В каждом из существующих миров...

По правде говоря, П-3 ожидал услышать в ответ на свое заявление категоричный отказ. Сеченов замер на несколько долгих секунд, глядя куда-то внутрь себя, а затем просто кивнул и поднялся из-за стола. Подхватив с него увесистую папку, он направился к выходу из кабинета, обронив по пути: – Идем. И П-3 ничего не оставалось, кроме как последовать за ним. Они расположились в том самом зале с многочисленными стеллажами и полупрозрачной крышей. В центре стоял еще один стол, но больше и рассчитанный явно на нескольких человек. Сеченов жестом указал ему на стул, а сам остался стоять, оперевшись на блестящую поверхность бедром. Перед П-3 легла та самая папка: – Вот твоя легенда, – сообщил академик. – Я прописал тебе потерю памяти, чтобы люди не слишком удивлялись твоим… реакциям. Ознакомишься позже. И у тебя наверняка много вопросов. П-3 бросил на мужчину настороженный взгляд, но лицо того оставалось абсолютно непроницаемым. – Да уж, – блекло отозвался П-3, – не мало… Он наспех пролистал папку. Сеченов это никак не прокомментировал. Внутри оказались фотографии, медицинские заключения – ничего примечательного. Обыкновенное личное дело. Вникать в это сейчас у него не было никакого желания. – Я смогу забрать ее с собой? Сеченов кивнул. – Тогда.., – начал хрипло П-3, – зачем вы вмешались? Академик рвано выдохнул и сложил руки на груди. Его взгляд скользнул куда-то в сторону, как в попытке сохранить дистанцию. – Это.., – заговорил он словно через силу, – сложно. Нечаев в нашем мире погиб. Во многом – по моей вине. Он был мне, как сын, П-3. И когда я увидел, как ты… Словом… Я просто не смог. П-3 не сдержал кривой усмешки. Вот оно значит, как… Сын. От фантомного ощущения чужих прикосновений по коже поползли мурашки. Мог ли этот человек ему лгать? Наверное да. Только зачем ему это? За все прошедшие дни он к нему не прикасался, даже пытался заботиться. Только вот нахер ему не нужна была сейчас эта забота. Если все правда… Если…. – Что будет со мной теперь? – решился он. Сеченов поджал бескровные губы и смерил его долгим взглядом. Он выглядел задумчивым – словно никак не мог принять сложное решение. Колебался. П-3 не хотел знать причину. – Правая будет присматривать за тобой, –произнес, наконец, академик, – первое время... – Я ничего с собой не сделаю, – огрызнулся П-3 скорее из упрямства, чем всерьез. Права голоcа здесь у него сейчас, очевидно, не было. И учитывая обстоятельство их знакомства (если конечно, он не в Лимбо и ему все это не мерещиться) к доверию эти самые обстоятельства не располагали от слова совсем. Он это понимал. – Сергей, – ученый опустился на стул и пристально посмотрел ему в глаза впервые за все время с начала разговора, – пойми меня правильно, пожалуйста. Я отпущу тебя, как только пойму, что ты безопасен и для себя, и для окружающих. Я не знаю тебя, – он выделил голосом это «не знаю», как очевидную истину, спорить с которой на самом деле было сложно, – но я ни секунды не жалел о том, что решил вмешаться. В мои планы не входит удерживать тебя здесь. Я просто… должен убедиться, что не совершил еще одну ошибку. Вот и все. П-3 коснулся пальцами выцветшей обложки личного дела майора Нечаева. На самом деле звучало разумно. Насколько в их ситуации это вообще возможно. – У меня нет причин вам доверять, – вздохнул он. – Как и у меня, – резонно заметил академик. – И все же я тебя отпускаю. И на этот аргумент возразить ему было нечего. П-3 молча кивнул. – Ты должен выходить на связь дважды в день. Звонком или через Правую. И тебе запрещено покидать Челомей. В остальном я не ограничиваю твои перемещения. Все – в том числе и места общего пользования для сотрудников комплекса – в твоем распоряжении. Как и бывшая квартира Нечаева, а также его сбережения. Так, что не беспокойся на счет денег – у тебя будет возможность встать на ноги. Если нужна будет помощь ты всегда сможешь связаться со мной через Правую. – Спасибо, – прохрипел П-3. – Мм… Он не был уверен, что хочет говорить об этом, но… Если все и правда так, как говорит этот человек, то П-3 обязан был объясниться за тот инцидент. – В первый день я.., – слова драли глотку не хуже гвоздей, – словом… – Это не мое дело, – резко мотнул головой Сеченов и, отпрянув от стола, добавил. – И тебе не нужно оправдываться передо мной, П-3. П-3 кивнул. Он не хотел выворачивать перед незнакомцем душу и был благодарен за возможность унести это с собой. Хотя тот наверняка обо всем догадался. Сложно было не догадаться. – Идем, – позвал мужчина, – помогу тебе собрать вещи. 2. Собирался он недолго. Вещей у него толком не было, да и те, что были он по большей части унес на себе. Балерина принесла ему новый комплект одежды на смену тому, который он про себя успел обозвать «домашним». Те же вещи, в которых он покинул Челомей в своем собственном мире, П-3 больше не видел и интересоваться их участью не стал. В этом даже было нечто символичное. В происходящее верилось с трудом. Его и правда вот так просто отпустят? В процессе недолгих сборов он то и дело бросал хмурые взгляды на дверь спальни ожидая… чего-то. И ничего не происходило. Совсем. Сеченов после разговора вернулся в свой кабинет, отправив с ним Правую, и больше не показывался. П-3 пока не решил, как ему относиться к случившемуся, но он точно знал, что не хочет об этом думать ни сейчас, ни в ближайшем будущем. Единственным его желанием в тот момент было остаться, наконец, в одиночестве. Попрощаться академик не вышел. До КУСа П-3 проводила уже ставшая привычной безликая Балерина. По пути к ним присоединилась ее сестра-близнец – такая же грациозная машина, но почему-то в короткой куртке. Именно она, по-видимому, должна была отправиться с ним. П-3 не знал, чем они отличаются, но глядя на быстро отдаляющуюся одиноко застывшую внизу фигуру Правой, ему вдруг почудилось в ее облике нечто очень… человечное. Словно машина могла быть чем-то большим чем просто сложным инструментом. Он даже для верности бросил взгляд на Левую, гордо восседавшую на соседнем сидении, и усмехнулся своим глупым мыслям. Машина и машина. Показалось. КУС летел от силы минуты три и приземлился на крыше типового здания на самой окраине платформы Челомей. По пути П-3 пялился в окно невольно сравнивая. Город с высоты ничем не отличался от такового в его родном мире – та же застройка, те же каналы и улочки, и то же величественное здание в самом сердце платформы Икар. И роботы, конечно. В «мирном» режиме. Левая покинула кабину первой. П-3 с опаской последовал за ней. В своей вселенной он сначала жил в общежитии, а затем у Сеченова. Ему, конечно, полагалась квартира, так сказать за заслуги перед отечеством, но он почти ей не пользовался, а после сбоя и вовсе не покидал апартаментов академика. Буквально. Даже в этот мир его перенесли прямо из холла треклятой башни. Вместе с машиной они поднялись на пятый этаж, где оказалось две двери ведущие в разные стороны. И судя по полимерной ленте на левой двери соседняя квартира пустовала. – Ваш ключ доступа, товарищ майор, – Балерина вытянула руку и материализовала на ладони с виду самый обыкновенный ключ от дверного замка. Он осторожно взял его, мысленно цепляясь за ощущение холода от металла, соприкасающегося с кожей. Оно было сродни якорю, удерживающему его в реальности. Не желая затягивать «прощание», П-3 вставил ключ в замочную скважину. Механизм внутри тихо щелкнул, и тяжелая дверь отварилась, впуская его внутрь. Левая было последовала за ним, но П-3 почти инстинктивно выставил вперед руку. Конечно, ему нечего было противопоставить машине в плане физической силы. И он подчиниться, если альтернатива возращение в башню, но… Он просто хотел остаться, наконец, в одиночестве. Без надзирателей, препаратов и Сеченова. – Пожалуйста, – проговорил он обращаюсь то ли к ней, то ли к академику, – я не создам вам проблем. Я просто… Машина несколько секунд стояла неподвижно, застыв в полушаге от него (и эта поза показалась ему угрожающей даже после столь невинного акта неповиновения), а затем сделала шаг назад и привычно сложила руки за спиной. Комментариев не последовало. Посчитав это дозволением П-3 скрылся в прихожей, запирая за собой дверь. Тишина пустой квартиры оглушила его. Единственным звуком в тот момент был стук его собственного сердца, которое, казалось, пытается проломить грудную клетку изнутри. П-3 сделал шаг назад не сводя взгляд с дверной ручки. Затем еще один. Он довольно быстро уперся спиной в стену и опустился на пол так и не решившись оторвать взгляд от треклятой двери. Мозг упрямо подбрасывал картинки – одна хуже другой. От мысли, что его и машину разделяет только тонкая перегородка из металла и, если академик того пожелает, его вновь приволокут к нему в течение смешных пяти минут, бросало в дрожь. И все же… Он один. Наконец-то. Спустя столько лет. Его больше не станут… П-3 прикрыл глаза, вжимаясь затылком в стену, и медленно досчитал до десяти. Под веками нестерпимо жгло. В дверь вопреки его иррациональным страхам никто ломиться не стал. Мысли путались. Накатившая волна облегчения отступила, оставив после себя чудовищную усталость, но спустя несколько долгих минут, он все же заставил себя подняться и, неловко покачнувшись из-за внезапной слабости в ногах, отправится осматривать «свой» новый дом. Квартира оказалась вполне обычной. Две комнаты, кухня, коридор и небольшая прихожая. И в отличие от таковой в его родном мире та была явно обжитой. Здесь именно жили, а не приходили изредка ночевать, когда удавалось выкроить время. Он прошелся по комнатам, касаясь пальцами ничего не значащих для него безделушек, расставленных то там, то тут. Маленькие фарфоровые статуэтки (явно признак женской руки), посуда в секрете, простые памятные вещи вроде магнитов на холодильнике, а еще фотографии. Этого добра здесь было в избытке. Его взгляд зацепился за одну из них. Она стояла обособленно от остальных на журнальном столике рядом с диваном, обрамленная в простую темную рамку. П-3 взял ее в руки, чтобы лучше рассмотреть. С фотографии на него смотрели трое: он сам (жутко, если вдуматься), товарищ Сеченов по правую руку от него и Екатерина Муравьева в простом, но красивом белом платье. Свадьба. Он не ошибся. Нечаев был женат. П-3 поджал губы и вернул фотографию на место, опустив изображением вниз. Закончив осмотр своего временного (как он надеялся) пристанища, П-3 опустился на диван и устало прикрыл глаза, вслушиваясь в тишину своей-чужой квартиры и медленно выдыхая. Раньше он запрещал себе думать о будущем, потому что это не приносило ничего кроме боли, но теперь… Теперь он здесь. Его отпустили. Действительно отпустили. И он вдруг осознал, что понятия не имеет, что ему делать со своей вновь обретенной жизнью. 3. – И ты его вот так просто отпустил? – поинтересовался Харитон, выражая скепсис всем своим видом. – А что мне оставалось? – бесцветно отозвался Сеченов. Харитон Родионович поджал бескровные губы. Три рюмки коньяка в нем отчаянно желали высказаться, но что-то в надломленном изгибе плеч человека напротив, его остановило и профессор пусть и с трудом, но сдержался. – Что ты собираешься делать теперь? – осторожно спросил Захаров, вновь наполняя свою рюмку. – Нельзя же просто взять и отпустить его на все четыре стороны, Дим. – Об этом речь и не идет, – понуро кивнул академик. – По крайней мере не сейчас, а потом… Будет потом. Этот мир значительно отличается от его собственного и П-3 нужно время чтобы привыкнуть. К своей рюмке Сеченов едва притронулся. Он пить не любил и не умел, но сейчас ему похоже просто не хотелось оставаться в одиночестве – Он как-то объяснил тот... инцидент? Сеченов закрыл глаза. Его пальцы на мгновение замерли на матовой поверхности фотографии – той при взгляде на которую его взгляд всегда неуловимо менялся, становясь тяжелым и задумчивым. На ней Сеченов улыбался и так и не скажешь со стороны, что улыбался он тогда с разбитым сердцем. – Он пытался, – уронил академик, – но я не стал слушать. То, что с ним делали… То, что я с ним делал… – Это был не ты! – рыкнул неожиданно для самого себя Захаров. – Неважно. Пусть для него я буду лишь названным отцом человека, чье место ему предстоит занять. Так будет лучше. Для всех. Харитон Родионович опрокинул в себе очередную рюмку. – Дима, – хрипло проговорил он, – П-3 не идиот. Сейчас он ошарашен произошедшим, но рано или поздно возникнут закономерные вопросы… Сеченов шумно выдохнул. – Я не хочу сейчас об этом думать, – осадил он. Сеченов перевернул страницу альбома слишком резко, словно улыбающийся с фотографии Нечаев причинял ему боль. Впрочем, наверняка, так и было. И профессор хотел бы ему помочь, но не знал как. – Это тяжело, Харитон, – признался тот вдруг. – Когда человек которого ты любил вдруг становиться для тебя холодным незнакомцем. – Все наладиться, Дим, – произнес Захаров, хотя хотел сказать совсем не это. – Вот увидишь… Сеченов только пожал плечами. 4. Всю ночь и весь следующий день П-3 проспал, кутаясь в колючий шерстяной плед словно в кокон и это импровизированное убежище защитило его даже от кошмаров ведь снилось ему всякая бессвязная дурь, а еще переливающееся всеми цветами радуги мерцание. Из теплых объятий забытия его выдернула трель дверного звонка. П-3 подскочил на месте с бешено колотящимся сердцем, силясь понять, где он вообще находиться. Трель повторилась – на сей раз настойчивее. Он поднялся, попутно выпутываясь из пледа и лихорадочно ища глазами часы. Восемь вечера. Того дня или..? Сеченов. Он должен был с ним связаться. Они так условились. Он снова облажался. Паника тут же сдавила горло. На негнущихся ногах П-3 приблизился ко входной двери. Воображение рисовало сценарии – один хуже другого. Если он не способен соблюдать даже такую простую условность, как выходить на связь раз в сутки, то академик возможно решит, что его стоит вернуть в башню и изолировать. Снова четыре стены, снова транквилизатор. Снова… Он открыл дверь с четким ощущением, что сердце рухнуло куда-то вниз и там навсегда и останется. На пороге его встретила Балерина. Правая. В руках она держала закрытые контейнеры с неизвестным содержимым. П-3 сглотнул ставшую вдруг вязкой слюну и в тишине коридора этот звук показался ему невероятно громким. – Простите, – прохрипел он, – я… Я просто спал. Не хотел доставлять вам неудобства. Этого больше не повториться. Балерина ничего не ответила. Она словно подвисла на несколько секунд, а затем протянула ему контейнеры. П-3 ничего не оставалось кроме как забрать их. Так ничего и не сказав машина развернулась и направилась прочь. Он проводил ее удаляющуюся спину изумленным взглядом и только закрыв за собой дверь П-3 позволил себе выдохнуть. Похоже этот промах ему простили. Контейнеры он отнес на кухню. Раз академик посчитал, что ему необходимо их содержимое не стоило пренебрегать его расположением. Три одинаковых полимерных контейнера с плотной светонепроницаемой крышкой. Никаких догадок о возможном содержимом у П-3 не была, поэтому два он отложил в сторону, а третий осторожно вскрыл. Увиденное… изумило. В них оказалась еда. П-3 опустился на стул, запустив пальцы в растрепанные со сна волосы, и задушено рассмеялся. Это что такая… забота? Последний раз он ел почти сутки назад, а потом он просто об этом не думал слишком погруженный в свои переживания. Зато академик подумал. И не просто подумал, но и воплотил в жизнь. П-3 почувствовал благодарность вперемешку с чувством жгучего стыда. Он же не ребенок в самом деле и в состоянии позаботиться о себе сам. Еда оказалась вкусной. Простой по-столовски – но вкусной. Наверняка готовили для сотрудников где-то при комплексе. Покончив с ужином и убрав два других контейнера в холодильник, П-3 отправился на поиски чего-то, что помогло бы ему впредь не допускать таких глупых промахов. «Груша» обнаружилась на столе в маленькой комнате. Распознав его биометрические параметры аппарат ожил, предоставив ему доступ к интерфейсу, который оказался почти пуст за исключением одного единственного текстового сообщения. Смахнув по экрану в сторону, П-3 прочитал: «Правая передала мне твое сообщение, П-3. Не стану говорить, что понимаю, что ты сейчас чувствуешь, но ты наверняка потерян и твое нежелание контактировать с миром объяснимо. Тебе нужно время. Используй для связи этот канал.PS: тебе будут доставлять еду из столовой при комплексе. Сеченов Д.С.» П-3 крепко зажмурился. Происходящее напоминало сюрреалистичный бред. Колеблясь с минуту, он все же отправил в ответ короткое: «Спасибо.» И поспешил покинуть комнату. Ощущение чужого присутствия иглами впивалось в кожу хотя скорее всего это была лишь игра его воспаленного воображения. 5. Первую неделю П-3 в приступе параноидального бреда подпирал дверную ручку спинкой стула (будто это могло стать для робота существенной преградой) и плотно зашторивал окна, прячась от невидимых наблюдателей, которые скорее всего существовали лишь в его голове. Это было глупо. Он понимал, но только из раза в раз совершая этот идиотский ритуал П-3 с трудом, но засыпал, а не ворочался всю ночь с боку на бок в тревожном ожидании неизвестно чего. А еще вернулись они – сны. Транквилизатор, которым его поначалу пичкал академик, похоже вымылся из крови окончательно, и теперь П-3 снова снилась вязкая, душащая муть, отзывающаяся внизу живота липким возбуждением от которого приходилось избавляться содрогаясь от отвращения к себе. Отвратительно если вдуматься, но объяснимо. Во снах он неизменно ощущал властную руку на шее, а после пробуждения долго приходил в себя, стоя под горячим душем и пялясь на черноту слива по доброму часу. Вода всегда помогала. Давала кратковременную иллюзию того, что он не испачкан изнутри. Будто все то, что творил с ним тот человек (и во сне, и наяву) вообще можно смыть. После очередного пробуждения в холодном поту с загнанно колотящимся о ребра сердцем, он даже малодушно подумывал попросить академика вернуть транквилизатор, но позже отказался от этой идеи. Он заставлял себя тренироваться. Еще один вид досуга, который всегда помогал отключить голову и справиться… со всем. Пара гантелей, найденных им в углу комнаты на второй или третий день, и пол отлично подходили для этих целей. В комплексе вероятно был спортивный зал для сотрудников, но выбираться из относительно безопасного пристанища ему пока не хотелось. Оставшееся же время П-3 посвящал изучению личного дела майора Нечаева. В первый день он небрежно бросил его на стол в маленькой комнате, так и не найдя тогда в себе сил взяться за чтение. И положа руку на сердце и сейчас это давалось ему с трудом. Читать о самом себе было странно, но еще более странным было подмечать различия между своей и чужой жизнью, которая была так похожа на его собственную поначалу, а затем вдруг резко свернула в ином направлении. И причиной тому была она – Екатерина Нечаева. В его родном мире Екатерина погибла, так и не дождавшись лекарства от Коричневой чумы. Он совсем не знал ее. Они виделись от силы пару раз на отборе в ряды добровольцев на испытание вакцины, а затем в исследовательском центре при НИИ «Мозга», где разместили их, и рабочую группу ученых. Когда по комплексу прокатилась весть о ее смерти он не испытал по этому поводу ровным счетом ничего. Ему было жаль ее, разумеется, но не больше. Все они шли сюда с мыслью о возможной скорой гибели и среди добровольцев смерти случались с завидной регулярностью так что в какой-то момент даже стали привычными. Но был и тот по кому смерть девушки ударила особенно сильно. Убитая горем мать Екатерины, явилась по душу Сеченова бросаясь обвинениями и проклятиями, а П-3 вместе с тогда уже зараженным профессором Захаровым стали невольными свидетелей этой душераздирающей сцены. Он хорошо помнил тот день. Академик молча стоял, придерживая обезумевшую от горя женщину за плечи. КГБшник хотел было вмешаться, но Сеченов жестом остановил его, и продолжил стоять и слушать пока проклятия не иссякли, сменившись отчаянным воем. И П-3 хотел уйти, но не смог заставить себя ведь в тот момент выглядел ученый так, словно это его ребенка унесла страшная болезнь, а он ничего не смог с этим сделать. «Вы сделали все, что могли, Дмитрий Сергеевич», – сказал ему П-3 на следующем осмотре. Академик тогда взглянул на него странно, но так ничего и не ответил. Только опущенные плечи чуть распрямились, словно ему нужно было услышать это хоть от кого-то. И в тот момент в груди П-3 зародилось нечто большее чем просто уважение, ведь этот человек нес на себе бремя чужих надежд и разочарований, продолжая при этом молча выполнять свою работу. И как позже признался ему сам академик это было взаимно. В этом мире Екатерина умерла много позже, уже будучи не Муравьевой, а Нечаевой. П-3 долго рассматривал ее фотографию. Красивая, статная. Судя по вырезкам из протоколов переговоров между членами отряда Аргентум еще и веселая. Ему даже стало жаль, что он не успел ее узнать. Возможно, тогда все сложилось бы для него иначе. Удивительно, как один человек мог так изменить судьбу стольких людей. П-3 не знал ее, но вдруг подумал, что хотел бы узнать. Еще пару дней он потратил, перебирая вещи. Большую часть он оставил. Только фотографии убрал с глаз долой, чтобы не напоминали лишний раз о том, что все это принадлежит не ему, а кому-то кем он не являлся несмотря на поразительное внешнее сходство. Кому-то ради кого были поломаны законы вселенной, а он сам оказался в чужом-своем мире из-за отцовской привязанности гения к названному сыну, тогда как сам он даже сыном ни родным, ни названным никогда не был. П-3 понятия не имел, что ему делать дальше. Он с опаской думал чего хочет от него Сеченов. Ждет ли тот от него… благодарности? Возможно, он хотел бы, чтобы П-3 занял место погибшего. Или же просто считал минуты до того момента, когда сможет отпустить его на все четыре стороны и вздохнуть с облегчением ведь напоминание о погибшем «сыне», наконец, исчезнет с глаз долой. И если Сеченов будет доволен его поведением, то вскоре возможно ему позволят покинуть Предприятие и тогда П-3 сможет затеряться в толпе миллионов советских граждан, найдет обычную работу и… Что дальше? Он не знал. Дважды в день он отправлял академику одно и то же сообщения и выдыхал с облегчением из раза в раз не получая ответа. И его это устраивало. Он пока не был готов снова взаимодействовать с ним лично, ни коим образом. Пусть разумом П-3 понимал, что это кто-то другой, но фантомное ощущение безысходности, впивающееся в сердце при любом напоминании о том человеке, никуда не делось. К концу третьей недели своей добровольной изоляции П-3 почувствовал робкое желание выбраться из четырех стен, что и сделал, кутаясь в кожаную куртку и нацепив на всякий случай какой-то дурацкий кожаный берет. Суббота для позднего октября выдалась солнечной. По-утреннему прозрачный воздух наполнял запах прелой листвы. П-3 вдохнул глубоко и медленно выдохнул, задерживая дыхание до легкого жжения под ребрами. Он вдруг впервые за очень долгое время почувствовал себя живым. Опавшие листья шуршали под ногами при каждом шаге и его разум зацепился за этот звук, толкая П-3 вперед в сторону парковой части города. Отовсюду доносились голоса детей и взрослых. Люди наводнившее улицы не обращали на него никакого внимания. Для них был он лишь угрюмым незнакомцем, а не предателем родины и несостоявшимся убийцей товарища Сеченова. П-3 еще немного побродил вдоль канала, покормил уток любезно предложенным Терешковой зерном и устроился на лавочке под деревом с раскидистой, но уже поредевшей кроной. Он бросил короткий взгляд на главное здание комплекса, которое было хорошо видно из любой точки платформы Икар. В его родном мире это место было для него тюрьмой в течение невыносимо долгих пяти лет и он, положа руку на сердце, уже не рассчитывал покинуть его иначе кроме как умерев. Он даже успел забыть, как ощущается ветер в волосах и сырость осени ведь почти не выходил на улицу, довольствуюясь лишь панорамными окнами и облаками за ними. Все его существование было сосредоточено в руках академика. – Жив значит, – прозвучало вдруг с справа и П-3, вздрогнув, обернулся. На скамейку рядом с ним бесцеремонно опустилась сухая женщина преклонных лет. П-3 узнал ее. Он открыл рот желая что-то сказать, но так и не нашелся с подходящими словами и потому, поджав губы, перевел взгляд обратно на канал. – Так и будешь молчать? – укоризненно произнесла женщина. – Не знаю, что должен сказать, – честно ответил П-3 и, помолчав еще немного, все же добавил. – Я сожалею. Женщина не удостоила его ответом и тоже перевела взгляд на воду. Несколько минут они просидели в тишине. – Ты ее совсем не помнишь? – спросила она вдруг тихо и как-то надломлено. П-3 прикрыл глаза и мотнул головой. Спрашивать откуда Муравьевой известно, что он «потерял память» П-3 не стал. – Он спасал своего ребенка, – произнесла женщина кривясь. – Я поступила бы точно так же, но… Я не могу простить его за то, что ты сидишь здесь, дышишь. Строишь планы на будущее и даже не помнишь ее. Катеньку мою не помнишь, гаденыш! Пытался ли он ей помочь или бросил ради… тебя. И от черной ненависти в ее голосе сделалось не по себе. П-3 хотел бы возразить, сказав, что она не права, но задумавшись понял, что не знает ответа на ее вопрос. Вместо этого он заглянул женщине в глаза и произнес слова, в которые, к своему изумлению, в ту же секунду поверил: – Думаю он сделал все, что мог. Муравьева не ответила. Только лицо закрыла ладонями в немой скорби, да так и осталась сидеть рядом с ним в тишине.