Beautiful boy

      Первые изменения тела в связи с беременностью были не особо заметными на фоне того, что произошло в жизни Люпина, однако всё же сказывались на его самочувствии.       С аппетитом стало твориться что-то странное: то есть не хотелось совсем, то внезапно тянуло на что-то одно, и от всего остального мутило. Как-то Ремус с удивлением обнаружил, что неделю питался исключительно шоколадными лягушками и пирогами из патоки, которые покупал в одной из лавок магических сладостей.       По утрам, конечно, как и любого беременного, его мучил токсикоз. Тошнота накатывала волнами, чаще по утрам, но могла застать его в любой момент. Тогда приходилось делать вид, что всё в порядке, чтобы никто не обратил на это внимание: ни орденцы, ни клиенты. О его положении знали немногие, ведь он почти не участвовал в делах Ордена и редко виделся с соратниками.       Запахи стали ощущаться острее, и в этом было что-то от той повышенной чувствительности, которую он имел в волчьей личине. Кроме того, он стал резче реагировать на холод и быстрее уставать от обычных нагрузок, отчего ему приходилось чаще отдыхать и теплее одеваться.       Слабость приходила внезапно: к вечеру тело ныло так, словно он провёл день в трансформации, хотя до полнолуния было ещё далеко, из-за чего обращения начали пугать по-новому: что будет, когда малыш родится, его ведь придётся как-то защищать? Ведь ему с ребёнком на руках придётся как-то решать эту проблему, а как, он себе не представлял. Мысль о том, что в эту ночь он может не удержаться и навредить себе, а значит, и тому, кто от него зависит, не отпускала. Ещё страшнее было другое: что его проклятие может передаться дальше, что он уже обрёк кого-то, у кого не было выбора, на ту же жизнь, что была у него. И чем ближе подходила дата, когда луна становится полной, тем сильнее нарастало напряжение, с которым нельзя было справиться обычными методами, типа поедания шоколада.       Ремус обнимался с унитазом, кляня всё на свете, но быстро обрывал поток мыслей о своих несчастьях. Всё окупалось ожиданием того, что скоро на свет появится плод их с Сириусом любви, и за это он был благодарен судьбе. Конечно, он боялся — сложностей впереди было немало, — но ни на мгновение не сомневался в своём решении. Ребёнок означал, что он больше не останется один. И потому, несмотря на все потери и трудности, в его жизни постепенно появлялся новый смысл.

***

      Сириус заговаривал об этом ещё в Хогвартсе: в шутку, между делом, в те моменты, когда они лежали на траве у Чёрного озера или когда Ремус встречал его после очередной ночной вылазки по бесчисленным коридорам замка. Иногда, после матчей по квиддичу, уставший от игры и разомлевший от сливочного пива Сириус ложился Люпину на плечо и неразборчиво мурчал о том, каким будет их ребёнок: чьи глаза и характер у него будет, в каких идеалах он бы его воспитывал. С каждым годом в словах о детях становилось всё меньше шутливого: Блэк заводил эти разговоры легко, как о чём-то уже решённом, словно это просто ещё не наступившая часть их жизни. Немудрено, что эти беседы продолжались и во взрослом возрасте.       Однажды, вернувшись с очередного собрания Ордена, где присутствовали беременные Лили и Алиса, Сириус привычно растянулся на диване, приняв позу, словно с картины эпохи Возрождения, небрежно закинул ноги на журнальный столик, а затем, подавшись ближе, положил голову на плечо уставшему Люпину и тихо заговорил: — Знаешь, немногие, наверное, скажут об этом прямо, но я всегда хотел омегу. Мне кажется, для альф такой ребёнок — особенный дар.       Эти слова, несомненно, грели душу Люпина. Действительно, несмотря на то, что к концу подходило двадцатое столетие, многие альфы, особенно чистокровные, стеснялись представителей этого вторичного пола в своих семьях. Омеги уже не так притеснялись, как прежде, когда главной головной болью семьи был выгодный брак такого ребёнка, но всё же до сих пор сталкивались с дискриминацией. Из-за течек, происходивших раз в несколько месяцев, им приходилось брать больничный или глотать подавляющие зелья. Однако слышать такое от альфы даже в нынешние времена было весьма неожиданно и, в конце концов, означало настоящую преданность и готовность предоставить защиту для любого омеги, строящего семью. Конечно, его чудесный парень отличился и тут. — А если он будет… ну… болен, как я? — спросил тогда Ремус, не поднимая взгляда, тихо радуясь, что Сириус не видит его несколько испуганного лица. — Я очень хотел бы детей с тобой, но я так боюсь, — сказал Ремус, сильно закусив губу. Казалось, ещё чуть-чуть, и из неё потечёт кровь.       Разумеется, ему не хотелось расстраивать альфу, погрузившегося в свои мечты о будущем, но не добавить ложку дёгтя в бочку мёда ему казалось неправильным. Сириус, очевидно уловив изменение в интонации и обычно тёплом запахе своего омеги, который сейчас начал немного горчить, оторвался от задумчивого покручивания стакана с огневиски в руках и, подняв голову, уставился на него так, словно вопрос показался ему до крайности нелепым. — Мы придумаем, что делать. Если даже это случится, он же не будет первым ребёнком с ликантропией в нашем мире. Уверен, есть способы решения.       Ремус покачал головой. — Ты не понимаешь, — тихо сказал Ремус, глядя куда-то в сторону. — Он столкнётся с тем же самым, что и я: с изоляцией, с тем, что люди будут его сторониться.       Сириус подобрал ноги и уселся ровно на диване, отставив стакан на столик. Судя по его выражению лица, он боролся с тем, чтобы перебить Люпина, но не стал этого делать, дав ему договорить. — Ты видел, как это происходит, — продолжил тихо Ремус. — Стоит кому-то узнать, и всё. Никакой нормальной жизни.       Альфа выдохнул и нервно провёл рукой по волосам, придвинувшись к нему ещё ближе. — Я не допущу того, чтобы у нашего ребёнка было детство как у тебя. Я обещаю тебе, что пока он маленький, он ни на секунду не будет один. Ну, по крайней мере, до тех пор, пока не решит, что предки отстой, — пошутил он, криво улыбнувшись. — Пусть только попробуют что-то сделать с ним, — продолжил он, будто угрожая невидимым соперникам. — У него будет имя, которое не даст им сделать вид, что к нему можно относиться по-свински, и дом, в котором его всегда примут и поддержат.       Ремус сжал пальцы, упрямо не глядя на него. — Не думаю, что этого будет достаточно, Сири.       Блэк потянулся к нему и легко коснулся его руки. — Для тебя — да, потому что ты был один, — примирительно согласился Сириус. — Но даже если он будет оборотнем, ему достанемся мы с тобой в комплекте. Считай, не повезло ребёнку. И я уверен, что он будет окружён людьми, которые не позволят не то что обидеть, а пальцем его тронуть. Слава Мерлину, у нас прекрасные друзья.       Ремус опустил взгляд. — Мир от этого не изменится.       Сириус усмехнулся краешком губы. — Значит, изменим правила на нашей территории. — Ты правда думаешь, что я позволю ему расти в изоляции? — добавил он уже мягче. — После тебя?       Ремус замер от этих слов. — С ним не случится того, что было с тобой. Мы хорошо знаем, чем заканчиваются попытки растить ребёнка в страхе. Тебя так растили, чтобы защитить. Меня растили в духовных идеалах чистоты крови. — Сказав это, он усмехнулся, коротко и безрадостно. — И тем не менее, и ты, и я вырвались из этого, насколько смогли. — Сказал Сириус спокойно, но твёрдо. — Я не хочу ничего сказать о твоих родителях, они делали это из хороших побуждений и, — нахмурившись, продолжал он, — в общем, они были неплохими людьми, но они совершили ошибку, пытаясь спрятать тебя от остального мира. С ним этого не будет.       Они замолчали, каждый явно раздумывая над своими аргументами. Через полминуты Сириус прервал молчание: — Думаешь, я вчера об этом задумался?       Он вновь откинулся на спинку дивана и принял расслабленное положение тела. Что-то такое было в его позе, что Ремус понемногу начал успокаиваться. — Я ведь ещё в детстве решил, что у меня будет семья с тобой. Я, конечно… Вроде бы до третьего курса, да?.. — Прервался Блэк, вспоминая. Ремус кивнул, и тот продолжил развивать свою мысль: — Делал вид, что это не так. Но, если подумать, ты мне нравился ещё до того, как я научился это нормально скрывать. — Он задорно хохотнул, и Ремус улыбнулся ему в ответ.       От искренности альфы ему всегда было невероятно приятно, но немного неловко, ведь он так и не привык к тому, что его можно принимать без оговорок, а Сириус, напротив, высказывался прямо и не был чужд того, чтобы говорить о своей любви открыто. — Я не мечтал о какой-то идеальной жизни, Реми. Я мечтал о жизни с тобой, и если в ней будет ребёнок, значит, он просто будет частью этой картины мира, каким бы он ни родился. — Проникновенно закончил Блэк.       Люпин отвёл взгляд. — Ты говоришь так, будто всё это просто.       Сириус фыркнул. — Нет, просто я знаю, что это стоит того. А у тебя есть, на кого положиться. — С этими словами Сириус склонился над руками Ремуса и нежно поцеловал одну из них, смотря на своего омегу снизу вверх. — Он не будет расти в одиночестве, только через мой труп.       Ремус всё-таки усмехнулся. — Ты неисправим. — Кажется, тебя никогда это не смущало, — лениво протянул Блэк, накручивая прядь на палец, — но у тебя есть ещё целая жизнь, чтобы попытаться меня перевоспитать… Зато хорошая новость в том, — прервался он, притворно задумавшись, — что я последователен и верен. — Этого у тебя не отнять, это правда, — лукаво улыбнулся Ремус, целуя своего альфу в нос, — хотя не думаю, что, раз у меня это не получилось за десять лет, я достигну значительных результатов. — А ты попробуй, — нахально заявил Блэк, подминая его под себя с поистине собачьим упрямством.

***

      Даже сейчас, когда Блэк отбывал своё наказание в Азкабане, его былая уверенность слегка продолжала заряжать Люпина. Однако страх всё равно окутывал его, периодически сжимая свои склизкие, как у дементора, пальцы вокруг шеи.       Однажды, когда к нему пришла мадам Помфри для того, чтобы провести еженедельное обследование, он решился задать ей давно интересующий его вопрос. — Простите, мистер Люпин, — произнесла медсестра, с сожалением опустив глаза, — мы пока не научились защищать ребёнка от заражения.       Ремус кивнул почти автоматически, как будто речь шла о чём-то, что не имело к нему прямого отношения. Надежда тлела внутри, не успев окончательно поднять свою голову. Слово «защищать» резануло слух, напоминая, что он уже подверг своего ребёнка опасности.       Он отвёл взгляд, пытаясь сделать вид, что разглядывал безделушку на каминной полке, хотя перед глазами уже всё расплывалось. Мадам Помфри не сводила с него своего проницательного взгляда, и он попытался удержать на лице сдержанное выражение. — Понимаю, — сказал он. Кажется, несмотря на то, что внутри что-то резко оборвалось, голос его не дрогнул.       Ремус медленно выдохнул, стараясь не выдать ей, как сильно сбилось его дыхание. Она, кажется, хотела сказать что-то ещё, но передумала.       Люпин был ей благодарен, ведь она никогда не смотрела на него с жалостью, как это делали некоторые сочувствующие, и всегда говорила строго по делу. Между ними на мгновение повисла неловкая тишина. — Ну что ж, давайте приступим к осмотру, мистер Люпин, — сказала она мягко, опустив внимательный взгляд на его живот. Он кивнул, приподнимая бадлон с надетым поверх кардиганом.       Движения пожилой волшебницы были уверенными и сдержанными. Её рука элегантно вспорхнула, чтобы наложить несколько диагностических чар. Ремус напряжённо вглядывался в её серьёзное выражение лица, чтобы понять, что она скажет ему. Наконец, она коснулась кончиком палочки его запястья, и над кожей на мгновение вспыхнул бледный свет, позволяющий считать состояние организма. — Ну что ж, — улыбнулась она. — Никаких отклонений я не вижу. С ребёнком всё в порядке. Кстати, вы хотите узнать пол? — Давайте, — ответил он, задержав дыхание.       Она на секунду задержала взгляд, фокусируясь на этом мерцающем сиянии, чтобы не ошибиться. — Мальчик, — резюмировала она после короткой паузы.       Ремус поднял на неё широкораспахнутые глаза. На мгновение он просто смотрел на неё, будто не до конца понял услышанное. Потом медленно выдохнул, и вместе с этим выдохом что-то внутри него, напряжённое до предела, наконец отпустило. Малыш реален, уже даже можно назвать пол! — Мальчик… — тихо повторил он, уже почти улыбаясь.       Эта улыбка была осторожной, словно он боялся спугнуть её, но в ней было столько облегчения и тихой радости, что он не смог бы скрыть этого, даже если бы захотел. — Вторичный пол мы сможем узнать позже. — Хорошо, это может и подождать, — ответил опьянённый радостью Люпин.       Конечно, ему было не важно, мальчик это или девочка, но эта новость была такой волнующей. Теперь можно будет поразмыслить над именем. Хотя к этому моменту он уже прикинул в голове варианты для обоих случаев, оставалось только узнать, кого именно он ждёт. — Можно ли уже сказать, не страдает ли он… ну… тем же недугом, что и я? — ответил он после того, как схлынула первая волна эйфории. Называть свою болезнь вслух не хотелось.       Она отрицательно покачала головой: — Пока срок слишком маленький, чтобы я могла вам что-либо сказать по этому поводу.       Ремус кивнул, услышав то, что, в целом, и ожидал. — Понимаю, — сказал он вполголоса. — А когда? — Подобные аномалии, мистер Люпин, можно отследить уже после родов, — тяжело вздохнув, ответила она. — Хорошо, я понял, спасибо, — добавил он уже ровнее. — У вас есть какие-либо жалобы? — спросила она. — Я почти не сплю, — признался Ремус, избегая её взгляда. — Если честно, мне всё время снятся кошмары.       Мадам Помфри нахмурилась, по-матерински посмотрев на него. И немудрено, ведь в Хогвартсе она стала для него почти родным человеком. Он всегда, если подумать, чувствовал её сдержанное беспокойство за него.       В следующий момент перед глазами всплыли спокойные, бездыханные лица Лили и Джеймса, которые пытались отстоять будущее своей семьи, окровавленный Блэк, почему-то пытавшийся зарезать Питера ножом. Странное дело, но по взгляду медсестры ему показалось, что она будто прочитала его мысли, будто она понимала, что именно приходило к нему во снах. Конечно, она знала, насколько они с Сириусом были близки: годами видела, как Блэк проводил дни и ночи у его постели после полнолуний, знала и о его связи с Поттерами. И всё же на мгновение Ремусу почудилось, что, взглянув на него, она увидела те же образы, что мучили его.       Тем временем она сунула руку в саквояж, в котором носила необходимые для обследований предметы, и, достав флакон, подписанный каллиграфическим почерком, протянула ему: — Я думала о том, что с вами это может случиться, Ремус, — сказала она мягко, — потому попросила профессора Снейпа приготовить это для вас.       Упоминание Северуса вызвало у Ремуса противоречивые чувства. С одной стороны, тот его ненавидел, и, пожалуй, не без причин. После инцидента в Визжащей хижине Ремус и сам возненавидел бы себя, окажись на месте слизеринца, хотя и не был виноват в проделке Сириуса и Джеймса. С другой стороны, он испытывал к Северусу благодарность: тот всё же помог, несмотря на своё непростое отношение к нему. — Это «Сон без сновидений». Постарайтесь хотя бы иногда давать себе передышку. Вам сейчас нельзя нервничать, — почти нежно добавила она. — Принимайте раз в неделю, можете выпить уже сегодня. Оно имеет накопительный эффект, в следующий раз принесу вам ещё. — Спасибо, мадам Помфри, — благодарно ответил ей Ремус. — Не стоит… Это всего лишь моя работа, — тепло улыбнулась она в ответ.       Перед тем как уйти, мадам Помфри некоторое время смотрела на него, словно взвешивая, стоит ли говорить что-то ещё, а потом всё же произнесла с ноткой заботы в голосе: — Будем продолжать внимательно следить за вашим состоянием.       Он кивнул. — Постарайтесь подольше отдыхать, — добавила она уже у двери.

***

      Дни текли один за другим, сливаясь в однообразную рутину. Ремус почти не выходил из дома, ограничиваясь тем, что ходил на подработки. Всё вокруг казалось одинаковым, и не за что было зацепиться. Он коротал время у окна, почти не замечая внешних изменений. И только увидев снег, осознал, что скоро наступит Рождество.       И вот однажды, в Сочельник, такой же тихий и ничем не примечательный, как и остальные дни, если не считать носка над камином, в дверь постучали. В пасторальной тишине маленькой хижины этот звук прозвучал неожиданно громко. Ремус не сразу пошёл встречать незнакомца, погружённый в свои мысли. Он вообще не был уверен, что хочет открывать. Однако стук настойчиво повторился. Проклиная нежданного гостя, он медленно встал и открыл дверь.       Альбус Дамблдор стоял на пороге, сияя, как пять галлеонов. Он, как всегда, дождался, пока ему откроют, хотя мог бы сразу появиться в комнате. В этом было что-то принципиальное: он никогда не входил в чужую жизнь без разрешения, хотя для волшебника такого уровня оно было лишь формальностью. — Добрый вечер, Ремус.       Ремус кивнул и отступил. — Входите, сэр. В этом доме вам всегда рады.       Дамблдор прошёл внутрь, огляделся. — Я не вовремя? — Да нет, что вы, — ответил Ремус. — Здесь всё равно ничего не происходит. — В такие вечера не стоит оставаться одному. Кроме того, — заговорщическим тоном произнёс он, засунув руки в карман фиолетовой мантии, — у меня есть для вас подарок.       И он достал прямоугольный свёрток, перевязанный разноцветной бечёвкой. — Я подумал, что вам это пригодится, — добавил старый маг, протягивая его. — Мне немного неловко, сэр, ведь у меня для вас ничего нет, — сказал Ремус, почёсывая голову. — О, Ремус, вашего гостеприимства вполне достаточно. Открывайте же, хочу посмотреть, понравится ли вам, — задорно хлопнул ладонями Дамблдор. — Думаю, вы не сможете меня расстроить своим подарком в любом случае, — ответил Люпин, с любопытством вскрывая простую бумажную упаковку.       Сперва показался тонкий книжный корешок, а потом он снял последний слой и увидел обложку, на которой тонким курсивом было выведено: «Сказки барда Бидля». — Это… — начал он и запнулся.       Дамблдор чуть улыбнулся: — Думаю, она скоро вам понадобится.       Люпин поблагодарил его и отошёл в сторону, давая главе Ордена осмотреться. Дом был крошечным и почти пустым. В прихожей была лишь узкая скамья и несколько крючков для верхней одежды. Дамблдор снял мантию и аккуратно повесил её так, будто приходил сюда множество раз.       Когда омега вышел из арки в гостиную, Дамблдору открылся вид на небольшую комнату: камин, рядом с ним кресло, письменный стол с двумя стульями. Судя по оставленной кружке, стол служил ему и обеденным. У стены стояла заправленная кровать, и было в этой аккуратности что-то неестественное, словно ею почти не пользовались. На подоконнике, к которому поспешил Люпин, чтобы положить свой подарок, неровной стопкой лежали книги, а рядом стояла пара пузырьков с зельями. Воздух в этом доме пах травами и старой бумагой. — Простите, если тут грязновато, — сказал он негромко, внимательно присматриваясь к каждому углу. — Я никого сегодня не ожидал, не успел подготовиться к вашему приходу.       Дамблдор огляделся, чуть склонив голову. — Уверяю вас, Ремус, — мягко произнёс он, — здесь куда уютнее, чем во многих домах, где хозяева слишком стараются произвести впечатление на гостя.       С этими словами он подошёл к столу, ставя на него большой, вкусно пахнущий пакет. — Я принёс немного еды, — сказал он мягко.       Ремус смутился было, хотел сказать, что не нужно, но остановил сам себя. Во-первых, Дамблдор в любом случае его переспорит. Во-вторых, повторил он себе в который раз, надо всё-таки позаботиться о будущем ребёнке и не отказываться от того, что предлагают люди, не желающие причинить зла. — Шоколад там тоже есть. Мне кажется, вы его очень любили в детстве, думаю, и малышу не повредит, — просто сказал Дамблдор. — А вот «Берти Боттс» не брал, насколько я знаю, это не рекомендуется.       Сердце Ремуса сжалось от благодарности. А внутри туго набитого мешка оказалось больше, чем он ожидал. Завёрнутый в пергамент хлеб, ещё тёплый, с плотной коркой, небольшая банка мёда, кусок сыра и большой ломоть рождественской индейки, истекающей соком. Кроме того, на дне мешка оказались лимонные дольки, так любимые директором, поистине гигантская бутылка тыквенного сока и несколько плиток обещанного шоколада.       В последнее время у Ремуса начала побаливать поясница, отчего долго стоять становилось затруднительным, поэтому он сел первым. Дамблдор не садился, ждал приглашения. Это ожидание было мягким, ничего не требующим. — Прошу вас, присаживайтесь, — хозяин дома указал жестом на стоящий напротив стул и достал любимую сладость. — Вы ведь знали с самого начала? — спросил он вдруг, откусывая шоколадку. — Да. Я начал подозревать чуть раньше, — ответил Дамблдор. — А потом вы подтвердили.       Ремус опустил взгляд. Рука уже привычно легла на живот. На этот раз он не убрал её, ему некого было бояться. Дамблдор некоторое время молчал, давая ему пространство, а затем спросил тише: — Как вы себя чувствуете?       Ремус едва заметно усмехнулся. — По-разному. В основном… уставшим, — добавил он уже честнее.       Дамблдор кивнул. — Это неудивительно, — мягко заметил он. — У вас сейчас достаточно причин для беспокойства.       Ремус поднял на него взгляд. — Есть ли… — он запнулся, подбирая слова, — какие-нибудь новости? Что с Гарри? Он ведь всё ещё у Дурслей, да? Может быть, стоило… — он замялся, — отдать его кому-то другому?       Дамблдор не сразу ответил. Он лишь слегка склонил голову, словно взвешивая слова. — Иногда, Ремус, безопасность не выглядит так, как нам бы хотелось, — произнёс он мягко. — Но, смею вас уверить, в данном случае это наилучшее из возможных решений.       Ремус соединил пальцы домиком, явно не до конца убеждённый словами главы Ордена, но спорить с ними не стал. — Какие-нибудь известия о Сириусе?       Дамблдор почти незаметно изменился в лице, но обеспокоенному Ремусу этого было вполне достаточно. — Я пытался выяснить всё, что возможно, — сказал старый волшебник после короткой паузы. — На данный момент у нас нет способа повлиять на ситуацию, — продолжил Дамблдор с печалью в голосве. — Азкабан остаётся закрытой системой. Никаких новых доказательств о его причастности или непричастности у меня нет. У Министерства, насколько я знаю, тоже.       Он сделал паузу, прежде чем добавить: — Доступ к заключённым строго ограничен.       Ремус нервно отложил шоколадку и закусил губу. — То есть… даже ваши письма до него не доходят?       Дамблдор покачал головой. — Боюсь, что нет.       Тишина снова повисла между ними, на этот раз более тяжёлая. Ремус спрятал лицо в ладонях. — Понятно, — удручённо сказал он. — Жаль, что ничего не удастся выяснить и что его никак нельзя поддержать, но… я не уверен, что хочу, чтобы он знал. — Это прозвучало неожиданно даже для него самого. Дамблдор чуть наклонил голову. — Почему? — Потому что… — он запнулся. — Потому что если он виноват… Я не знаю, как я вообще смогу кому-либо доверять.       Он покачал головой, будто отгоняя мысль. — А если нет… — слова снова застряли в горле, словно не желали быть произнесёнными. — Тогда он там ни за что, в одиночестве и с осознанием того, что он не совершал того, за что был туда заключён.       Ремус отвёл взгляд. — И если он узнает… — добавил он тише, — это ничего не изменит, а лишь сделает ему больнее. — Это понятный страх, — произнёс Дамблдор.       Немного помолчав, он мягко сменил тему: — Скажите, Ремус… как ребёнок? — Он хорошо развивается, но… я не знаю, каким он родится, будет ли он… ну, знаете… оборотнем… — замялся Люпин. — Понимаю. — Я могу передать ему это, сделать его таким же уродом, каким являюсь я сам, а от этого, увы, — с горькой ухмылкой почти прошептал омега, — нет лекарства. — Нет, вы не правы, Ремус, — вкрадчивым, не терпящим споров тоном проговорил Дамблдор. — Вы называете уродством то, с чем вам пришлось научиться жить.       Он посмотрел на Ремуса без осуждения. — Это говорит больше о мире, чем о вас. — Вы не понимаете, о чём говорите, — возмущённо воскликнул Ремус, сам поражаясь своей наглости. — Я бы врагу не пожелал такой жизни. Всё время бояться себя… — он запнулся, но тут же продолжил жёстче, — все вокруг живут в страхе, ты всё время один, работу не найти. — Вы говорите об этом так, — умиротворяюще произнёс Дамблдор, и Ремус ощутил, как от этого тона директора потихоньку перестаёт злиться, — как будто это истина, а не ваш частный опыт. С другой стороны, трудно отрицать, что в вашем случае это риск, — сказал он. — Но рождение любого ребёнка — это большой риск. Кроме того, некоторые дети наследуют больше, чем имя. Я о том, что вам не стоит забывать, что его будут судить не по фамилии, а по его поступкам.       Ремус сжал зубы. — Вы рассуждаете об этом слишком спокойно, — процедил он. — Потому что паника не уменьшает вероятности неблагоприятного исхода, — ответил Дамблдор. — Однако… чего не сделаешь ради счастья собственного и любимых людей?       Ремус не нашёлся, что ответить. — Мне иногда кажется, что я не готов ко всему этому, а тем не менее это со мной происходит, — признался Люпин. — Вы уже готовы. — Почему вы так говорите? — горько рассмеялся омега. — Потому что я не высовываюсь из дома? Или из-за того, что сижу тут в одиночестве? На каком основании вы выдвигаете свои выводы? — Потому что вы не отказались от него, хотя теоретически он вам очень сильно мешает. Для этого, несомненно, требуется немалое мужество, — сказал Дамблдор, глядя на него внимательно, без капли иронии.       Ремус опустил взгляд. — Я не могу дать ему многого, — сказал он. — Вы ошибаетесь, Ремус. У него будете вы и, если позволите, весь Орден. — Вы же понимаете, что я не привык просить помощи, — сдавленно произнёс Люпин. — Я об этом знаю. Но её часто, как я говорил, не просят. Порой её достаточно просто принять.       Ремус долго смотрел на него, потом очень медленно кивнул. Почти незаметно, но так, что Дамблдор заметил это. С этими словами старый волшебник поднялся. — Я буду рядом, — сказал он твёрдо. — Ну что ж, не буду больше вам докучать своими беседами.       Ремус встал вслед за ним и пошёл провожать его до двери. Надев мантию, Дамблдор остановился. — Вы уже думали об имени? — внезапно спросил он. — Да, — сказал он тихо. — Эдвард, Тедди.       Дамблдор счастливо улыбнулся. — Красивое имя. Почему вы остановили выбор именно на нём?       Ремус на мгновение отвёл взгляд, будто прислушиваясь к самому себе. — Оно… — он запнулся, подбирая слова. — Простое, тёплое. В нём есть что-то домашнее, оно мне напоминает о плюшевых мишках.       Дамблдор довольно кивал, почёсывая бороду. — Оно мне всегда нравилось, — слабая улыбка тронула губы омеги, и он, не зная, чем себя занять, провёл пальцами по краю стола. — И, — добавил он уже тише, — оно не похоже на те имена, которые обычно дают в семье Блэков. Мне показалось, так ему будет безопаснее. — Прекрасный выбор, Ремус, — вновь улыбнулся Дамблдор. — Счастливого вам Рождества! — И вам, сэр!       Дамблдор закрыл за собой дверь, напоследок внимательно взглянув на бывшего ученика, и аппарировал.       Ремус потрясённо застыл в коридоре. Как он вообще мог забыть о Рождестве? Ведь из таких маленьких радостей и складывалась жизнь, из таких вот тихих вечеров, редких мгновений счастья.       Он провёл рукой по лицу и чуть покачал головой, отгоняя лишние мысли. Как бы ни хотелось иногда застыть в этом страхе или в счастливых воспоминаниях, которые сейчас приносили в том числе и грусть, жизнь всё равно упрямо шла дальше. Рука сама легла на живот. — Тедди, — почти шёпотом произнёс он, будто пробуя это имя на слух.       Ремус тихо выдохнул и опустился в кресло у камина. Мысли больше не метались в голове так отчаянно, как прежде. Где-то в глубине дома мягко потрескивал огонь. Он прикрыл глаза, позволяя себе просто сидеть, наслаждаясь этим редким в последнее время покоем. И этого чувства на сегодня было вполне достаточно.