в Совет магического законодательства, чтобы ответить на предъявленные вам обвинения, связанные с деятельностью Пожирателей Смерти. Мы выслушали свидетельства по вашему делу. Перед вынесением приговора вы приглашены для последнего слова. Хотели бы вы что-нибудь добавить к вашим предыдущим показаниям?»       Тем утром зал судебных заседаний гудел приглушеннымии шепотками. Перо протоколистки с режущим, почти болезненным звуком скользило по пергаменту, двигаясь туда и обратно словно маятник.       Драко сидел в первых рядах, с трудом удерживая себя от того, чтобы впиться пальцами в ограждение: от волнения руки подрагивали. Ему впервые довелось спускаться ниже Отдела Тайн в самом Министерстве. Из-за поднимавшихся амфитеатром ряда скамей, сложенных из темного камня стен да колеблющегося света факелов происходящее казалось спектаклем.       Главный герой — Люциус — восседал посреди зала в кресле, и его уже покрытые морщинами руки аккуратно, словно змеи, ласкали и покусывали цепи со звоном. «Ничего, сэр. Ничего не хотел бы добавить…»       В тот день объявили в розыск более десяти Пожирателей Смерти, о существовании которых Министерству ранее не было известно. В список вошли: зельевары, ботаники, невыразимцы, целители, а также стиратели памяти.       «Люциус Малфой, вы приговариваетесь к пожизненному заключению в Азкабане. Ваши личные вещи, в том числе и волшебная палочка, подлежат изъятию. Спустя три месяца заключения вы имеете полное право подать заявление на апелляцию в Отдел магического правопорядка. В случае достоверности ваших показаний вы будете незамедлительно амнистированы», — строгим голосом сказал мистер Бруствер.       Драко огляделся и вдруг заметил на скамье мракоборцев Поттера. Столь скоро? С момента Битвы за Хогвартс не прошло и полугода. Он хмыкнул и взглянул на отца: тот, отрешенно кивнув, даже не поглядел на сына. Драко нахмурился пуще прежнего. В его ситуации стоило бы рукоплескать, верещать, топать ногами и с безумной улыбкой на лице орать что-то нечленораздельное… Будь Драко помладше, так бы и поступил, но не с перстнем на пальце… Он повернул голову: мать не выдала даже слез. Лишь судорожно сжимала дрожащими пальцами платье.       — Нынче для значимости фарса всегда нужна нотка трагедии, — захмелев, добавил Тео.       «Драко, сын мой, — оглядываясь по сторонам, тараторил Люциус, — они выжили из ума! Все до одного!»        Новое руководство Министерства согласилось оставить при Азкабане дементоров (не участвовавших в Битве за Хогвартс), ведь им даже не выплачивались премиальные: счастье для них было единственным славным кормом. Собственно, в связи с их присутствием на территории тюрьмы охраны было с гулькин нос. Не каждый рвался работать при море в таких условиях, а если и соглашался, то, определенно, обладающий каким-либо расстройством ума. Даже Драко при согласованных с директором Азкабана встречах было не по себе: какой-то странный холодок вечно бродил по его спине, живот крутило. Не зря Поттер грохнулся по юности в обморок; было в дементорах что-то поистине ужасающее.       А Люциус все продолжал: «Как же тут выжил бедный Тарквин?! Здесь даже нет развлечений!».       Даже Драко при подобных словах улыбался. О каких развлечениях в тюрьме могла идти речь? Квиддич с дементорами, счет 260:40? Плюй-камни, где победившего ожидает смертельный поцелуй?       «Мистер Малфой, у-го-мо-ни-тесь, — цедила сквозь зубы Амбридж из соседней камеры. — Вы отвлекаете меня от работы!»       Люциус ворчал: «От какой еще чертовой работы я мог отвлечь вас, Амбридж?», сам пялясь на бывшую директрису Хогвартса. А она с поджатыми губами и вскинутыми бровями начинала медленно цокать.       Камеры в Азкабане ничем не отличались друг от друга, помимо самого расположения. Квадратные, с металлическими прорезями, одним окном, кроватью, письменным столом и стулом. Заключенным разрешалось петь, читать, писать на пергаменте (в месяц на каждого выдавалось по пятьдесят штук), на нем же и рисовать (для этого стоило отправить заявку на получение кисточек в Совет магического законодательства). Многие полные надежд книги были выпущены узниками. Так и Долорес, сидевшая с пером в руке за письменным столом, занималась черновиком третьей главы собственной книги под названием «Падение волшебного общества. Второй трактат о привычках выродков». Первый, к ее несчастью, был зацензурен полностью и выслан обратно, всецело покрытый чернилами (Поттер лично утопил книженцию в чане с гуталином).       Вот так Амбридж, продолжая смерять Малфоя-старшего грозным взглядом, цеплялась пальцем за светло-розовую пуговичку на своем свитере. Коты на расколотых тарелках, забитых гвоздями в прорези меж кирпичей, мурчали. Драко долгое время при виде женщины думал, как ей не удалось сойти с ума. Позже озарение настигло его: видимо, Долорес — та еще тварь, раз даже дементоры не хотели с ней возиться. И она не думала отступать.       «От моей книги, естественно», — сладким тоном мурчала женщина с едкой улыбкой на лице. Люциус фырчал.       «Долорес, вам бы немного света не помешало. Морской бриз дурно на вас влияет». Драко улыбался.       «Вам бы тоже, Люциус, не помешало отдохнуть. Как-никак, вас ждет семья вне стен этого… — она фырчала, — посмешища».       «Вас тоже ждет семья, Долорес. Как там поживает Орфор…» — начинал было Люциус, но не успевал закончить, как Амбридж принималась верещать: «НЕ СМЕ-Е-ЕТЬ! НЕ СМЕТЬ, МИСТЕР МАЛФОЙ!»       Она по привычке лезла к маленькому кармашку джемпера, но вечно забывала, что палочку изъяли. «Моя семья… моя семья… я… это не вашего ума дело, Люциус. Займитесь собой, — в моменты истерик Долорес походила на жабу. — Я наведу здесь порядок…» Малфой-старший устало улыбался.       «Совсем из ума выжила, — говорил он, обращаясь к сыну. — Тарквин остался всецело объективен и умен после пребывания в Азкабане. Поразительный человек!» — после чего принимался тереть ладонями рубашку.       «Ты несколько раз уже упоминал Тарквина, отец. Это?..»       «Старый одноклассник Нарциссы. Обожал прятать магглов в чайниках». Драко прыскал со смеху.        Парень слабо улыбнулся собственным мыслям. Как много времени прошло с тех пор…       — Мы не в том положении, Тео. Даже правдивость слов не оправдывает их вычурности, — ответил Малфой, разглядывая Нотта. Тот понимающе кивнул.        — Забудем, amici, — тихо сказал Блейз, подняв ладонь. — Как поживает Нарцисса? — Драко мигом опустил голову.        — Ты не слышал? — Тео усмехнулся. — Очередной прием ожидает бедный Малфой-Мэнор. Смотри, как бы не лопнул. Не лопнул от досады и сожалений. Никто ведь не придет, — он сделал глоток огневиски и поставил стакан на столик. — Впрочем, как и всегда.        — Как и всегда, она перестала любить меня, стоило ее только по-лю-би-ить… — пробубнила во сне Пэнси, а затем попыталась завернуться в несуществующее одеяло. Забини с улыбкой погладил подругу по плечу. Тео рассмеялся.        — Кто-то же придет. Всегда приходил, — сказал между делом Блейз, продолжая рассматривать девушку. — Те же Оливандеры, Абботы, Бёрки… — он поглядел на Тео, — Нотты, в конце концов.        — Куда пойдет Юстас, туда пойду и я. Пересуды целителей как мед к завтраку.       — Так ты же и сам целитель, — скучающим тоном ответил Забини, посмотрев на друга.        — Ну да, и что? Быть целителем не значит знать все сплетни целителей, — Нотт усмехнулся.       — Меня всегда поражало, как люди, побывавшие в Азкабане, способны потом занимать высокие чины, — Блейз запил свое изречение.       Драко думал о том же. Амбридж, Фадж, Каркаров – все они в какой-то период времени возвращались на если не те же, то приближенные должности. И по Долорес уж точно нельзя было сказать, что Азкабан являлся примерным исправительным учреждением.        — Как твоя работа в больнице? — спросил Малфой с интересом.       — Идет. Недавно перевели в отделение ранений от живых существ. Увидели бы, обоссались со смеху! Пэнси так точно, — Тео широко улыбнулся. — В общем, без имен, — работа, как никак, — но давайте представим: дальняя бабушка некой аристократической особы, совсем позабыв о старом указе по поводу клаббертов, завела парочку этих милых тварей у себя в саду. Совершенно не учтя, что существа земноводные, она скинула их в маленький прудик, и те разродились, — он сделал паузу, чтобы набрать воздуха.        — Магглы по соседству подали жалобу в правоохранительные органы, мол, «на дворе июнь, а у наших соседей все продолжает светиться украшенная к Рождеству елка». Нехорошо, мол… как они там говорят? Этология? Экология? В общем, что-то в этом роде. Естественно, на зов явился Отдел регулирования магических популяций и контроля над ними. И вот тут начинается самое интересное! Нашей даме сам Диггори рекомендовал их отловить и отнести в какой-нибудь далекий пруд. Но она решила пойти иначе: перебить их всех взрывоопасными шипучками! И что же случилось? — на лице его возникла лукавая ухмылка.       — И что же? — монотонным голосом вторил Блейз.        — Особа попала ко мне в отделение с множественными укусами клаббертов! Чуть позже выяснилось, что они все-таки ядовиты, и ее бедный девичий зад покрылся волдырями, — парень захихикал.        — Не видать тебе повышения с таким отношениям к пациентам, — пробубнил Забини и сделал еще один глоток, во время которого переглянулся с Драко. Тот ответил легкой улыбкой.       — Видел бы ты всех работников больницы, давно бы понял, насколько это неблагодарная работа. Мы живем на монетки из фонтана, что может быть позорнее!.. — его язык уже давно увяз. — Да даже у магглов признания больше. Меня их работы, признаться, чем-то греют… Хотя, если так посмотреть… Меня все-таки уважают. Что удивительно, конечно, учитывая, чем промышлял мой отец…       — Жаль, что с ним так вышло, — добавил Малфой участливо, но в то же время и уклончиво.        — Да ну его. Сам напросился… — Тео глянул в потолок. — «Нотт-старший получил заслуженный поцелуй смерти от дементора в Азкабане». Скитер, конечно же, постаралась. «Пророк» ликовал. А мне все побоку: вы не хуже меня знаете, каково это.       Драко знал. Одни лишь приемы да лживые улыбки… Молчание за обеденным столом, нарушаемое лишь мягкими шажками домовика.        — После его смерти я, наконец, осознал хрупкость нашего бренного тела… — Нотт, казалось, рассматривал потолок не просто так; его глаза подозрительно сияли в отблесках языков каминного пламени, — и решил заняться целительством. А ты, Блейз? Как у тебя на линии фронта? — он слегка наклонил голову, впившись в друга взглядом.        — Добрался до архивариуса. Solo un hobby, solo tempo personale. Отцы завещали огромную кладезь в библиотеке, пришло и мое время заняться, — он потянулся за стаканом и сделал заключительный глоток огневиски, после чего вынул палочку из кармана брюк, махнул ей, и графин, легонько пружиня в воздухе, наклонился носиком прямо над их стаканами, подливая еще. — Раз в пару месяцев мне прилетает письмо из Отдела тайн. Все мечтают сделать из меня невыразимца. Даже твой Юстас мне написывает, Тео, — он хмыкнул, — вечно просит одолжить ему «Тайны наитемнейшего искусства».        — Вполне в его духе, — на сей раз голос Нотта был довольно тих.        — Вот и я так думаю. Скитер разнесла его в пух и прах после «Р». Не знаю, как Бёрку удается со спокойным лицом являться в Мунго.        Малфой смутно припоминал «Р». Подпольную организацию, так или иначе присутствовавшую в его доме. В отличие от Пожирателей, тех магов интересовало лишь получение обширных знаний, проклятых предметов да магических артефактов. Заговор дошел аж до дементоров Азкабана. И Аластор Грюм, храбро сверкая своим искусственным глазом, отловил почти всех.        — Мне, в общем-то, и не нужна эта должность. Вполне хватает архивных пергаментов. Так что в политику я не ходок. Тем более, не в нынешнее время.           — Да уж… потерялась аристократия в череде благонравных законов. Пропала присущая им же жестокость…        — Не сдается ли тебе диковинной присущая чистокровным жестокость? — вдруг спросил Драко.       — Если так подумать, то вполне. Мы, аристократы, взращенные в богатстве да славе, обязались чтить традиции, чтить свой род и историю магии. Нас воспитывали в вопиющей строгости, в ночи мы быстрее могли выкрикнуть первое правило при вхождении в дом, нежели имя матери. И вот… Если так посмотреть, — Тео предался вдруг каким-то размышлениям, — мы каким-то образом умудрялись, будучи высоким классом, совершать самые вопиющие, низкие преступления. Твареложство, близкородственный инцест, убийства… И это даже не начало списка. В какой момент, как думаете, мы превратились из аристократов в животных? — Нотт хмыкнул, сощурившись.        — Мне кажется, дело не в поколении, а в каждом из нас, — задумчиво ответил Забини. — Наши предки до кончика Мерлиновой бороды пугались одной только мысли о новшествах. Что говорить об указах… И мы, их потомки, теперь варимся в этом котле.         — Котле из брака с кузинами, отказа от сквибов, пользованием эльфами… — Тео вдруг поглядел на Драко. — Вот сколько времени прошло с потопа?       — Лет двести-триста, — Малфой поднял брови в раздумьях. — А что?       — А они все также бродят за нами в тряпье. И мы все также не даем им свободы.        — Верно, — хмыкнул Забини, а затем вдруг улыбнулся. — Нас пугает мысль о мытье посуды. Даже с помощью палочки, — после чего вытянул вперед стакан, и друзья молча чокнулись.        Они продолжали в тишине наслаждаться вечером и поглядывать на рассвет, тонко бушевавший за окном. Каждый думал о чем-то своем, о чем-то далеком; на глазах Тео иногда возникали слезы. Блейз же, воспользовавшись Акцио, укрыл Пэнси пледом. Та, продолжая греть друга своим телом, тихо сопела, изредка бурча что-то уж совсем невнятное.        Драко тем временем следил за огнем в камине. В пламени было нечто, что одновременно его завораживало и тревожило: оно будоражило память, вытаскивало на поверхность давно спрятанные образы – и в то же время пугало своей ненасытной живостью.               Раздался стук. Затем еще один.       «Суд над Люциусом Малфоем Вторым от двенадцатого августа двухтысячного года о нарушениях, совершенных Люциусом Малфоем Вторым, проживающим по адресу: Круквудская улица, дом семь, графство Уилтшир. Допрашивающий: Кингсли Бруствер, Министр магии, — мужчина осматривал листы на своем столе. — Подсудимому вменяется в вину следующее: то, что он сознательно и с полным пониманием незаконности своих действий примкнул к Пожирателям Смерти. Люциус Малфой, вас доставили в Совет магического законодательства из Азкабана…»       Полный состав Визенгамота в своих привычных глазу мантиях сливового цвета с вышитыми на них буквами «В» сидел по обе стороны от судьи на скамьях. Драко ощущал себя безучастным; ему казалось, он по воле случая наблюдал за разверзнутой где-то в середке зала сценой.       «…по случаю вашей амнистии. Смею заметить, — продолжал министр, — те имена… что вы сказали полгода назад, действительно имели непосредственное отношение к перевороту, который возглавлял сам… Тот-кого… сам Волан-де-Морт, — в зале мигом пошли шепотки. Рита Скитер сидела на одной из скамей, розовое перо быстро бегало по блокноту. — Если бы ваши слова не были правдой, Люциус, заседание Совета собралось бы далеко не по этой причине».       Малфой-старший понуро глядел в пол. Полгода в Азкабане явно изменили его черты: покрыли морщинами лоб, сделали платиновые локоны менее блестящими и послушными, губы — сухими. Нарцисса цеплялась пальцами за ладонь сына.       «И все же… — Бруствер глядел строго, — мы имеем дело с невозмутимым предательством крови. Ваше непосредственное участие в войне, создание убежища для Пожирателей Смерти… Привлечение сына к революции, — он вскидывал ладони, указывая на Драко, — дают нам понять, что вы всецело достойны провести остаток дней в Азкабане. Принимая переданные нам сведения, Совет постановил: Люциус Малфой Второй, вы будете амнистированы и изгнаны с территории Великобритании до конца своих дней. Отныне… — его слова были полны уверенности и, казалось, даже жестокости, — прибежищем вам станет Брашов».       Раздался еще один стук.         — Я могу одолжить тебе пару томов из своей библиотеки, — сказал Малфой вдруг, будто бы очнувшись от раздумий. — Все равно не пользуюсь.        — Да? И что же? — Блейз с интересом внимал другу.         — «Волхование всех презлейшее» и еще «Словник чародея» за тысяча шестьсот пятый. Профессор завещал мне чересчур много книг, эти экземпляры у меня и так уже есть, — Драко двигал стакан, наблюдая за тем, как золотистая жидкость в нем шла волнами.        — Буду искренне благодарен, Дракс, — Забини поднял свое огневиски к свету, высказывая уважение. — Много он тебе завещал?       — Почти все, как я понял. Библиотеку, мебель, записи… — парень поджал губы.        — Он явно видел в тебе хорошего ученика, — тихо сказал Тео.       — Возможно. А возможно ему некуда было деть многоэтажный хлам. В любом случае, я… В общем, я еще не все осмотрел. Вас ждет великое будущее, мистер Малфой…       — Не серчай на старика, Дракс, — перебил его Блейз, — не нам судить великих.        Малфой насупился и уставился в пол. В его голове уже давно возникали одни и те же слова, написанные витиеватым почерком на обветшалом пергаменте:

Ваши расхожие мнения, мистер Малфой, о мисс Грейнджер всегда поражали меня. 

Люциус находил их пресными и злобными, но я… я видел в них и что-то ещё. 

Помяните мои слова, мистер Малфой, в мире нет страшнее проклятья, чем сама любовь.

      — Я не до конца ознакомился, — тихо сказал Малфой. — Есть в этом что-то, что меня настораживает. В одной из своих записей он говорил обо мне, о моем детстве, которое я толком и не помню. И теперь я не могу удостовериться в правдивости… Обращаться, по сути, уже и не к кому, — парень пригубил стакан и сделал пару глотков разом.        Блейз лишь хмыкнул, но выражения лица не сменил.       — Странно. В детстве ты был таким злым замухрышкой. Еще и ростом не вышел, мы вечно тебя подтрунивали, — с широкой улыбкой ответил Тео. — Ничего странного за тобой я не замечал. Попробуй обратиться к Гойлу, вы с ним были не разлей вода на первых порах. Может он чего да и вспомнит.        — Гойл… не отличается радушием, — процедил сквозь зубы Малфой. Он и заметить не успел, как его детство стало больной темой.        На сем разговор закончился. И каждый погрузился в свои мысли снова. Спустя какое-то время павлин закричал на весь сад, но к тому времени друзья напились уже настолько, что его рев вызвал лишь бурный гогот. Драко счастливо улыбался. Огневиски теплом разливалось где-то внутри, и мир казался более дружелюбным. Пэнси подскочила из-за павлина и после, тяжело вздохнув, ушла в спальню для гостей на втором этаже, попутно топая ногами (туфли она потеряла еще до приезда в Малфой-Мэнор). Спустя час улизнул и Тео, на прощание крикнув: «Au revoir, друзья! Меня ждет магическая сила любви!» Его уход прокомментировал Блейз словами:       — Кажется, он снова растормошит всех в «Глизме». Жди поутру новостей.       В какой-то момент безмятежность Малфоя сменилось суровой печалью; и он, поглощенный ею, наблюдал за облаками. Блейз молча присел рядом с ним и протянул очередной стакан огневиски, а Драко в ответ лишь помотал головой. На что Забини, конечно же, забрал свои четыре галлеона, приставил стул возле кресла друга и уселся в него.        Многие мысли неустанно терзали Малфоя в последние два года. Общество, к которому он столь остервенело желал быть приобщенным, окончательно осточертело. Приемы, интервью, показы мод… все стало в его глазах пустым, выхлощенным, словно дешевая декорация. Будто отказа от светской жизни, уготованной ему самой кровью, оказалось недостаточно.       Никогда прежде Драко еще не доводилось настолько ясно и трезво лицезреть происходящее. Всю свою жизнь он толком и не осознавал сердцем устройство мира: Люциус усиленно поработал над этим, прикрывая реальность пеленой ожиданий, статуса, какой-то там чистоты, избирательности. И Малфой-младший верил до поры до времени. Лишь материнское тепло помогало справляться с уже привычными иллюзиями. Так, к примеру, он узнал о любви. О том, как должна выглядеть любовь. Что она должна быть участной. Потому Драко и не винил мать за бесконечные приемы: Нарцисса, даря любовь всем вокруг, мечтала получить хоть каплю взамен.        К своему удивлению, Блейз, обычно немногословный и сдержанный, вдруг с легкой улыбкой коснулся плеча Малфоя и сказал ему, будто прочитав мысли:       — Держись, amico. Впереди еще столько всего, за что стоит бороться.       Драко в очередной раз взглянул на предрассветное небо, напоследок кивнув.