В каждом из существующих миров...

1. Харитон Родионович Захаров покинул лабораторный комплекс в компании своей ученицы Филатовой, когда первые робкие лучи солнца уже окрасили стеклянные стены оранжереи яркими всполохами. Лариса в тот момент мечтала только о двух вещах: еде и сладком крепком чае. Оранжерея служила сотрудникам комплекса и местом отдыха, и переходной зоной между разными корпусами. Харитон Родионович со вчерашнего вечера пребывал в наисквернейшем расположении духа. Он не любил тратить время в пустую, но по глупому стечению обстоятельств и халатному отношению к работе некоторых не очень приятных им обоим личностей, именно этим они всю ночь и занимались. По шее получили все, включая саму Филатову, ведь звание любимой ученицы не освобождало от ответственности, а скорее напротив задирало планку вдвое, поэтому среди сотрудников комплекса ходили споры – дар это или проклятие, быть у профессора Захарова в любимчиках? Захаров, очевидно, собирался выпить кофе, такого крепкого что от одного его вида у Филатовой зубы сводило, и вернуться обратно разгребать то, что наворотили за ночь эти деятели. Понурая Лариса семенила рядом, едва поспевая за размашистым шагом наставника. Она понимала, что не покинет лабораторию пока Захаров не смилостивиться, а когда это будет тут уж одному богу известно, в которого Лариса, как советский гражданин и ученый, разумеется, не верила. Сейчас же она намеривалась съесть столько бутербродов сколько сможет, потому что ни еды, ни отдыха в обозримом будущем не предвиделось. Такова цена. Хочешь учиться у лучших – будь готов мириться с их причудами. От незавидной участи ее спас телефонный звонок. Захаров уже успел отхлебнуть свой кофе, когда устройство, закрепленное за его правым ухом, сверкнуло глазком-индикатором. Профессор нахмурился. – Слушаю, – прогудел он, размешивая в чашке несуществующий сахар и глядя прямо перед собой. Филатова заинтересованно подняла взгляд, но тот жестом дал ей понять, что это не касается их работы и она тут же потеряла всякий интерес, сосредоточившись на еде в своей тарелке. И чуть не поперхнулась, потому что наставник резко поднялся на ноги, отчего перевернувшийся стул грохнул об плиточный пол. Голоса вокруг стихли. Немногочисленные посетители кафетерия обратили на них свои изумленные взгляды. Захаров тяжело оперся ладонями о стол и глядя прямо перед собой гневно пророкотал: – Ты сделал… что?! 2. Харитон Родионович Захаров всегда знал, что его дорогой друг мыслит исключительно большими категориями. Ведь если мечтать — то о звездах. Если наука — то в масштабах целой страны. А если любить — то вопреки логике, здравому смыслу и даже законам собственного государства. О том, что Сеченов испытывает к майору Нечаеву отнюдь не отцовские, а крайне противоречивые и в прямом смысле нездоровые чувства, Харитон Родионович начал догадываться далеко не сразу. Сеченов хорошо справлялся с ролью отцовской фигуры. Настолько хорошо, что в какой-то момент профессору показалось, что тот смог обмануть не только всех вокруг, но и самого себя. На свадьбе Нечаева Сеченов, выступающий свидетелем со стороны жениха, широко улыбался и, со стороны казалось, был за названного сына искренне рад. Так и не скажешь, что улыбался он тогда с разбитым сердцем. Захаров никогда не замечал за ним каких-то таких наклонностей. До определенного момента Сеченова в равной степени не интересовали ни мужчины, ни женщины. Захаров даже полагал, что тому все это попросту не нужно. В отличие от самого профессора Сеченов даже женат никогда не был, хотя заинтересованные дамы крутились вокруг него всегда. Однажды во время откровенного (и совсем немного пьяного) разговора тот признался, что интересовался темой секса только по молодости, но уже тогда процесс казался ему механическим и скучным. Он пытался, конечно, но никаких эмоций, как признался сам Дима, он тогда не испытывал. В конечном счете Сеченов попросту бросил попытки и с головой погрузился в единственную свою любовь — работу. И так продолжалось вплоть до появления в его жизни майора Нечаева. Дима, как-то смущенно признался, что ненавидит себя за эти чувства. Сеченов его любил. Именно любил. По-другому назвать это язык бы не повернулся даже у такого циника, как профессор Захаров. Харитон гадал — смог бы он сам любить так же? Безответно, обреченно, довольствуясь всю жизнь лишь наблюдением. И ведь не отослал же тот Нечаева, смирился и принял ситуацию без заламывания рук и сцен. Но всю глубину чужих чувств Захаров осознал только когда последнего не стало. Сеченов словно умер вместе с ним — там, в Болгарии — оставив на бренной земле лишь пустую оболочку, которая по инерции совершает движения ради создания видимости жизни — такой же пустой и бессмысленной. От Нечаева остался лишь обожженный кусок плоти, который даже отскрести от покореженного каркаса машины не смогли. Хоронили пустой гроб. И Дима, словно вобрал в себя эту пустоту. Эту смерть, после которой не осталось даже тела, чтобы достойно проститься. Харитон боялся, что проклятый Нечаев заберет с собой в могилу и его друга — не метафорически, а вполне реально. В первые дни он почти с маниакальной педантичностью следил, что Сеченов хоть иногда ел и спал, крутился рядом с ним используя любой даже самый абсурдный предлог. Он боялся упустить момент, когда пустота попытается заглотить того целиком. Завладеть тем, что осталось от человека, которым когда-то был его лучший друг, и похоронить его под пеплом скорби вместе с таким же пустым гробом Нечаева. Когда он узнал о «Зеркале» то не слишком то удивился. Это было в духе его друга. Пусть подобного он и не ожидал, но все же это показалось ему неплохой альтернативой. После смерти Плутония Сеченов будто погас и Захаров опасался, что это навсегда. И если наблюдение за другими мирами давало тому опору, что ж… Так тому и быть. Сеченов максималист в некоторой степени, но все же не сумасшедший. Или по крайней мере Захаров в глубине души на это надеялся… …до сегодняшнего утра. Прежде чем вести профессора к «гостю», академик вкратце обрисовал ему ситуацию. И с каждым произнесенным словом ком распирал горло изнутри все сильнее. Самоубийство. Нечаев. Это не укладывалось в голове. Их неуемно жизнерадостный (иногда просто до зубного скрежета), простоватый в общении и бескомпромиссно честный Нечаев. Мальчишка, которого Сеченов вытащил с того света после ранения и взял под крыло, и к которому тут же проникся симпатией весь научный состав НИИ «Мозга». Включая самого Захарова. Невозможно было не проникнуться, ведь: «Провремся, Катюш!» — улыбался он будущей жене, когда казалось, что шансов на создание вакцины уже нет. «Вы же умный, Дмитрий Сергеевич! Придумаете, что-нибудь! А если и нет, так это честь — за родину жизнь отдать!» — подбадривал он Сеченова, когда сам уже едва мог стоять на ногах. «Вы позаботьтесь о них, товарищ Захаров… У меня кроме них, никого не осталось», — хрипло просил Нечаев, пока профессор готовился ввести ему последнюю дозу вакцины. Положа руку на сердце, уже не веря в успех. Этот человек был бледной тенью их Нечаева. Оболочка, за фасадом которой скрывалось нечто, чему Захаров пока опасался дать определение. Осунувшееся лицо, бледные острые скулы и пустой, абсолютно безразличный ко всему взгляд. Таким он показался профессору в первое мгновение. Человек сидел абсолютно неподвижно, опустив взгляд на свои ладони. Как восковая фигура. Или хуже… Как пациент в кататонии. И только грудная клетка едва вздымалась при дыхании, медленном и будто насильственном, словно тот заставлял себя делать вдохи, как можно менее заметными. От яркого контраста между этим существом и привычным образом майора Нечаева, так некстати всплывшем на поверхность из омута воспоминаний, сделалось совсем уж не по себе. Захаров кашлянул в кулак, красноречиво взглянув на застывшего в полуметре Сеченова, но тот оставил выпад без внимания. Профессор и не помнил, когда последний раз видел друга таким — напуганным и абсолютно потерянным. Он вздохнул, подтягивая к себе стул: От звука трения деревянных ножек об пол плечи «гостя» едва заметно вздрогнули, но и только. — Ты помнишь свое имя? — осторожно спросил Захаров. — П-3, — отозвался мужчина. — Имя, а не позывной, — уточнил профессор. — П-3, — повторил, ни секунды не колеблясь человек, который несмотря на поразительное внешнее сходство с майором Нечаевым, очевидно им не являлся. Харитон перевел хмурый взгляд на Сеченова. Тот опустился в кресло неподалеку и едва заметно кивнул, отвечая на немой вопрос — да. П-3 был таким и до транквилизатора.Нестабилен. Очень подходящее слово для того, кто сначала пытался себя убить, а потом от безысходности предлагал свое тело, чтобы… что? Блять. Паскудно. Очень паскудно, если вдуматься. И положа руку на сердце, Харитон Родионович не хотел знать, что с ним делали. — Сергей, — подал голос академик и от Захарова не укрылось, как плечи П-3 едва заметно вздрогнули, – посмотри на меня, пожалуйста… П-3 подчинился. — Ты помнишь, что произошло? — мягко начал Сеченов. Тот медленно кивнул. — Хорошо, — вздохнул академик, как собираясь с мыслями, — тогда… Ты понимаешь, где ты сейчас находишься? — Я., — П-3 бегло окинул взглядом комнату, — не знаю. Простите, Дмитрий Сергеевич. Он снова опустил взгляд на свои ладони, сжимая в пальцах грубую ткань пледа. Его лицо приобрело нечитаемое выражение, застывшее маской деланного безразличия к собственной судьбе и всему вокруг, и только подрагивающие в бледном утреннем свете зрачки — широкие, почти во всю радужку — выдавали его истинные чувства. Страх — догадался Харитон Родионович. И боялся тот именно Сеченова. — Дима, — обернулся Захаров, — выйди-ка… Сеченов в изумлении уставился на него. Профессор красноречиво скосил взгляд на дверь, поджав губы. — Иди, — с нажимом повторил Захаров. Сеченов в бессилии бросил взгляд сначала на П-3, потом на Захарова и, пусть и нехотя, но подчинился. Когда за другом захлопнулась дверь, Захаров стянул с носа массивные очки и распер пальцами уставшие глаза. На самом деле у него не было никакого конкретного плана, и он понятия не имел, что ему с этими двумя делать. Если на Сеченова у него еще были рычаги воздействия, то вот с П-3 дела обстояли на порядок хуже. В конце концов он решил, что честность, в сложившихся обстоятельствах, лучшая политика. — Нас не представили толком, — начал он, чувствуя на себе настороженный взгляд. — Харитон Родионович Захаров. — Захаров мертв, — твердо возразил П-3. Захаров мрачно хмыкнул. Знать о том, что теоретически в огромном множестве вселенных ты сам можешь быть мертв, оказалось не слишком приятно. — Мы в твоем мире похоже были знакомы, — заключил профессор. — Так… Давай-ка проясним ситуацию, чтобы я был уверен, что мы правильно понимает друг друга. Я — Харитон Родионович Захаров. И как видишь я жив и, не считая сколиоза, вполне себе здоров. Ты совсем не помнишь, как здесь оказался? П-3 плотно сомкнул губы и едва заметно мотнул головой. — Тогда., — профессор, сложив пальцы в замок, упираясь локтями в колени. — Что последнее ты помнишь? — Мерцание, — уронил П-3, хмурясь. — Я думал, что мне мерещится. Очнулся уже здесь и… Захаров остановил его речь жестом. — Мерцание, — уцепился профессор за это не совсем верное, но выразительное определение, — или «свечение Сеченова» — это физический феномен, возникающий в процессе расслоения пространства-времени при открытии окна между параллельными мирами. Ты сейчас находишься в одном из таких миров. П-3 моргнул. Затем еще раз. — Бред, — он зажмурился, выдыхая. Его мелко затрясло. Захаров осторожно коснулся его плеча, но П-3 будто этого не заметил. — Наш Сеченов спас тебя, — продолжил осторожно профессор. — И он не тот, за кого ты его принял, когда очнулся. И я не тот Харитон Захаров, которого ты знал в своем мире. — Я., — прохрипел П-3 и профессору даже показалось, что вот он проблеск осознания, но нет, — не знаю, что вы хотите от меня услышать. Захаров убрал руку с плеча мужчины. Профессор попытался улыбнуться, но вышло неискренне, и он оставил эту затею. — Никто здесь не пытается тебе навредить, П-3, — заключил он, возвращая на место привычные массивные очки. — Я просто хочу, чтобы ты понимал, что происходит и делал глупостей. На этот раз П-3 ничего не ответил, возвращаясь в состояние полной отрешенности. — Тебе нужно отдохнуть, — заключил профессор. — Останешься на какое-то время здесь, а потом решим, что с тобой делать. Захаров поднялся на ноги и не оборачиваясь покинул спальню. Он сегодня напьется. До пляшущих чертей перед глазами. 3. Сеченов ждал в коридоре, прислонившись спиной к ближайшей стене. Руки все еще подрагивали от переизбытка адреналина, но в целом его разум прояснился и теперь в голову лезли закономерные вопросы. Что делать с П-3? Как объяснить воскрешение мертвого товарища личному составу Аргентума? Как сам П-3 отнесется к предложению остаться в этом мире? Виски сдавило болью, и академик прикрыл глаза. Он пока еще не пришел к полному принятию случившегося и временами ему иррационально казалось, что стоит на мгновение упустить того из виду, и мираж рассеется, как очередная чужая жизнь в мерцании изломанного пространства. Положа руку на сердце, он понятия не имел, что делать дальше. Принимая судьбоносное во всех смыслах решение, Сеченов не думал о том, как будет объяснять все это другому Нечаеву. Он даже не был уверен, что в тот момент видел разницу между его Сергеем Нечаевым и тем, кто в последствии назовет себя П-3, и будет смотреть на него с таким ужасом в глазах, что сердце при воспоминании об этом болезненно сжималось. Он оказался попросту не готов к тому, с чем столкнулся. Придется объясняться — рано или поздно. И простым этот разговор точно не будет. Он малодушно полагал, что сможет придерживаться своей привычной стратегии. Роль названного отца могла сыграть ему на руку и сейчас. Об истинных причинах создания «Зеркала» и его личном помешательстве П-3 знать вовсе не обязательно. Но все его робкие надежды на простое решение с грохотом рухнули в тот момент, когда этот Нечаев в очевидном намерении прижался щекой к его бедру. Пересматривая запись с сенсоров Правой, академик сложил для себя пазл окончательно: попытка самоубийства, странное поведение и хриплое «нет, пожалуйста» стоило Правой упомянуть его имя. П-3 был жертвой насилия. Очевидно, сексуального в том числе. Могло ли быть так, что именно Сеченов из другой вселенной сотворил это с ним.? При одной мысли о подобном внутренности скручивало в узел. Сеченов коснулся горла в попытке унять подступающую тошноту и медленно выдохнул. Что должно было случиться в том безумном мире, чтобы он сотворил нечто подобное с Нечаевым. Да с кем угодно! Академик, конечно, не считал себя святым, но верил, что ему при любых обстоятельствах удастся оставаться если не хорошим в традиционном понимании этого слова, то по крайней мере человеком. Он и правда мог быть таким чудовищем? И все же… Сеченов ни минуты не жалел о содеянном. Сергей — жив. Остальное решаемо. Вторую дозу транквилизатора академик сжимал в руке и планировал воспользоваться ей сразу, как только Захаров покинет спальню. Ему претила мысль, что он делает это против воли П-3, но состояние последнего его откровенно пугало, и Сеченов справедливо опасался повторной попытки суицида. Транквилизатор — меньшее зло. Пока тот не привыкнет и не поймет, что все закончилось. Пока не начнет ему доверять. Спустя несколько минут, показавшихся академику вечностью, дверь приоткрылась и из спальни вышел мрачный Харитон. Он осторожно прикрыл за собой дверь и смерил друга хмурым взглядом: — И что ты намерен с ним делать? — поинтересовался Захаров. — Не знаю, — честно ответил академик. — Дима, ты же отдаешь себе отчет в том, что это не тот человек, которого мы знали? — прищурился профессор, сжимая ладони в кулаки. — Разумеется, — кивнул Сеченов. — Я не идиот, Тош. — Я начинаю в этом сомневаться, — скорее устало, чем зло отозвался Захаров. — Ладно. Отпускать его на все четыре стороны в таком состоянии все равно нельзя, так что придется тебе потесниться. Сеченов слабо кивнул. — И Правая пусть ни на шаг от него не отходит, — добавил профессор. Захаров, разумеется, был прав и в этом. Они ведь совсем не знали этого Нечаева, если вдуматься. Сеченов сделал выводы лишь на основании своих воспоминаний о человеке, которого любил, но как справедливо заметил профессор — П-3 этим человеком не являлся. Сеченов неосознанно сжал в ладони инжектор и отмахнулся от этих мыслей — о дальнейшей судьбе П-3 думать пока рано. Сейчас главное, чтобы он снова не попытался этот мир несвоевременно покинуть. Захаров покачал головой, очевидно удерживаясь от причитаний на тему лишь титаническим усилием воли, и поспешил оставить его одного, сославшись на работу. Академик же вернулся в гостевую спальню, чтобы сделать П-3 вторую инъекцию транквилизатора. Нечаев было вскинул на него настороженный взгляд, но затем, как опомнившись, вновь уставился на свои руки. Сеченов медленно приблизился и опустился на край постели. — Все хорошо, — напомнил Сеченов то ли себе, то ли ему. — Я хочу помочь. Взгляд Нечаева метнулся к инжектору в его ладони. — Я уже вводил его пока ты спал, — пояснил Сеченов. — Твое состояние все еще нестабильно. Тебе нужно отдохнуть. П-3 покорно протянул ему руку. В каждом его движении читалось заученное смирение. Академик осторожно обхватил ладонью чужое запястье. В стали глаз напротив на мгновение вспыхнула паника, но также быстро погасла, как и любые другие проблески эмоций. С тихим шипением инжектора сознание снова оставило Нечаева и тот провалился в глубокий медикаментозный сон. Академик еще некоторое время сидел, неподвижно несильно сжимая в ладони его запястье. Под пальцами ровно бился чужой пульс, и он цеплялся за это ощущение, как утопающий за спасательный круг, глядя на незнакомца, который был Сергеем Нечаевым, но почему-то представлялся именем П-3. Он скосил взгляд на застывшую в полуметре от изголовья кровати Правую. — Мы должны ему помочь, Катя. Пока не знаю как, но… Возможно мне удастся спасти хотя бы одного Сергея Нечаева? Балерина предсказуемо не ответила.