В каждом из существующих миров...

– Тебе бы подстричься, – женщина поставила корзинку с зеленью на землю и добродушно улыбнулась. – Мешают же. П-3 отложил топор и утер со лба пот. Порядком отросшие волосы и правда начинали доставлять неудобства. Он смахнул выбившиеся из неаккуратного хвоста прядь и вернул ей улыбку. – Не помешает. Хозяйка тем выменем вытащила из корзины сверток из фольги и протянула ему. П-3 с благодарностью принял свой обед – пару бутербродов. Женщина всегда приносила ему еду и чай в стареньком термосе, если он надолго задерживался. И сахара для него не жалела сразу подметив, что ее постоялец поглощал оный в немыслимых количествах. Апрель хоть и выдался теплым, но ночами по-прежнему подмораживало и П-3 решил озаботиться заготовкой дров в прок. Отопление здесь было, но далеко не во всех домах, а полимеризация до этой глуши так и не добралась, поэтому справлялись обитатели богом забытой деревушки, зачастую, своими силами. Всего их было семь человек. Все пожилые люди, поэтому к П-3 здесь относились удивительно благодушно. Поначалу с опаской, кончено, но он быстро сумел себя зарекомендовать, занимаясь работой по хозяйству и мелким ремонтом, с которым единственный на всю округу ВОВ-А6, уже не справлялся. Хозяйка – одинокая женщина преклонных лет – поселила его в старом доме своих родителей. Муж ее погиб от коричневой чумы, а она сама, так и не оправившись от потери, вернулась после войны в родную деревню, где и прожила всю свою жизнь. Детьми они с мужем обзавестись не успели, поэтому к П-3 женщина относилась очень тепло. Вечно беспокоилась, если он пропускал обед или надолго задерживался в поле. Журила за долгие заплывы в холодной морской воде, причитая - «простудишься»! П-3 не был уверен, но отчего-то ему казалась, что именно так и ощущается материнская забота. О его прошлом она никогда не расспрашивала. Хорошая женщина. Жаль, что с непростой судьбой. Он не помнил своих родителей. В приюте ему показывали фотографию, но их лица по прошествии стольких лет превратились в размытые временем серые пятна. Он уже и приюта почти не помнил – воспитателей, ни других детей. Мир до войны вообще представлялся ему чем-то смутным. Последняя, как ни парадоксально, дала ему цель. Ясность. Тогда его жизнь впервые обрела смысл. Был враг, были товарищи - свои. Их лиц он тоже уже не помнил, но вот чувство общности, единства против превосходящих сих противника накрепко врезалось ему в память. А после войны… … после нее был Сеченов. И новое чувство – принадлежности к чему-то значимому. Он был готов умереть во время испытания вакцины и ведь чуть не умер, но ему не позволили. В последний момент вырвали из когтей болезни, победив. Ценой ужасной, но победив. И он провалился в своего спасителя с головой – в его идеи, переживания, стремления. Он любил его. Задолго до того, как обрел смелость признаться в этом хотя бы себе самому. И, к его изумлению, это помешательство оказалась взаимным. В тот период своей жизни он был счастлив, пусть и не так, как было принято в обществе. – Давай подстерегу тебя вечером, – предложила женщина. П-3 кивнул, опускаясь на чурбак. С волосами и правда пора было что-то делать. Хозяйка ушла в сторону дома. Наспех перекусив и запив все чаем, П-3 вернулся к своему занятию. Покидая территорию «Предприятия», он руководствовался твердым намерением – оказаться от Челомея, как можно дальше. Никакого сопротивления на пропускном пункте он не встретил. По-видимому, академик это его желание всецело разделял и отдал приказ сразу после их последнего разговора. Вспоминать об этом инциденте в кабинете было неприятно до сих пор. Однако о том, что правда вскрылась он не жалел. Ложь академика была социально приемлемой, безопасной, но лишь узнав правду П-3, к своему изумлению, выдохнул с облегчением. Сеченов и правда любил Нечаева. Любил, годами ничего не предпринимая, оберегая от себя самого и своих противоестественных чувств. П-3 не мог не признать благородства, проявленного академиком и по отношению к его версии в этой вселенной, и к нему самому, ведь если бы не выходка П-3, Сеченов так бы и остался названным отцом человека, чье место в этом мире ему предстояло занять. Не проникнуться неким уважением к академику после всего было попросту невозможно. Наверняка это было невыносимо. Видеть лицо человека, которого ты когда-то любил и понимать, что это незнакомец, который к тому же боится тебя до полусмерти. Он дал ему то, о чем П-3 в своем мире не смел и мечтать – свободу. И поначалу это вселило в него надежду – чувство, которое, как ему казалось, вытравили из него очень давно. В этом мире у него могла быть жизнь. Обычная жизнь. И все же… Когда дела заканчивались, а сон не шел, он все чаще задумывался о своем, как выразился Алексей Владимирович, «светлом будущем», и понимал, что не видит в нем никаких обозримых перспектив. Нечаев был женат. У него могли быть дети, ранний выход на пенсию и спокойная жизнь с любимой женой после отставки. У П-3 же, не смотря на всю иронию ситуации, в этом мире был только Сеченов. Долгое время он избегал отправлять академику сообщения не смотря на просьбу последнего по-прежнему выходить на связь. Только спустя два месяца он решился отправить с карманного кома: «Я в порядке, Дмитрий Сергеевич.» Ответ пришел быстро. «Я рад. Надеюсь, у тебя все хорошо, П-3.» На том все и закончилось и, в очередной раз почувствовав себя идиотом, П-3 оставил эту затею. Сны ему по-прежнему снились, но уже реже. Физический труд помогал. Иногда он так выматывался за день, что даже кошмары отступали и это было чем-то похоже на действие транквилизатора – никаких видений, лишь темнота. А еще ему часто снилось что-то из мира до, и он, к своему изумлению, понял, что попросту скучает. По человеку, которого любил. По тихим вечерам, когда академик так уставал от разговоров за день, что мог молчать часами, перебирая пальцами его волосы и глядя куда-то внутрь себя. По определенности, что была в его жизни до сбоя, массива и всего этого безумия. Поначалу он отнекивался от этого. Душил в себе, вспоминая свою жизнь после. Вспоминая плен, отчаяние. Он пытался цепляться за прожитую боль, чтобы вернуть рассудку трезвость, но… Тоска оказалась сильнее, и он в конечном счете сдался. Он отдал ему большую часть своей жизни и имел права оплакивать эту утрату. Даже если это было глупо. Закончив с дровами, П-3 разложил результаты своей работы на солнце, чтобы те хорошенько просохли. Он отставил топор и вздохнул. Сегодня у него было еще одно дело. У одного из обитателей деревни протекла крыша. 2. – Вот так, – женщина взъерошила его волосы. – Получше. П-3 без особого интереса взглянул на себя в зеркало. Волосы и волосы. Покороче стали. – Спасибо. Хозяйка добродушно улыбнулась. – Давай-ка я замету тут, – она сняла с его плеч старое полотенце, – а ты пока чайник поставь. П-3 кивнул. Ужинали они обычно вместе. Как-то так повелось. Иногда она включала телевизор и так П-3 узнавал последние новости. В эфире периодически мелькали знакомые лица – Сеченов, Лебедев. Пару раз он даже Захарова видел, но тот общался с журналистами в своей привычной манере, всем своим видом демонстрируя, что он о них думает. Телевизор был включен и сейчас. Кухонька в доме хозяйки была маленькой, но уютной. Пока П-3 возился с заваркой и чайником настало время вечерних новостей и бодрый голос телеведущего оповестил о запланированных на территории «Предприятия 3826» масштабных мероприятий, посвященных предстоящим майским праздникам. П-3 невольно скосил взгляд в сторону. На экране мелькали пейзажи Челомея. Роботы занимались подготовкой территории, прибирали улицы и развешивали на анкерные кольца советующие транспаранты с жизнеутверждающим текстом «Мир! Труд! Май!». – Мы поговорим с генеральным директором «Предприятия 3826» и министром промышленности СССР Дмитрием Сергеевичем Сеченов, – молоденькая журналистка обратилась к академику. – Дмитрий Сергеевич, насколько нам известно первого мая вы выступите с речью. Можете рассказать подробнее для наших зрителей? На экране появилось знакомое лицо и П-3 от неожиданности схватился за горячую ручку чайника. Шикнув, он отнял руку, и вновь обратил свой взор на экран. – Разумеется, – кивнул академик. Выглядел он хорошо. Намного лучше, чем в их последнюю встречу, и П-3 гадал связаны ли эти перемены с его отъездим или академик просто умело работает на публику. – После торжественного открытия, во время которого мы планируем осветить дальнейшие перспективны в развитии промышленного комплекса страны. Состоится парад роботов… Они еще немного поговорили и повествование переключилось на подготовку к параду. – Что с тобой, Сережа? – он и не заметил, как на кухню вошла хозяйка. Позорище. А еще агент, ага. Впрочем, возможно, его мозг не считал женщину хоть сколько-нибудь значимой угрозой. – Задумался, – уронил он тихо. Женщина вздохнула и ласково посмотрела на него. – У тебя там остался кто-то да? П-3 не сразу понял, о чем она. – Там откуда ты пришел, – продолжила свою мысль женщина, доставая со стеллажа вазочку с конфетами. – Ты меняешься в лице, Сережа. Когда думаешь, что на тебя никто не смотрит. – А, – протянул он. – В этом смысле. Да. Можно сказать и так. Есть один человек. – Все сложно, – догадалась женщина. – Подай-ка чайник. Накрыв нехитрый стол, они сели. П-3 по привычке сразу же щедро отсыпал в чашку сахара, мысленно сделав заметку прикупить еще мешок при случае. – Ты думал о том, что будешь делать дальше? – спросила она вдруг. – Не подумай, я не гоню. Я тут любой компании рада, но ты молод. Сидишь тут с нами безвылазно. И тебе плохо, Сережа. Я же вижу. П-3 от неожиданности поперхнулся и поспешил сделать еще один глоток чая. – Не думаю, что меня там ждут, – ответил он честно, поняв к чему та клонит. – Ты всегда может попытаться, – рассудила женщина. – Не выйдет – вернешься. Петрович будет счастлив. С ним никто не рыбачил уже много лет. П-3 слабо улыбнулся. Рыбалка не входила в круг его интересов, но слушать байки пенсионера ему отчего-то нравилось. – Может вы и правы, – согласился он. Больше женщина эту тему не поднимала и остаток вечера они обсуждали грядущие посадки. Точнее говорила в основном хозяйка, а он прикидывал сколько сил нужно будет приложить для осуществления ее грандиозных планов. Сюда бы роботов. Вот уж где они точно были необходимы. Тем вечером, уже засыпая, П-3 понял, что хочет попытаться. Вновь обрести целостность, смысл в новом таком похожем и таком отличающемся мире. Ему нужно было за что-то уцепиться, чтобы идти дальше. В конце концов он просто посмотрит парад, а потом… … потом по ситуации. Вопрос был лишь в том, согласиться ли Сеченов. Одним из решающих аргументов в вопросе отбора Нечаева в состав отряда «Аргентум» было его исключительное жизнелюбие. Исходя из личного дела майора тот, как и сам П-3, не обладал какими-либо исключительными навыками, однако это с лихвой окупалось его способностью налаживать контакт с самыми разными людьми и поднимать товарищам боевой дух. П-3 же указанными качествами не обладал. Напротив, общение с бывшими сослуживцами Нечаева его изматывало. Он не был тем, влюбленным в жизнь человеком, что преданность товарищу Сеченову и его делу была неоспорима. П-3 успел разочаровать каждого, кого встретил, испытывая при этом иррациональное чувство вины. Он улыбались, были вежливы, кивали всякий раз, когда П-3 из раза в раз повторял заученную ложь о своей амнезии. Ему желали скорейшего выздоровления. Пожимали руку. И смотрели печально, надеясь на его скорое возвращение. Они хотели видеть рядом с собой человека, которого когда-то знали, и он не мог их в этом винить. Возможно, и сам академик не захочет постоянно видеть рядом с собой напоминание о том, что произошло с его Нечаевым? Учитывая то, как легко он его отпустил, вероятно, так оно и было. Впрочем, П-3 не обманывался тем, что понимал мотивы этого человека. Решившись, он набрал на коме сообщение: «Здравствуйте, Дмитрий Сергеевич. Вернусь на Челомей первого мая. Мы можем поговорить?» Ответ пришел почти сразу и П-3 невольно вздрогнул, ощутив ладонью вибрацию. «Здравствуй, П-3. Кончено. Я сориентирую тебя по временить позже.» П-3 отложил ком и досчитал до десяти. Не верилось, что он и правда собирался возвращаться. – Ваше расписание на праздничные дни уже подготовили, – сообщил Кузнецов. – Отчет по мерам безопасности у вас на столе. Если будут коррективки управимся в кратчайшие сроки, Дмитрий Сергеевич. – Спасибо, - отозвался академик. Стрелки часов давно перевалили за полночь. Кузнецов и раньше подозревал, что академик частенько засиживался допоздна, но настоящий масштаб проблемы он осознал только став агентом по особо важным поручениям. Положа руку на сердце, ему больше нравилось работать в поле. В отличие от Нечаева он попросту не обладал необходимыми личностными качествами. Сеченова он безмерно уважал, как и все в отряде, но понимал, что на этой должности академику был необходим совсем другой человек. Академик изменился после его смерти. И со стороны, возможно, это не было заметно, но личный состав и он сам, будучи вынужденным по долгу службы, знал, что нечто в академике надломилось. Его взгляд изменился. Погас. И только утрата тлела на дне черных зрачков, хорошо скрытая многолетней выдержкой и сотнями масок. Вероятно, никто из них и не знал его настоящего. Кроме, пожалуй, Нечаева. Кузнецов догадывался, что академика и Плутония связывает нечто большее чем «просто рабочие отношения». Сеченов привязался к мальчишке еще во время испытания вакцины. Он подпустил его к себе ближе, чем кого-либо из отряда. Академик был свидетелем на его свадьбе, взял на себя роль его названного отца… Нечаев отвечал тем же. Личные отношения подчиненных никогда Кузнецова не интересовали, но он был рад, что академик позволял кому-то заботиться о себе. В конце концов он был человеком – сильным мира сего, но все же человеком. В свое время Плутоний и в отряд привнес некое чувство общности, почти семьи. Без преувеличения Кузнецов мог бы назвать его душой Аргентума. Вернулся Нечаев совершенно иным, и он его не его винил. Пусть друзьями они и не были, Кузнецов сочувствовал его утрате. Немудрено после такого стать другим человеком. П-3 в конце концов ушел. Академик же вернулся к работе и, кажется, почти смирился с тем, что было единодушие утрачено. Кузнецов видел это в напряженной линии плеч, серебристой проседи в темных волосах и бесстрастном выражении лица, маской выученного смирения, скрывающей его истинные чувства. Академик не стал вдаваться в подробности. Сообщил только, что тот покинул их на неопределенный срок и скорее всего уже не вернется. Он не знал, что можно с эти сделать. И должен ли он что-то с этим делать? – Александр, – позвал вдруг Сеченов, – нужно добавить в график встречу. П-3 будет здесь в начале мая. Кузнецов невольно вкинул брови. Такого поворота событий он не ожидал. – Он возвращается? – спросил Кузнецов. Сеченов на это сжал пальцами переносицу и крепко зажмурился. – Не знаю. – Понял вас, товарищ Сеченов. Могу быть свободен? Академик кивнул и вновь обратил усталый взгляд на документы. 4. Было жарко. Сеченов дышал шумно и горячо, отчего по шее распространялось влажное тепло, которое быстро сменилось горячими сухими губами. Происходящее отзывалось внизу живота тягучим жаром, плавящим внутренности и остатки рассудка. Это было хорошо. Слишком хорошо, чтобы быть правдой. П-3 повернул голову и его губы тут же были захвачены поцелуем. Академик целовал голодно, толкаясь языком в рот, а его ладонь контрастно нежно гладила П-3 по щеке. Он чувствовал, как внутри тесниться нечто давно забытое. Желая удостовериться, что происходящее реально, что все еще может быть как когда-то давно – счастливо. П-3 открыл глаза, чтобы заглянуть в те, что были напротив и не увидел в них ставшей привычной тьмы на глубине черных широких зрачков. Это не тот, кого он ожидал увидеть. Не тот, кого должен был увидеть. И с загнанно колотящимся сердцем он проснулся. Пропитавшая потом футболка неприятно липла к телу холодя кожу. П-3 запустил в растрепанные волосы пятерню и застыл, глядя в темноту перед собой. Блять. Кто целовал его во сне?