Beautiful boy

      Это случилось внезапно. Он привычно положил руку на живот, проверяя ребёнка, и почувствовал лёгкий толчок. Это движение не было болезненным, всего лишь внезапным. Ремус замер, не сразу осознав, что это было. Он попытался удержать это ощущение, в попытке не дать ему исчезнуть, но ребёнок затих, будто из какой-то природной вредности. Хотя, с таким отцом, — улыбнулся сам себе омега, — с ним ещё предстоит намучаться.       Он стоял какое-то время, совершенно потрясённый, не двигаясь, пытаясь прислушаться к себе. Чувство, сродни опьянению, охватило его. Люпин расплылся в улыбке — вот оно, очередное доказательство, что всё не зря: Тедди здесь, он уже начал двигаться, понемногу реагировать на мир вокруг себя. Это ощущалось как какое-то чудо. Впрочем, оно им и являлось, резюмировал для себя Люпин.       Он медленно выдохнул, и вместе с этим где-то на подкорке проявилась болезненная мысль. Сириус должен был быть здесь. Ремус даже не попытался остановить её сразу, позволив ей развернуться полностью: он живо представил себе, как тот бы счастливо рассмеялся и непременно положил бы свою руку поверх его. Наверняка тот бы зацеловал свою омегу так, что от него бы и живого места не осталось, но…       Ремус резко махнул головой, отстраняясь от этой мысли. Этого не будет. Он медленно опустился в кресло, вновь вернув руку на живот. — Всё в порядке, — сказал он тихо, наконец заметив за собой давно уже сформировавшуюся привычку разговаривать с ребёнком.       В ответ Тедди снова ткнул пяткой в его руку.

***

      С того момента телесные ощущения окончательно перестали быть фоновыми. Движения ребёнка сначала были редкими, но постепенно стали регулярными. Ремус начал различать их: иногда, когда у Тедди было настроение побеситься, он перекатывался, а когда папа особенно уставал, малыш требовательно толкал его, будто побуждая взять перерыв. По-своему это даже выбивало из равновесия. Он мог сидеть за столом, сосредоточившись на чём-то, как вдруг Тедди начинал нетерпеливо двигаться, заставляя его остановиться, перехватить дыхание и на секунду забыть, что он вообще делал. К концу срока ребёнок почти не замирал, предпочитая вместо этого постоянно переворачиваться, и упирался в переднюю стенку живота так, что Ремусу всё чаще приходилось менять положение и искать удобную позу.       Кожа на животе натягивалась, иногда зудела, и омега ловил себя на том, что машинально проводит по ней рукой, пытаясь успокоить разбушевавшегося ребёнка. Иногда Тедди двигался так активно, что даже едва заметное смещение под тканью привлекало внимание незнакомцев (вроде маггловских продавщиц в магазине), у которых он покупал еду. Они в такие моменты всегда умилялись и просили потрогать живот, активно предлагая всевозможные скидки. Что ж, в беременности как таковой были свои плюсы, отмечал про себя Люпин.       Спать снова стало трудно, но уже не из-за дурных снов. Лечь на спину было невозможно, на живот, разумеется, тоже, на боку он мог лежать только недолго, прежде чем начинало тянуть в пояснице. Он ворочался, просыпался, садился, снова ложился и в какой-то момент просто смирился с тем, что рассчитывать на полноценный сон больше не приходится. — Дай мне немножко отдохнуть, малыш, — устало шептал он в такие моменты, баюкая собственный живот.       Но когда ребёнок успокаивался, Ремус мог заснуть днём. После стольких лет постоянного напряжения и недосыпа, когда он всё время был настороже, так просто провалиться в сон казалось ему странным. Он, разумеется, и раньше мог свалиться от усталости, но одно дело, когда засыпаешь от общего напряжения, от того, что между собраниями и изнурительными миссиями просто нет времени, а совсем другое, когда можешь просто поваляться несколько часов в середине дня, потому что в общем-то никому кроме себя и не принадлежишь. В такие моменты Ремус испытывал нечастое для себя ощущение настоящей свободы.       Тело в целом стало тяжёлым, нагруженным, и Люпин с удивлением для самого себя обнаружил, что из-за этих метаморфоз, любое движение приходилось выверять, и он становился осторожнее и медленнее. Иногда он сам себе напоминая неуклюжего бегемота. Тедди развивался стремительно, радуя и своего папу, и мадам Помфри, но за это, разумеется, была своя плата: поясница ныла почти постоянно. Иногда казалось, что он словно прошёл трансформацию — та же ломота в мышцах, та же усталость в теле.       Полнолуния больше не вызывали того животного ужаса, который преследовал его раньше. Благодаря зельям, которые готовил Снейп, он мог удерживать остатки разума, не теряя себя полностью в трансформации. Это, конечно, вовсе не отменяло самой сути проклятия, но давало ему контроль, о котором он мечтал в подростковые годы, лёжа в лазарете после очередного полнолуния. Страх парадоксальным образом перестал парализовывать его, и он стал думать об этих днях как о неизбежности, к которой можно подготовиться.       Несмотря на всё это — на тяжесть, неловкость, на постоянное ощущение, что он больше не принадлежит своему телу полностью, — Ремус ловил себя на том, что ждёт того заветного дня, когда наконец сможет познакомиться с Тедди. Да, он двигался осторожно, почти неуклюже, часто уставал быстрее, чем хотел бы, и временами раздражался на собственную беспомощность, но это уже не было тем одиночеством, к которому он привык. В каждом толчке, в каждом неудобстве было напоминание: он не один. И потому он терпел, прислушивался, заставлял себя есть, отдыхать, принимать зелья по расписанию и выполнять рекомендации мадам Помфри, даже когда не было сил.       Однако мысли о Сириусе полностью отогнать от себя не удавалось, и иногда Ремус ловил себя на том, что всё ещё оставляет место на кровати, будто альфа сейчас зайдёт и приляжет рядом, подле своего омеги.       Он садился у окна, где раньше они могли бы сидеть вместе, и пытался читать, но мысли постоянно ускользали в сторону. Он вспоминал, как Блэк говорил, смеялся, как легко нарушал молчание, если в доме повисала неловкая тишина. Ремус скучал по этому шуму, хотя старался себе в этом не признаваться.       Однажды Люпин взял с полки очередную книгу по воспитанию и углубился в чтение, но довольно быстро запутался в противоречивых советах. В книге, которую он читал до этого, автор, синеокая блондинка, улыбающаяся с обложки, писала о том, что ребёнка нужно сразу приучать засыпать самостоятельно, а то он привыкнет к укачиванию. В этой же, не менее уверенно, утверждалось обратное: «Ребёнка нужно обязательно укачивать и быть рядом, иначе он будет чувствовать себя брошенным».       Ремус нахмурился и напряжённо перевёл взгляд со страницы, которую читал, на ту самую книгу, будто ища совета. Он недовольно провёл рукой по лицу. На мгновение ему показалось, будто он снова находится на сложнейшем экзамене, а не в своей ставшей к этому моменту уютной и обжитой гостиной.       И почти сразу в воображении предательски возник Сириус. Он бы, несомненно, уселся напротив, развалившись в кресле, с тем самым ленивым выражением лица, словно происходящее его забавляло. — Реми, ты так внимательно штудируешь эту литературу, — с усмешкой протянул бы он, показав пальцами кавычки, — будто это не книжка для беременных, а учебник по ЗОТИ.       Он бы непременно поддержал его, обнял бы, поцеловал. Наверняка у них были бы отвратительные скандалы: клуша-Сириус, скорее всего, не то что работать — из дома без него выходить бы не дал. А после ссор они бы долго-долго мирились в спальне. Может быть, даже в том доме, о котором так грезил Сириус.       Отложив книгу, Ремус задумался. На ум пришёл один конкретный случай.

***

      Это было вскоре после окончания течки.       Она наложилась на полнолуние, и Ремус вымотался сильнее обычного. Тело ещё не пришло в себя окончательно, но Дамблдор звал всех, и Ремус, несмотря на уговоры Сириуса, пошёл вместе с ним в Нору.       Во время собрания Ордена Люпин, если говорить честно, держался на одном упрямстве. Он говорил, слушал, даже пытался шутить, делая вид, что всё в порядке, однако сам с тоской отмечал, как мешком валится в кресло, когда на него не обращают внимания. Спина казалась будто приклеенной к спинке, он ощущал себя чем-то вроде пудинга — ткни пальцем, и он пойдёт волной, теряя телесную форму.       Домой они вернулись молча, что само по себе было предвестником начинающейся бури, и, как только дверь за ними закрылась, Сириус взорвался: — Ты и сейчас будешь делать вид, что это была хорошая идея?       Ремус устало выдохнул, стягивая мантию, однако упрямо, с вызовом взглянул на своего альфу: — Я такой же член Ордена, как и остальные, Сириус, и я был обязан прийти туда. — Обязан? — зло переспросил Сириус, и Ремус даже немного поёжился, услышав непривычную от него резкость. — Ты еле досидел до конца! — Ну досидел же, — пожал плечами Ремус, невозмутимо, уже собираясь идти в спальню.       Сириус преградил ему путь. — Я хочу с тобой серьёзно поговорить, Реми. Это большая проблема, что ты снова игнорируешь своё состояние. — Я тебя прошу, Сириус, дай я пройду, — умоляюще попросил омега, и Блэк разом смягчился, пропуская омегу вперёд.       Наконец, увидев перед собой диван, Ремус опустился на него, а разозлённый Блэк уселся рядом. Запах Сириуса стал острым, с примесью горчинки. Люпин поёжился: мозг передавал вполне конкретный сигнал — альфа недоволен. — И вообще, течка, а уж тем более период после, — это не повод выпадать из графика, Сириус.       Блэк коротко усмехнулся, но без радости. — Да? — переспросил он вкрадчивым голосом, от которого, поклялся про себя Люпин, если бы у него на загривке была шерсть, она бы встала дыбом. — Тогда объясни мне, почему тебя трясёт.       Ремус замер от этих слов, как от пощёчины. Сириус повернулся к нему и резко, но не больно схватил его за запястье, а затем вдруг уткнулся лицом в грудь омеги, обхватывая его за бока. Судя по тому, как тот держал его и прислушивался, Люпин понял, что он считывает его пульс. — Ты не обязан всё тянуть в одиночку, — сказал Сириус чуть невнятно, поскольку его щека всё ещё лежала на груди Ремуса.       Омега, понемногу расслабляясь, нежно вплёл пальцы в его кудрявые волосы, почёсывая кожу головы. — Прости меня за то, как я среагировал, но я всего лишь пытаюсь не игнорировать очевидное. Ты должен быть внимательнее к себе, Реми, понимаешь? — спросил Сириус вкрадчиво, взяв его руку в свою и внимательно посмотрев ему в глаза. — Но… — Никаких «но», — нетерпеливо прервал его Сириус.       Он шумно выдохнул, будто долго себя сдерживал. — Такое поведение не делает тебя сильнее. Ты просто становишься более уставшим, не более того.       Ремус пристыженно молчал. Альфа отвёл взгляд, провёл рукой по волосам, словно пытаясь собрать мысли в кучу. — Я не понимаю, — сказал он наконец откровенно. — Я же о тебе забочусь.       Ремус едва заметно вздрогнул. — Я… — начал он, но Сириус снова не дал ему договорить.       Впрочем, это было не так уж и важно: Люпин сам понимал, что сейчас сморозит какую-нибудь глупость. — Я тебя люблю, Реми, — перебил он тихо, упрямо. — И я рядом. — Голос его стал глуше. — А ты всё равно ведёшь себя так, будто ты один.       Он опустил руку, но не отступил. — Ты не доверяешь мне даже в этом. Я понимаю, что ты привык заботиться о себе сам, но дай мне хотя бы попытаться сделать это.       Ремус вздрогнул, выдав, что слова Блэка его задели. Он на секунду замер и вновь отвёл взгляд. — Это не… — начал он тихо, но запнулся.       Сириус внимательно всматривался в любимое лицо напротив, а Ремус тем временем медленно продолжил: — Это не твоя вина, — сказал он наконец почти вполголоса. — Правда.       Пальцы его чуть сжались. — Я просто… так привык.       Он на мгновение закрыл глаза, подбирая слова. — Я так жил задолго до тебя, — добавил он ещё тише, почти срываясь на шёпот. — И, видимо, не очень умею иначе. Дай мне немного времени. Я понимаю, со мной трудно, но не обижайся, хорошо?       Сириус замер на секунду, будто услышал что-то оскорбительное. — Нет, Лунатик, я, конечно, не обижаюсь на тебя, — устало проговорил он. — Я просто вижу, как тебе плохо, и ничего не могу с этим сделать, пока ты меня не подпускаешь. Поэтому злюсь. Прости меня.       Ремус тяжело сглотнул, не поднимая взгляда. Слова альфы вновь резанули по сердцу. — Мне не нужно, чтобы ты сразу стал другим, Реми, — добавил он уже мягче.       Он чуть наклонил голову, пытаясь поймать его взгляд. Ремус поднял глаза на него и криво улыбнулся, словно пытаясь успокоить альфу, и это принесло свои плоды: его запах вновь стал мягче. — С тобой не трудно. Но, пожалуйста, дай мне хотя бы шанс побыть для тебя опорой. — Х-хорошо, Сириус, я очень постараюсь.       Сириус кивнул в ответ и, поманив омегу пальцем, поцеловал его с мягким напором.

***

      …Ремус медленно выдохнул, возвращаясь в настоящее. Сириус, конечно, был прав: всегда считалось, что задачей альфы является защита омеги, да и сам Ремус в целом придерживался того же взгляда на жизнь, но ему было сложно. Он привык справляться со всем самостоятельно. Теперь рядом не было Блэка, готового подставить спину, чтобы позаботиться о Люпине. Ему снова приходилось заботиться о себе самому.

***

      На дворе стояла тихая июльская ночь. Жара, державшаяся весь день, наконец отступила, оставив после себя тяжёлый, тёплый воздух. Окно было приоткрыто, и оттуда тянуло запахом нагретой травы и улицы, ещё не остывшей после заката. Где-то невдалеке ухали совы.       В доме было темно и тихо, только угли в камине едва тлели, отбрасывая слабое рыжее мерцание на стены. В такие часы время будто растягивалось, теряло чёткие границы.       Ремус лежал на боку, стараясь найти положение, в котором можно было бы продержаться хотя бы какое-то время без боли в спине. Одеяло было скомкано у ног, рубашка липла к коже, и даже лёгкое движение давалось с усилием. Он перевернулся чуть медленнее, чем обычно, выдохнул, пытаясь расслабиться, и на мгновение ему показалось, что всё наконец утихло.       Ремус сначала не понял, что именно происходит. До ожидаемой даты родов оставалось ещё пару недель. Однако, когда боль повторилась, он замер, вцепившись пальцами в матрас.       Он сжал зубы, пережидая очередную волну. Внизу как-то подозрительно намокло. Руки дрожали то ли от боли, то ли от напряжения, когда он искал палочку. Наконец он сжал её в ладони и, сосредоточившись, вызвал Патронуса. С первого раза, правда, не получилось: вспышка вышла слабой и нестабильной. Однако, собравшись и вспомнив тот вечер, у него получилось.       Серебристый волк с просьбой к мадам Помфри исчез, оставив после себя пустоту. Ремус опустился в кресло и наклонился вперёд, упираясь руками в колени, стараясь выровнять дыхание.       Не прошло и нескольких минут — Ремус, понятное дело, не считал, прикладывая все свои силы к тому, чтобы держать дыхание ровным, — и школьная медсестра открыла дверь, оценивая ситуацию профессиональным взглядом. — Рановато он нас побеспокоил, — поприветствовал омега свою гостью хрипло, с тенью улыбки. — Это не критично. Не волнуйтесь, мистер Люпин. — Её голос был ровным, уверенным, отчего он немного успокоился.       Она помогла ему подняться и усадила на кровать. Её движения были чёткими, без лишней суеты, и именно это вновь дало Ремусу необходимую опору, которую он всегда находил в этой женщине.       Боль усиливалась. Она приходила волнами, накрывая, отступая, возвращаясь снова, каждый раз чуть сильнее. В какой-то момент он перестал даже пытаться о чём-либо думать, сосредоточившись только на том, чтобы пережить следующий промежуток между схватками. Мадам Помфри, чуть хмурясь, подала ему воды и по-матерински погладила по голове: — Всё будет хорошо, Ремус. ***       Когда наконец раздался плач, сознание Ремуса было будто не здесь. Звук был резким, что контрастировало с вязкой реальностью, в которой он находился последние часы. Он открыл глаза и увидел, как пожилая волшебница держала розовато-синего ребёнка, вытирая его.       Ремус не двигался и просто смотрел. Усталость была дикой, ни на что не похожей, но он был невозможно счастлив. Лучший результат его стараний сейчас куксился под внимательным взглядом мадам Помфри. — Всё в порядке, — сказала она, не поднимая взгляда. — С ним всё в порядке.       Это было лучшим, что он мог услышать от неё. Малыш затих, сверля медсестру взглядом. — Иди, познакомься с папой, — проворковала она нежно и подошла ближе к Ремусу, передавая ребёнка в его протянутые руки.       Люпин осторожно взял его. Ребёнок показался очень лёгким, хотя, когда он был в животе, омеге иногда казалось, что он носит в себе не Тедди, а булыжник. Ремус смотрел на него, не отрываясь, а тот глядел в ответ серыми глазами Сириуса. Тем самым хитроватым взглядом, каким Блэк смотрел, затевая какую-нибудь шалость. Сердце сжалось то ли от нежности, то ли от удивления, вызванного этими омутами.       Мадам Помфри улыбалась, взбалтывая пузырёк с какой-то жидкостью. Что-то в нём вспыхнуло, и она произнесла после короткой паузы: — Я провела первичную диагностику. Никаких признаков болезни нет. Вы отлично справились, Ремус, — сказала она, нежно проведя ладонью по его плечу.       Не оборотень. Слава Мерлину. Он вновь опустил взгляд на ребёнка, не находя в себе сил, чтобы перестать его рассматривать. Русые волоски, которые он перенял у омеги, прилипали к лбу, влажноватые, спутанные; в тусклом свете казались серебристыми. Ремус осторожно провёл пальцем по его крошечной ладони, и она сразу сжалась, цепко, почти упрямо. — Смею полагать, — хохотнула мадам Помфри, наблюдая за открывшейся ей картиной, — ему предстоит разбить немало сердец. И, возможно, стать прекрасным ловцом. — Точно… — мягко пробормотал Ремус, одной рукой погладив малыша по голове. — Добро пожаловать, Эдвард Ремус Люпин.